Факелы на зиккуратах

Несмотря на то, что госпожа Оппенгейм производила впечатление черствой и несгибаемой особы, Фабиан почти не удивился, когда она взялась с девичьим энтузиазмом организовывать бал в честь помолвки своей дочери. Именно бал. И именно в честь помолвки. Оба этих события были старомодными. Балы в Консулате устраивались, но больше с целью собрать средства на благотворительные цели сомнительной ценности или ради продвижения какой-нибудь арт-конторы в кругу избранных. Помолвки были модными пару десятилетий назад, во времена молодой Республики, но это и объяснимо было: юное государство, ребенок еще, обнаружило гардероб со старыми одеждами и примеривало их одну за одной. Общество поиграло в традиции, поиграло в пассионарность, поиграло в эклектизм; от помолвок отказалась аристократия – семьи со значительным «ваан» перед имени; от помолвок отказались просто очень богатые семьи – с похожими фамилиями, но без многозначительного «ваан»; эту традицию перехватил средний класс, но и ему она показалась скучной, и пышное празднование помолвок сошло на нет. Сама гражданская суть сохранилась: с подписанием брачных обязательств, с некоторыми правами и обязанностями друг перед другом, но правовые последствия нарушения договора были незначительными. Общество порицало, да. Но общество порицало любые ошибки, любые faux pas, ему только волю дай. Обычай же пышно праздновать помолвки мирно помер давным давно, никому и в голову не приходило уделять ему слишком много внимания. А тут бал, сотни людей, требование вечерних нарядов – невероятно, решительно, дерзко, да еще консулы намеревались прибыть с семьями, дабы порадоваться за молодого коллегу. Странным образом это позволило госпоже Оппенгейм слыть оригинальной дамой, а не пронафталиненной старушкой, воплощающей лубочные представления о романтике. Валерия, погрузившаяся было в уныние, собрала всю свою решительность в кулак и отказалась от участия в организации этого трагифарса. Фабиан, унюхав энтузиазм госпожи Оппенгейм, запланировал себе дюжину командировок по Республике и за рубежом. Но стихию было невозможно остановить. Праздник не мог не состояться. Аластер был в восторге. Он искрился энтузиазмом, скупал шмотки десятками килограммов и все равно оставался неудовлетворенным, опробовал все новые прически и маникюры, словно это с ним должен был обручиться Фабиан. И резким диссонансом с ослепительной улыбкой смотрелись глаза – то с почти незаметными, то с отвратительно расширенными зрачками. Неестественно сухой коже почти не помогали самые продвинутые косметические процедуры; руки тряслись, но на все требования Фабиана прекратить жрать дурь Аластер отмахивался и громко смеялся. Он жаждал вечеринки по случаю успешного общественного четвертования холостяка Фалька ваан Равенсбурга на Оппенгеймовском балу, и он ее организовывал. Разумеется, Валерия о ней знать не знала и ни в коем случае не приглашалась. Фабиан веселился и ждал этой вечеринки с неменьшим нетерпением, особенно учитывая тот прискорбный факт, что он-то на нее поплетется после экзекуции, то есть бала и помолвки. Валерия признавалась, что с огромным удовольствием ограничилась бы мирным семейным ужином, мирным подписанием соглашения, мирной публикацией объявления в самом низу страницы на каком-нибудь проходном ресурсе, и все. Новость о ней все равно бы распространилась молниеносно. Потому что – дочь Оппенгейма, влиятельного человека, потому что дочь Оппенгейм, какой-то там родственницы ваан Содегберга, потому что Фальк ваан Равенсбург, который вполне мог оказаться десятым консулом уже к тридцати годам, а то и раньше. В пышном празднестве не было необходимости и потому, что гости наверняка жаждали бы лицезреть невесту, которая была бы утонченной, изящной, эфемерной, а не Валерией Оппенгейм. Но попробуй-ка остановить крейсер, едва ли получится; мечты о саботаже, бойкоте, побеге, смертоубийстве оставались мечтами; Валерия готовилась к ужасному и неотвратимому, завидуя Фабиану, не воспринимавшему затею всерьез. Но иногда, ненадолго и в минуты восторженной, полудетской слабости она даже была благодарна судьбе, что и ей достанется возможность почувствовать себя принцессой рядом с прекрасным принцем Фабианом. Валерия благоразумно держала эти мысли при себе; их наверняка не понял бы сам Фабиан, не одобрила бы мать и несомненно осмеяли бы особы, решившие побыть ее подружками на время этого невероятного действа. Их завелось у Валерии сразу четыре, жаждущих участвовать в подготовке, советовать парикмахера, косметолога, спортивную студию, даже клинику по скульптурологии. Встречи с ними были не особенно полезными, но болезненными оказывались практически всегда. Чем ближе приближалась экзекуция, тем более очевидным становилось, что идея с балом была хороша – она уже приносила дивиденды, и бонусов должно было оказаться еще больше. Валерия с удивлением призналась Фабиану, что у нее завелись подруги, которые непременно хотели находиться как можно ближе к невесте, мало того – даже помощь предлагали; родственники натянуто улыбались и вымучивали из себя комплименты; помолвкой интересовались даже в университете, словно это была не прелюдия к свадьбе, а сама свадьба. Валерия нервничала, злилась, Фабиан развлекался. Отчего-то недовольная, раздраженная, огрызающаяся Валерия привлекала его куда больше, чем благопристойная, скучная Оппенгейм. Поэтому он позволял ей злиться, иногда и провоцировал ее, а сам довольно посмеивался. Диалоги были однообразными: – Это пустая трата времени и денег. – На что еще их тратить, если не на такие зрелища? – Ты представляешь, как я буду выглядеть? Как лошадь в праздничной попоне. – Остальные наверняка будут походить либо на диванные подушки, либо на пуфы из исторического музея. И вообще, лошади – благородные животные. – Особенно ломовые клячи. – Посмотрим, сколько их набьется в конюшне на торжестве по случаю помолвки хорошенькой ахалтекинки. Валерия смеялась, Фабиан протягивал ей руку, она неуверенно подходила к нему. – Думаешь, это действительно нужно? – спрашивала она, кладя голову ему на плечо. – Это совершенно ненужно, более того, это не нужно никому. Но может быть приятно, эффектно. Опять же, хороший повод щелкнуть всех этих зазнаек по носу, ты так не считаешь? – терпеливо говорил Фабиан, гладя ее по волосам, легонько целуя пальцы ее рук, ласково улыбаясь. – Зачем щелкать их по носу? – обреченно отпиралась Валерия, прикрывая глаза под его ласками. – Потому что они зазнайки, – широко улыбался Фабиан. Валерия смеялась. Рядом с Фабианом, который был непоколебимо уверен в себе, в своих силах и суждениях, ей начинало казаться, что затея может выгореть. Константин Оппенгейм находил это сумасшествие, которому с завидной самоотверженностью предавалась его жена, тем, чем оно собственно и являлось – сумасшествием. Он признавался в этом с усталой обреченностью давно и неисправимо женатого человека коллегам в Магистрате, в Консулате, в Канцелярии, и – куда более осторожно – молодому и пока еще не очень опытному в семейной жизни Фабиану; в том, чтобы жаловаться ему, Оппенгейм находил особое удовольствие: Фабиан имел удовольствие лицезреть госпожу Оппенгейм, властвующую над этой стихией, он же по большому счету был виновником бедлама, в который превратился унылый дом Оппенгеймов. Фабиан смиренно сносил его жалобы, только ухмылялся и напоминал, что Велойч клялся, что не пропустит выгула такого серпентария, что Содегберг обещал непременно лично поздравить Валерию и Фабиана, что Садукис жаждал станцевать полонез с госпожой Оппенгейм. Оппенгейм задумчиво качал головой и предлагал ему еще выпить за то, чтобы все прошло гладко. Госпожа Оппенгейм милостиво позволила своему мужу и своему почти зятю свести свое участие в помолвке к присутствию. Фабиан подозревал, что тетка до такой степени упивалась возможностью размахнуться, что отчаянно не желала делиться ни граном своей власти. Он был не против, мечтал о том времени, когда сбежит с этого мероприятия к Аластеру, а от него и к Евфимии, отчего бы нет. А пока он вместе с Валерией встречал гостей, осыпал их комплиментами, лучезарно улыбался – и скучал. Эрик Велойч к веселому удивлению Фабиана явился на бал в сопровождении спутницы. Он был доволен собой, его спутница была довольна собой на два порядка больше – местечко рядом с Велойчем многого стоит; Фабиан многозначительно приподнял брови, Велойч саркастично улыбнулся и подмигнул. Валерия удивилась, что спутница Велойча с приличествующей случаю оживленностью начала выражать свой восторг от встречи с ней. – Знаете, а ведь я была уверена, что выйду замуж значительно раньше, чем Лери, – счастливо улыбаясь, пояснила она Фабиану. – Не скажу, что мы были подругами, но хорошими приятельницами – всегда. Лери, помнишь? В том проекте. Валерия с силой сжала руку Фабиана; он посмотрел на нее. – Котором, Лери, дорогая? – терпеливо спросил он. – Благотворительном. Летний лагерь для детей-сирот. Агния была одной из огранизаторш, я руководила детской группой. Агния Колмогорова. Фабиан Равенсбург. – Я счастлива наконец познакомиться с вами, – весело произнесла Агния Колмогорова, словно в пику натянутой как струна Валерии. – Господин Велойч охотно рассказывает о вас. И не только он. Мой дядя тоже. Он с восторгом рассказывает о том, как вы проходили стажировки. Вы стали для него эталоном студента. Мне иногда бывает по-детски обидно, что он всех сравнивает с вами, в том числе и меня. Надо ли пояснять, господин Второй Консул, что в его глазах я безнадежно проигрываю? – Ваши преимущества заключаются в другом, дорогая Агния, – ровно произнес Велойч. – В возможности носить бальные платья, не иначе, – ухмыльнулся Фабиан ему в лицо. Велойч скосил глаза в ее декольте. – Отличные возможности, отличная реализация, Фабиан, – снисходительно ответил Велойч. – Остается только восхититься. – На самом деле я удивительно недисциплинирована. Особенно по сравнению с вами, Фабиан, – по-лисьи склонила голову Агния. – Вы же позволите обращаться к вам по имени? Что еще любит говорить дядя. Ах, да. Что я по сути своей немного анархистка. Не могу с этим спорить. Я привношу здоровый элемент хаоса во все места, в которых появляюсь. – С этим трудно поспорить, дорогая Агния. – Усмехнулся Велойч. – Какое счастье, что у меня есть возможность списать это на творческую жилку и в любую минуту призвать людей, которые этот хаос устранят. Я боюсь, что отдалился слишком далеко от юношеского энтузиазма. Мне милей тихий вечер в обществе близких друзей. – Скорее, это характер, Эрик. Господин Содегберг не без основания зовет меня юным, но мне точно также предпочтителен тихий вечер в обществе близких друзей, – улыбнулся Фабиан, поворачиваясь к Валерии и обнимая ее. – Немудрено. После твоих бурных рабочих будней и... – Велойч замолчал, посмотрел на Валерию, склонившую голову к плечу Фабиана, на него самого,ухмыльнулся и оглядел зал. – С вашего позволения, дорогая Валерия, дорогой коллега, я поздороваюсь со знакомыми. Еще раз примите мои поздравления и пожелания всего наилучшего. Агния, ты составишь мне компанию? Или ты предпочтешь посплетничать с твоими подругами? – Я бы с таким удовольствием провела тихий вечер в твоем обществе, – тихо пробормотала Валерия. Фабиан потерся щекой о ее волосы. Он усмехнулся, немного помолчал, затем произнес: – А ты расценивай это как испытание характера. Сможешь ты преодолеть свои фобии или нет. Валерия недоверчиво посмотрела на него. Фабиан лукаво смотрел на нее. Она непроизвольно засмеялась и прижалась к нему. – У меня ужасный характер и очень агрессивные фобии, – бодро сказала она. Фабиан похлопал ее по талии. Интимный жест, много значивший для Валерии, поддержка как бы между прочим, открытое, однозначное заявление: да, мы близки. Жест заметили многие; те, кто пытался препарировать динамику их отношений не в их пользу, были вынуждены замолчать в бессильной злобе. Некоторые умиленно вздохнули. А Фабиан чувствовал себя почти удовлетворенным тем союзом, который собирался заключить с Валерией. Он приветствовал новых знакомых; Агния Колмогорова звонко смеялась в нескольких метрах от него. Фабиан скользнул взглядом по группе, в которой она стояла; Агния обернулась; Фабиан задержал на ней взгляд; она призывно вскинула голову. Фабиан перевел взгляд на своего собеседника и вежливо улыбнулся ему, механически отмечая, что эта Колмогорова, как ее там, Аглая, Агния, еще как, смогла бы без подготовки сыграть даму полусвета, что она очень любила находиться в центре внимания и делает все для этого возможное и, кажется, сердится на Валерию, практически не прикладывающую усилий и все равно привлекающую к себе взгляды. Валерия положила руку ему на талию. Он поцеловал ее в щеку. Затем Константин Оппенгейм произносил краткую приветственную речь, обращался к гостям, сухо шутил, и его голос подрагивал, когда он говорил о своей дочери. После него Фабиан рассыпался в комплиментах перед ним и госпожой Оппенгейм, восхвалял Валерию, обещал любить и заботиться. Валерия только и смогла сказать: «Спасибо», опустила голову и постаралась как можно быстрей надеть кольцо ему на палец; она стояла и украдкой любовалась своим – тонким, лаконичным, платиновым, с маленькими розовыми бриллиантами, почти незаметным на ее крупной руке, но смотревшимся уместно. Фабиан прижимал ее к себе, но говорил с другими людьми, осматривал зал, кого-то приветствовал, кому-то махал; Валерия следила за его рукой, которую украшало точно такое же неприметное кольцо, как и у нее. Ей не нужно было его видеть – она знала. И Валерия улыбалась своим мыслям и безмятежно молчала рядом с Фабианом. Аластер выгнал почти всех своих гостей, когда Фабиан наконец добрался до него; завидев того, Аластер очень резво избавился от остальных, потребовал, чтобы Фабиан сделал коктейль себе и ему, и перешел к обязательной программе: элегантной, дружеской истерике. Он вошел в образ настолько, что счел возможным разбить вазу, но осмотрев осколки, внезапно успокоился и плюхнулся на диван. После этого Аластер устроил еще одну истерику, потому что Фабиан посмел явиться к нему без двух тыщ фотографий бала, немного пострадал, что в свои двадцать с небольшим был обделен судьбой – лишен возможности побывать на балу, и закурил третью сигарету. – Ну, – томно улыбнулся он, – рассказывай, кто из гостей напился, кому набили морду и кто с кем трахался в будуаре мадам Оппенгейм. – В будуаре мадам Оппенгейм никто ни с кем не трахался, потому что у мадам Оппенгейм нет будуара, – флегматично отозвался Фабиан, протягивая ему бокал. – Какая жалость. А кого пытался совратить папаша Оппенгейм? Ну скажи, что это была какая-нибудь дебелая пятнадцатилетняя племянница Садукиса? Я уже две недели печалюсь без приличных скандалов! – Увы. Он с постной миной отстоял все это время рядом с мамашей Оппенгейм, – безразлично ответил Фабиан, усаживаясь рядом с ним. Аластер положил ноги ему на бедра и сыто потянулся. – Садукис? – ухмыльнулся он. – Садукис бежит от тетки Оппенгейм, как от чумы. Он заседаний бюджетной комиссии не так боится, как этой Юноны. Он погладил Аластера по бедру и сделал глоток коктейля. – Кстати, как тебе мои туфли? – Аластер поднял ногу и пошевелил ступней. Фабиан фыркнул и засмеялся, потому что туфли у Аластера напоминали обувь Валерии – цветом, материалом и стилем. – Ты говнюк, – согласился Фабиан. – Та женская херня, которую напялила на себя твоя племенная кобылка, смотрится куда хуже, признайся. Ну! – потребовал Аластер. – Конечно, – безразлично ответил Фабиан и зевнул. – А Велойч? Велойч пытался домогаться тебя? Или он просто явился облаченным в траур, забился в уголок и бросал на тебя трагичные взгляды? – Велойч явился в сопровождении дамы и выглядел довольным жизнью, – ухмыльнулся Фабиан. – Каков подлец, – печально вздохнул Аластер. – И кто та несчастная? – Племянница Колмогорова. Некая Агния. – Агния Колмогорова? – многозначительно произнес Аластер. – Не та ли, случайно, которая пытается руководить фондом социальной интеграции... – он покрутил пальцем у виска, – детей? – Пытается руководить? – уточнил Фабиан. – Пытается. – Аластер хитро прищурился. – И в прошлом году ревизионная комиссия даже сочла возможным не обращать внимание на ее гардероб, который почему-то был представлен как прочие расходы. Два года назад дядюшке Колмогорову повезло куда меньше. А гардероб у нее знатный, почти как у бывшей мадам Альбрих. – Он подмигнул Фабиану. Тот кротко улыбнулся и сжал руку на икре Аластера. Тот оскалился; Фабиан сжимал руку все сильнее, впиваясь пальцами в мышцы. Аластер попытался выдернуть ногу из его хватки. Фабиан улыбался и смотрел на него; Аластер пнул его свободной ногой. Он взвыл и завопил, чтобы чертов Фабиан отпустил наконец его ногу, и затем с обиженно оттопыренной рукой массировал ее. – Придурок пещерный, – бормотал он. – Все-таки фронтир живет и здравствует в тебе. Он замер, обернулся к Фабиану. – А Содегберг был? – Был, но очень недолго, – спокойно произнес Фабиан, внутренне подобравшись. Аластер улегся у него на коленях и хитро улыбнулся. Фабиан провел пальцем по его скуле и ухватил за подбородок. – И конечно же, ты можешь предположить, почему он был, но недолго. – Я слышал краем уха, – промурлыкал Аластер. – Но только слышал, и только краем уха... Фабиан легонько ущипнул его за мочку. Аластер потянулся к его губам; но Фабиан ухватил его за волосы и дернул назад. – Ну? – вежливо спросил он. – Что старикашка очень хочет умереть на своем рабочем месте, а не в каком-нибудь хосписе. – Хосписе? – задумчиво переспросил Фабиан. – Здоровье у него неважное. Очень неважное. Но чтобы настолько? Аластер, чьи волосы все еще держал в пригоршне Фабиан, и который все еще держал бокал с коктейлем, умудрился усесться на его коленях и обхватить ногами талию. Фабиан с любопытством смотрел, как он изворачивается. – Но ты всего лишь слышал и всего лишь краем уха. – Да-а-а, – широко улыбнулся Аластер. – И я иногда задаюсь вопросом, о великий государственный муж, если закон считает нужным установить нижнюю возрастную границу для разных там действий, то почему бы ему не установить и верхнюю? А то геронтология совершенствуется, реювенальные терапии становятся такими классными, что обновляют до восьмидесяти процентов клеток за курс в две недели. Не хочу, чтобы мной управлял двухсотлетний старикашка. Не хочу... Фабиан подтянул его к себе. – И при чем здесь Содегберг? – спросил он. – При том, что он вынужден жрать обезболивающие, чтобы держаться на ногах, – криво усмехнулся Аластер. – Я знаю одного человека, который знает одного человека, которого тебе совсем знать не нужно, чтобы не заляпать репутацию. Но у него есть знакомый, который делает офигенные стафы. Просто офигенные. Дизайнерские. И обезболивающие тоже. И другой мой знакомый говорит, что охранник до скрипа чистенького Томазина кое-что мощно обезболивающее у этого парня заказывает. – А что за вещества он делает для тебя? – холодно спросил Фабиан, изучая его лицо. Аластер невинно улыбнулся. – Тебе действительно хочется знать? – интимно прошептал он, выгибаясь и прижимаясь к нему. – Он кое-что сделал для нас. Хочешь попробовать? Фабиан поморщился. Аластер беспечно пожал плечами и осторожно провел языком по его губам. – Хотя тебе едва ли необходима эта дурь, – шептал Аластер, целуя его шею. Внезапно он замер и захихикал. Заглянув Фабиану в глаза, он тонким гаденьким голоском проговорил: – Хотя рядом с той жеребицей скорее всего еще как. Фабиан шлепнул его по спине. Аластер засмеялся – сначало тихо, затем громче, затем захохотал. Фабиан тряхнул его, а он все хохотал. – Ну ладно, Фальк, ладно, не сердись, – повиснув на нем, переводя дыхание, тяжело дыша ему в шею, шептал Аластер. – Тебе вообще не нужна никакая дурь. Тебе своей хватает. Его горячее дыхание, его жаркий шепот, его лицо, покрытое испариной, его подрагивавшие руки, его лихорадочные ласки возбуждали Фабиана, душили, окутывали знакомой, непроницаемой пеленой; в его ноздри прокрадывался пряный, тяжелый аромат Аластера, и губы Фабиана высыхали, и зубы ныли от желания, которое разгоралось тем сильней, чем покорней и чем изобретательней был Аластер. Фабиан с удвоенным вниманием наблюдал за Содегбергом на расширенном заседании консулата. Старик выглядел фигово, но очень ловко скрывал это. Он отодвинул кресло от стола, задумчиво обмахивался листом бумаги, неторопливо переговаривался с соседом. Он всегда был длинным скорее, чем высоким, тощим скорее чем худым, с не самым здоровым цветом лица. Для старика он держался неплохо. С другой стороны, когда заседание закончилось, Содегберг оставался сидеть в кресле и вышел из зала одним из последних. Фабиан обернулся к нему. Содегберг подходил неторопливо; Фабиану казалось, что он растрачивает последние силы на то, чтобы не шаркать по-старчески. – Удивительно скучное было сегодня заседание, господин ваан Содегберг, – хитро прищурился Фабиан. Содегберг похлопал его по спине и положил руку на плечо. – Мы находимся в рецессе после волны восстаний, после выборов и перевыборов, да еще и перед каникулами. Неужели вы думаете, мой юный коллега, что у кого-то есть желание фонтанировать в пустоту? М-м, я не смог поздравить вас и Валерию на балу лично, к вам очень трудно было пробиться, – говорил Содегберг, щурясь, словно свет – яркий, но теплый и рассеянный – ослеплял его и причинял боль, – Кадрия превзошла себя с этим приемом. Грандиозно. Просто грандиозно. И поздравляю. Валерия – очень достойная пара такому успешному человеку. Он снова похлопал Фабиана по плечу. – Вы позволите проводить вас к машине, господин Содегберг? – предложил Фабиан. – А? – переспросил Содегберг. – А, да-да, очень мило с вашей стороны. Он шел медленно, пытаясь выдать это за неторопливую походку, любопытствовал, как поживают Оппенгеймы, но ответы не слушал совершенно. Куда охотней он обсуждал планы консулата на будущий квартал, новые проекты магистрата, новые назначения в дипломатическом корпусе. – Да, и не мешает, наверное, еще раз обсудить с Садукисом кандидатуры одиннадцатого и двенадцатого консулов. С одиннадцатым я почти уверен, а вот на пост двенадцатого вполне можете претендовать вы, если в этом году с назначением не получится. – Мне кажется, что плюралистическая модель управления все меньше оправдывает себя, господин Содегберг, – вежливо заметил Фабиан. – Вам кажется, – проскрежетал Содегберг. – Она оправдывает себя уже которое десятилетие. Залог стабильности Консульской Республики – в единстве разнообразия. Все эти единовластия, с которыми носятся вульгаристы от политики, не привели ни к чему хорошему. Вам напомнить, что именно единовластие привело к распаду единого североамериканского государства на весь этот горох? – Не стоит. Пример слишком показателен, настолько, что в соответствии с какими-то там метаисследованиями его приводят в качестве аргумента каждые полторы секунды. – Да. Мне остается надеяться, что за полторы секунды до меня этот аргумент приводил какой-нибудь отличник, а не двоечник, а сейчас им размахивает хотя бы аспирант. В любом случае, Фабиан. – Содегберг развернулся к нему. – Модель государственности, которую мы обслуживаем, может показаться громоздкой, но она эффективна, надежна, позволяет взрастить или отобрать отличные кадры. Вы тому пример. Тому, что мы сейчас говорим на равных, вы обязаны именно Консульской Республике. В какой-нибудь автократии вы едва ли бы получили шанс выбраться из той глуши. Согласны? Стабильность, мой юный друг, стабильность – это достоинство. Это – государственная добродетель. И я горжусь тем, что я наравне с вашими коллегами, что мы все стоим на ее страже. Он положил руку Фабиану на предплечье и оперся на него. Его рука подрагивала, и Фабиан был уверен, что Содегбергу не мешало бы забросить в организм той дури, о которой упоминал Аластер. Но в его компании Содегберг вряд ли решится на такое, и Фабиан упрямо интересовался, что именно он понимает под стабильностью, что из себя представляет государственная добродетель в социологическом и онтологическом плане, и какие механизмы предусмотрены отцами-основателями, чтобы не допустить неоправданной реформы Республики. Содегберг отвечал; до машины оставалось около тридцати метров, и он шел все медленнее. Фабиан внимательно смотрел на него, не особенно вслушиваясь в его речи: Содегберг говорил красиво, но общо. А затем Фабиан смотрел вслед машине, в которой Содегберга увозили в Госканцелярию, и прикидывал, в каких архивах ему следует покопаться, чтобы выяснить, что за бумажки такие, по мнению Госканцлера, могут предотвратить катастрофу. И еще: кто может подсобить с доступом к медкарте Содегберга. Совет магистрата по образованию в очередной раз рассматривал меры по совершенствованию интеграции детей с особыми потребностями. На заседании совета присутствовал не только Колмогоров, два из десяти консулов, рядовые члены Консулата, включая Фабиана, но и много, очень много журналистов. Инфоканалы назойливо муссировали тему, что значило только одно: огромный бюджет, на который рассчитывал совет. Шестой Консул уже намекнул на увеличение финансирования на треть; Фабиан уже отметил, что совет, который он имеет честь возглавлять, тоже готов направить усилия на более детальное изучение проблем по интеграции. После заседания, пресс-конференции, многочисленных интервью и круглых столов банкет воспринимался как еще одна обременительная обязанность, по крайней мере первые полчаса. Постепенно напряжение отступило, желание продолжать беседы на серьезные темы увяло на корню, и настроение улучшилось. Агния Колмогорова была счастлива видеть Фабиана. Она засыпала его вопросами о свадебных планах, о том, где они с Валерией собираются покупать дом и как планируют провести медовый месяц. Фабиан неопределенно отвечал и поглядывал на исполнительного директора социального фонда, в котором она была то ли сотрудницей, то ли ширмой. Директором была женщина лет тридцати, высокая, спокойная, привлекательная, черноволосая и коротко стриженная, смуглая, с крупным ярко-вишневым ртом, одетая в брючный костюм. Она позволяла Агнии говорить о всякой чуши, но осаживала одной-двумя фразами, когда та пыталась заводить речь о делах. – Мне кажется, я помню Валерию Оппенгейм, – сказала Александра Рушити, избавившись наконец от Агнии. – Очень исполнительная молодая леди. Хотя мне не казалось, что она очень хорошо понимает, что делать с детьми. Особенно с такими детьми. Фабиан усмехнулся. – Будьте снисходительны к ней. Этого не понимают ни консулат, ни магистрат, а вы требуете понимания от восемнадцатилетней девушки. Или сколько Лери было тогда? – ответил он. – Около этого. Но она успешно справлялась. Она очень мужественный человек. Работа с такими детьми требует особых качеств. – Александра Рушити вздохнула. – Впрочем, каждый из нас занимается тем, к чему испытывает склонность. Вы ведь возглавляете этот ужасный совет по фундаментальным наукам? – она склонила голову к плечу, криво улыбнулась. – Должна признать, мои академические успехи были не просто жалкими, они были просто мертворожденными. Но дайте мне идею, и я сделаю из нее прибыльное предприятие. – Должен признаться, – отсмеявшись, повторил ее слова Фабиан, – для того, чтобы возглавлять совет по поддержке фундаментальных наук, вовсе не обязательно быть преуспевающим ученым. Я политик и самую малость экономист. Мне хватает для того, чтобы ученые считали меня очень хорошим человеком. Агния Колмогорова звонко смеялась в нескольких метрах от них. Фабиан покосился в ее сторону. Александра Рушити тоже. – Я помню тех старичков, которых наши кураторы и преподаватели помоложе называли настоящими учеными, – задумчиво сказала она. – Это были те еще старички. Говорили умнейшие речи, но вне этих речей были совершенно беспомощны. – И еще они очень любят цитировать себя, – добавил Фабиан и закатил глаза под ее смех. – Вы действительно женитесь? – неожиданно спросила его Александра Рушити. Фабиан поднял брови. – Да, – ответил он. И улыбнулся. – Это смелое решение. – Александра, – бархатным голосом произнес Фабиан. – Это не решение. Разве можно назвать смелым решением оглашенное при четырехстах гостях намерение жениться? – Но вы собираетесь жениться. – Собираюсь. – На Валерии Оппенгейм. – На Валерии Оппенгейм. – Но... – начала она. Фабиан пожал плечами и посмотрел в сторону. – Расскажите лучше о фонде. Потому что если судить по Аглае Колмогоровой, впечатление складывается неоднозначное. – Агнии, – поправила его Александра Рушити. Ее губы дрогнули в улыбке. – Неважно. Ее имя все равно ничего не значит, значима лишь фамилия. Но вот я знакомлюсь с вами, и мне кажется, что этот фонд не так уж бесцелен. Фабиан отсалютовал ей бокалом; Александра польщенно улыбнулась. По окончании приема Фабиан предложил Александре подвезти ее домой. Она согласилась. Он велел водителю подождать пару минут и выбрался вслед за Александрой. – Мне кажется, здесь живет очень много студентов, – произнес он, подозрительно осматривая здание. -– Мне давно нужно было переехать в более приличный район, – призналась Александра. – Но мне нравится. Фабиан улыбнулся и кивнул. – Не забывайте. Вы обещали мне более близкое знакомство с фондом, – сказал он, протягивая ей руку. – Обязательно, – ответила Александра, пожимая ее – по-женски, мягко, бережно, позволяя ему осторожно погладить кожу на тыльной стороне, скорее, настаивая на этом и дрожа, когда его пальцы щекотали ее кожу. Затем Фабиан шел к машине; Александра вошла в дом, закрыла входную дверь и привалилась к ней. Она спрятала лицо в ладонях и недоверчиво засмеялась.