Факелы на зиккуратах

Прием в Магистрате был бесконечно долгим; Фабиан решил не утомлять себя чрезмерно и ушел сразу после полуночи. Все-таки в школе в них основательно вбили все эти правила этикета, и отдельное спасибо преподавателям и особенно Эрдману, как бы невзначай вовлекавшим в занятия незначительные детали, непримечательные тонкости, не бросавшиеся в глаза нюансы. В пятнадцать лет легко стоять на вершине мира и решать глобальные проблемы, но строить беседу с незнакомым человеком так, чтобы не показаться идиотом, да еще и выгоду из легкомысленной болтовни поиметь, и все за счет деталек, намеков, – на это подростки неспособны в принципе. И хорош был бы Фабиан без той изнурительной, казавшейся бессмысленной муштры, которую предпочитал Эрдман вместо бесконечных увещеваний, объяснений, воззваний к далеким и прекрасным целям, стоя рядом с личным помощником четвертого консула и разглагольствуя о полетах к звездам вместо обмена сальными шутками. Хорош был бы он, вещая о семейной политике Республики в обществе унылого куратора одного из отделов Банка Республики вместо обсуждения клубов, в которые тот мог бы сводить свою оч-чень молодую племянницу. Племянницу, бесспорно. Хорош был бы Фабиан, не имевший опыта в обмене двусмысленностями с Аластером, не распознав, что за племянницу имел в виду унылый куратор с усами, похожими на клешни лобстеров и такими же унылыми, как он сам. Фабиан был доволен собой и приемом; он был возбужден незнакомым возбуждением, не имевшим ничего общего ни с чем, испытанным им раньше. Он выпрыгнул из вагона и усилием воли заставил себя идти. Если не степенно, так по крайней мере не слишком быстро. А сердце возбужденно билось в груди, а кровь бурлила, а в венах гулял адреналин, и хотелось подпрыгнуть и дотянуться до самого неба, или раскинуть руки и заорать луне что-нибудь неприличное, или что-нибудь этакое, невероятное, потому что Фабиану казалось, что он может все, способен на все, что весь мир лежит у его ног и подчиняется тишайшей его мысли. И особенно здорово было знать, что впереди еще один прием в том же Магистрате, что Содегберг предложил подумать о месте стажера и что Первый был настолько удовлетворен тем, как Фабиан прошел практику, что хотел снова заполучить его. Фабиан обошел здание общежития, вдохнул холодный воздух, задрал голову и посмотрел на звезды. То ли возбуждение от невероятного события растворялось в ночи, то ли он просто трезвел, но ночная прохлада забиралась под сюртук, вынуждая ежиться. И мир вокруг казался тусклым, особенно на фоне свежей, снова и снова переживаемой памяти о приеме. Фабиан огляделся, словно убеждаясь, что вокруг действительно никого нет, и направился в свою комнату. Его сил хватило ровно на то, чтобы дойти до нее и рухнуть на кровать. Он встал в привычное для себя время, без малого шесть утра, перевернулся на спину и уставился в потолок. Ни на секунду сомневаясь, что вчерашний вечер действительно имел место и что Фабиан действительно был активным действующим лицом, он пытался вслушаться в себя самого: действительно ли это было так здорово, как казалось. Внутри властвовала удручающая, депрессивная пустота. Фабиану показалось на мгновение, что все его внутренности припорошены пеплом, седым пеплом от дешевой бумаги. Он встал и оглядел себя, разозлился, что не смог уделить две минуты банальным правилам, сорвал костюм и швырнул его на стул. В комнате было прохладно, в ванной – еще и сыро. Фабиан стоял, подняв лицо к потолку, подставляя под ласки прохладного воздуха жаркую кожу, и жадно вдыхал его. И кожа вибрировала в предвкушении, в вожделении чего-то нового, чему Фабиан еще не знал имени, но чего он ждал и к чему готовился. Фабиан упрямо покачал головой и шагнул в душевую кабину. И снова ему приходилось сдерживаться, потому что дерзкое тело воспринимало струи воды как поощряющую ласку, дразнившую и возбуждавшую его, и самое неприятное – охотно реагировало. Аластер спал, дрянь такая. У Фабиана был ключ от его квартиры с правом полного доступа, которым тот предпочитал пользоваться как можно реже, помня, как ничтожно мало было их личное пространство в школе, как ему самому недоставало его личной территории, и стараясь не лишать ее Аластера. Это казалось излишней щепетильностью, особенно по отношению к Аластеру, который с маниакальным удовольствием вторгался в чужое пространство. Это же было и причиной, по которой Фабиан предпочитал предупреждать о своем приходе, звонить в дверь и ждать, что лентяй Аластер ее откроет, вместо того, чтобы по-свойски ввалиться в квартиру и рухнуть на диван, кресло, кровать, куда угодно, главное, чтобы поближе к нему. Аластер злился, топал ногами, дулся, когда ему приходилось открывать дверь, и Фабиан злорадно ухмылялся, свысока поглядывая на него. Обычным был именно такой сценарий с небольшими отклонениями, за исключением тех случаев, когда Аластер приходил в себя от очередного пиршества. Последствия которого и созерцал Фабиан, стоя в гостиной и брезгливо морщась. Это было счастьем – иметь доступ к бездонной папенькиной мошне и быть в состоянии хоть каждую неделю заказывать генеральную уборку квартиры. Что нужно было сделать, и желательно немедленно. Что Фабиан и сделал. Затем он пошел в спальню, чтобы растормошить Аластера. После пары оплеух и нескольких минут под ледяным душем Аластер завопил истошным голосом, кляня Фабиана на чем свет стоит, и вырвавшись из его рук, на непослушных ногах побежал к шкафу за халатом. – Ты садюга! Урод гребаный, извращенец, – орал он. Фабиан стоял около душевой кабины и следил за тем, как Аластер заворачивается в халат, трясясь от холода. Он потянулся за полотенцем, вытерся, бросил его на короб с бельем. Аластер обиженно смотрел на него и ежился. – Да будет тебе мимозу из себя корчить. Как будто и не было душевых залов и сквозняков в них, – ухмыльнулся Фабиан, упираясь бедром в раковину. – Равенсбург, освежуй тебя мясник, я счастлив, что это в прошлом и я могу наслаждаться обжигающе горячим душем, – хмуро огрызнулся Аластер. – И вообще, пошел вон отсюда! Раз ты заставляешь меня принимать душ, я настаиваю на том, чтобы сделать это с чувством, с удовольствием, обстоятельно. – Ты собираешься дрочить в душе? – невозмутимо поинтересовался Фабиан. – Или твое с удовольствием относится к каким-нибудь штукам, дилдо, кольцам, чему там еще? Дай посмотреть! – Пшел нахрен, – буркнул Аластер. – Я буду принимать ванну. – Аластер, – зашипел Фабиан, подбираясь, вытягиваясь в струну, поднимаясь на носках, готовясь атаковать. Аластер вздрогнул и попятился. – Ты будешь принимать душ и энергично. Если через двадцать минут тебя не будет на кухне, я эту ванную нахрен разнесу. – Придурок, – проскрипел Аластер, вцепившись в пояс халата. – Какого хрена тебе от меня надо? – Иди в душ. Я делаю кофе с бутербродами и жду тебя. И не забывай, двадцать минут. Фабиан стоял у окна и изучал дома вдалеке. Он повернул голову, заслышав шаги Аластера, но не обернулся. Аластер вошел, смачно зевнул, плюхнулся на стул. Фабиан покосился на него через плечо. – Я так понимаю, на той вечеринке тебе нифига не перепало, так ты и мечешься, как лось по лесу, – желчно произнес Аластер и потянулся за кофейником. Фабиан повернулся к нему и сложил на груди руки. Аластер вдохнул аромат кофе и счастливо вздохнул. Затем пригубил кофе, поднял тусклые глаза с красноватыми белками на Фабиана, скривился. – Ты внушительно смотришься, я просто трепещу в ужасе от твоей стати и этих, рельефных мышц, – скучно протянул он. – Каких там, дельтовидных, клиновидных, трубовидных, ай, неважно. Боюсь-боюсь-боюсь. Ты уже завтракал? – Я даже пообедал. Скоро буду ужинать, – снисходительно бросил Фабиан. Аластер поднял голову, прищурился, прикрыл один глаз и попытался разглядеть время на часах. – М-да. Нифига себе, – вяло ужаснулся он и жадно выпил кофе, затем налил еще. Фабиан стоял все там же. Аластер поднял на него глаза. – Ну, как прошла попойка? Фабиан криво усмехнулся и сел за стол. – Ты что-то путаешь. Я был не на твоей пьянке, – ответил он. – Я был на приеме в Магистрате. – То есть все было скучно и ты никого не трахнул? – Говнюк, – дружелюбно огрызнулся Фабиан. Аластер закатил глаза. – Какой есть, – отозвался он, глядя на сандвичи. – Скажи мне, пройдоха, что из себя представляет Второй Консул? Аластер оторопело уставился на Фабиана. – Второй? – неуверенно переспросил он. – Велойч? Не первый? Фабиан улыбался и не мигая глядел на него. Аластер откинулся на спинку стула. – Фальк, – после звенящей паузы осторожно сказал он, – тебя действительно интересует второй? – Пройдоха, – очень точно имитируя Аластера, отозвался Фабиан. – Я разве признавал это? – Э-э-э, а разве нет? – Когда? – ледяным тоном поинтересовался Фабиан. – Ну, только что! – возмутился Аластер. Фабиан поднял брови. Аластер резко отодвинул тарелку с сандвичем. – Ты спросил, что из себя представляет второй. Как по-твоему следует понимать этот вопрос? – Армониа, при всех моих теплых чувствах к тебе. Если я захочу узнать о человеке Первом Консуле, о человеке Втором Консуле, о чиновнике Втором Консуле, я обращусь к официальным или полуофициальным источникам. Даже биографию можно при желании восстановить из официальной до приблизительно соответствующей реальной, если уметь. Для этого ты мне не нужен. Мне нужно знать, что из себя представляет Велойч вне своего консульства. Понимаешь? – Фабиан подался вперед, прищурился, уставился на Аластера. Тот сжался на стуле под его тяжелым взглядом, съехал вперед, приоткрыл рот, словно собираясь оправдываться. – Понимаешь? – жестко спросил Фабиан. Аластер перевел дух. – Тебя сплетни, что ли, интересуют? – сипло уточнил он. Фабиан пожал плечами, откинулся назад. – Пусть будет так. Аластер нервно засмеялся. – Зачем тебе? – непонимающе произнес он. – Ты оттрубил шесть недель у первого за пазухой, не был бы таким чистоплюйкой, устроился бы у него в спальне и был в шоколаде. – Он пожал плечами. – Да черт побери, ты все еще можешь, он тебя недаром на практику требует, подмигнул бы там, за шампанским сбегал, и был бы окей, – недоуменно пожал плечами Аластер, глядя перед собой. Фабиан сжал кулаки, сцепил зубы; на скулах у него проступили красные пятна. Он молчал. Аластер поднял на него глаза. – Какого хрена тебе нужны сплетни о втором? Фабиан змеиным движением ухватил его за волосы и прижал щекой к столешниице. Аластер взвыл, уперся руками в стол, пытаясь вырваться. Фабиан тяжело дышал в нескольких сантиметрах от его уха, подбирая слова. «Если я захочу знать что-то о первом, я спрошу тебя в последнюю очередь», – хотел он сказать сначала, но отмел как слишком интимные, слишком много от него имеющие. – Не лезь не в свое дело. Или мне обратиться к другим? – прошептал он в самое ухо Аластера; тот содрогнулся, затаил дыхание, словно его погладили против шерсти, осторожно выдохнул. – Я поспрашиваю, – беззвучно прошептал он. Фабиан услышал, отпустил его, уселся ровно, пододвинул к нему тарелку с сандвичем. Аластер сел, взъерошил волосы, высунул кончик языка и хитро улыбнулся. – Ты же не настолько идиот, чтобы отказываться от практики в свите первого ради сомнительного удовольствия подружиться со вторым? Фабиан положил правую руку на сгиб левой и молча поднес левый кулак к плечу. Аластер надулся. Фабиан злорадно ухмылялся. К наслаждавшемуся обедом Эрику Велойчу присоединились седьмой консул и магистр транспортного совета Оппенгейм. Второй вежливо произнес: «Добро пожаловать», но улыбнулся при этом так кисло, что у полуслепого олигофрена не возникло бы сомнения в том, как он не рад компании. На счастье Оппенгейма, он не отличался эмпатией. На счастье седьмого консула, он отличался наглостью. Велойч это знал, бросил тоскливый взгляд на выход и тяжело вздохнул. Оппенгейм, а с ним и седьмой решили, что десерт является отличной возможностью поговорить о реформе магистрата, которую так усердно пробивал первый консул. «Ломать не строить», – буркнул Велойч и отложил вилку. – С нами проводили собеседование советники первого, – меланхолично произнес Оппенгейм и взял чашку. – Как интересно, – протянул Велойч и повернулся к седьмому. – У магистров гипертрофировано чувство собственного достоинства, тебе не кажется? Не они снисходят до советников, а советники снисходят к ним. – Осмелюсь напомнить, консулат обладает бездной возможностей заблокировать любое решение любого совета магистрата. Одной из возможностей является вето отдельного консула, – флегматично отозвался седьмой. – Которое было применено, дай-ка подумать, три раза. Три раза за всю историю Консульской Республики. Причем во всех трех случаях после соответствующих изменений решения магистрата все-таки были утверждены. Нет? Седьмой печально смотрел на него. – А теперь представь. Оппенгейм получает добро от магистрата на обновление магистралей. Консулы изучают план, все дружно говорят, что дело очень нужное, а дело очень нужное, затем они изучают бюджет, говорят, что сумма, которую требует магистрат, слишком щедрая, а давайте-ка мы ее сократим на 25 %. В принципе, учитывая, что Константин не дурак, а ты ведь не дурак, ты эти 25 % изначально в план обновления и вкладывал. А первый, недовольный тем, что Константин отказался собеседоваться с его советниками, накладывает на план вето. Вот такая фигня, – седьмой развел руки. – Даже на такое намекали? – второй повернулся к Оппенгейму. Тот пожал плечами. – Это было бы самоубийством, Гидеон. Политическим самоубийством. Три случая вето – там было откровенно очевидно, что и проекты слабые, и преждевременны, и ненужны в принципе. Но... – он посмотрел на Оппенгейма. – Первого, даже первого и даже после волнений в сорок седьмом и сорок девятом раскатают в тонкий блин. И никто, и особенно я, за него не вступимся. Еще и подсобим. – Это если просто ветовать, Эрик. А если для начала предложить свою реформу? – Реформу магистрата? – Реформу энерготранспортной сети. – Еще одну?! – ужаснулся Эрик. Седьмой засмеялся. – Волнения в сорок седьмом и сорок девятом показали, как несовершенна система, господин второй консул, – печально произнес Оппенгейм, – и ее несовершенство ставит под удар всю промышленную систему севера. – И первый может преподнести это так, что зарыдают даже стены. – Просто из-за отказа собеседоваться? – хмыкнул второй, хотя отлично понимал, о чем шла речь. – Просто из-за отказа собеседоваться с его советниками, – сухо ответил Оппенгейм. – Кто-нибудь знает, что он затевает? – раздраженно спросил Велойч. Седьмой повернулся к нему. После полуминутной паузы Велойч раздраженно похлопал ладонью по столу. – Скажи мне, друже, – добродушно пробасил седьмой, – а как продвигаются дела с тем красавцем, который подменял Эраста в легендарной и героической командировке первого в сорок седьмой округ? Оппенгейм, принявшийся было за десерт, заинтересованно поднял голову. Второй покосился на него. – Я очень надеюсь, что Содегберг не ошибался на его счет, и мальчишкой можно будет манипулировать, – криво усмехнулся второй. Оппенгейм отложил вилку. – Но? – спросил он. – Но не уверен. Второй Консул не счел нужным делиться ни с седьмым, ни с другими коллегами, что еще в октябре Фабиан Равенсбург подал ему прошение о прохождении стажировки в его штате. Государственный Канцлер знал, мимо него такие вещи не проходили. Но и он никак не дал понять, что осведомлен. Второй Консул, ознакомившись с личным делом студента Равенсбурга, счел нужным удовлетворить прошение. Содегберг наверняка знал об этом и по-прежнему ничем не выказывал своей осведомленности. Кроме Содегберга о прошении Фабиана знал еще один человек, и не просто знал, а активно, деятельно, настоятельно выказывал свое мнение по этому поводу. Второй Консул узнал об этом, когда Альбрих изъявил желание заглянуть к нему в гости. Это желание было неожиданным, крайне непривычным. Альбрих был дружелюбен с остальными ровно настолько, насколько позволяло ему его недоверие. С другой стороны, и Велойч знал это очень хорошо, мадам первая не могла похвастаться и этим. Она была хороша, когда нужно было организовать для первого бал, прием, вечеринку, сопровождать его же на разных мероприятиях, а еще – когда он сражался за право быть первым, когда проводил свою кампанию по выдвижению себя в лидеры. Она была эффективна, изобретательна, наслаждалась ослепляющим светом юпитеров, даже жесточайшими требованиями, которые предъявляли ей все кругом, в том числе и сам Альбрих. Взамен у нее был почти ничем не ограничиваемый бюджет, почти ничем не ограничиваемое уважение публики и зависть близ стоящих. Альбрих на ее тщеславие смотрел снисходительно, тем более что оно не мешало ей быть полезной ему. Но тому же Велойчу, да что там, Содегбергу Альбрих доверял куда больше и относился к ним куда теплей. Что никак не объясняло внезапной жажды первого лицезреть Велойча в неформальной обстановке. Уж чего-чего, а нежных чувств они друг к другу не испытывали. Сотрудничали, куда без этого, даже Альбриху были нужны соратники, но Велойч по злому ли умыслу, из вредности или из банального самолюбия предпочитал не вовлекать первого ни в один из своих проектов: научен был на горьком опыте других людей, что если Первый Консул брал под свое кураторство проект, который с большой долей вероятности оказывался успешным, и как только его успешность подтверждалась, очень ловко и почти незаметно для посторонних его единовластным руководителем оказывался Первый Консул. За полчаса до встречи Велойч перебирал снова и снова все возможные проекты, в которые хотел запустить руки первый, и ничего не приходило на ум. Велойч занимался, частью вынужденно, частью из-за собственных убеждений, долгосрочными проектами, которые едва ли через два поколения должны были окупиться, если вообще когда-нибудь оказывались рентабельными. Они того стоили: международный престиж, чуть ли не исключительный доступ Консульской Республики к недрам океана, чуть ли не в монополии Республики оказывающиеся проекты на околоземной орбите, и при этом постоянная необходимость доказывать всем и вся, что оно того стоит. Ничего из этого не могло заинтересовать Альбриха до такой степени, что тот добровольно унизился бы до неформального общения со своим первым соперником. Велойч не понимал, что от него нужно первому, и по истечении первых сорока минут разговора. И только когда Альбрих поинтересовался как бы невзначай, считает ли Эрик программу по предоставлению рабочих часов практикантам успешной, он понял, что первый делает у него в гостях; более того, он понял, и каких усилий стоило первому не вгрызться ему в глотку прямо с порога с требованием отдать практиканта. Не какого-нибудь абстрактного, а того, которому были не против покровительствовать Армушат с Оппенгеймом, которого сам Велойч был не против заполучить в сотрудники, и особенно теперь, когда к характеристикам преподавателей школы юнкеров – сомнительной ценности документам, надо сказать – добавились отзывы преподавателей Академии. Следующие полтора часа первый и второй сражались за Фабиана: первый – чтобы заполучить его, второй – чтобы отстоять свое, и просто из вредности. Они вынуждены были прибегнуть к компромиссу. По три недели. Ни один не был доволен. Но Велойч в недоумении глядел на дверь, которую первый закрыл за собой так, что лучше бы хлопнул ею со всей дури, и его рука тянулась запустить чем-нибудь все по той же многострадальной двери, и при этом ухмылка упрямо забиралась на лицо: первый получил очень чувствительный щелчок по носу. Первый же стремительно шагал к выходу, кляня паскуду Велойча на чем свет стоит, кляня себя за потакание своей слабости, кляня Равенсбурга, возжелавшего практики не у него, кляня время, не желавшее изогнуться лентой и поднести ему прямо к носу ту петлю, на которой будет стоять Равенсбург, и все надо будет начинать даже не с той точки, на которой они расстались, верней на которой Равенсбург ловко ускользнул из его сетей. Содегберг на осторожно высказанное недоумение Велойча по поводу забавной активности первого ответил не сразу. Огляделся, провел языком по зубам, наконец перевел глаза на Велойча. – Первого легко понять. Достойные практиканты, из которых можно вырастить преемников, сейчас такая редкость. Насколько я могу оценивать современную молодежь, это либо бесхребетные амебы, либо самовлюбленные недоумки. У Равенсбурга есть хребет и есть мозги. А еще у него есть самолюбие, дражайший Эрик, – неторопливо ответил он. Велойч ощущал его странную осторожность, осторожность опытного сапера, идущего по минному полю, видящего все мины и все равно обливающегося потом, выискивая незамеченную. – Слышать от вас такое о простом школьнике – отличная характеристика, Аурелиус, – сморщился в ухмылке второй. Содегберг изобразил улыбку и отвел глаза. – Мне некоторым образом жаль, что у вас будет всего три недели, чтобы познакомиться с ним поближе, – произнес он. – Хм, – протянул второй. – И это еще более удивительная ремарка. А вам не жаль, что он провел под вашим надзором всего две недели? Содегберг перевел на него взгляд, снова попытался растянуть губы в улыбке. – Едва ли мальчишка мечтает о карьере архивариуса, пусть и влиятельного, Эрик, – кисло отмахнулся он. – Эм, и в некотором роде если, скажем так, -он задумался. – Если, скажем так, – снова повторил он, – Государственная Канцелярия подтвердит свою полезность в историческом плане, то преемники найдутся, Эрик. Педантичные, неторопливые, инертные. Я готов признать за мальчиком педантичность. Он дотошен, очень дотошен. Согласны? – Согласен, – с приемлемой готовностью ответил Велойч, раздумывая над забавной фразой о полезности Госканцелярии. Чтобы Соденберг да не доказал полезность своей богадельни? Кокетничал старик, не иначе. – Мне все-таки кажется, что его желание проходить практику в Госканцелярии было связано с этаким, знаете ли, юношеским идеализмом. Не с желанием обосноваться в ней. А вот вам он мог бы быть интересен. Велойча порадовало сослагательное наклонение, которое Содегберг употребил, да еще сопроводил его многозначительным взглядом. Они в любом случае говорили о первокурснике, они в любом случае говорили о разменной монете. И при этом Велойчу было интересно, что в мальчишке привлекало и Содегберга, и Армушата, и других чиновников, с чьими характеристиками он знакомился. Странным образом холоднокровный Второй Консул оказался очарованным Фабианом. Он словно грелся в яростных темных глазах, словно загорался вместе с яростью Фабиана, которая разгоралась в нем с привлекательной неторопливостью, словно вспыхивал от любопытства, которое мальчишка проявлял к скучнейшим темам. Его было очень трудно раззадорить до такой степени, чтобы Фабиан опрометью бросался в жаркий спор на очередную животрепещущую тему: мальчишка упрямо отказывался ввязываться в спор, скрежетал зубами, сжимал кулаки, задерживал дыхание так долго, что Велойч с любопытством ждал: задохнется или нет? Нет, не задыхался, переводил дыхание, успокаивался и улыбался уголком рта; высшие силы свидетели: не будь Велойчу хорошо за сорок, эта ухмылка была бы расценена как оскорбление, и он ввязался бы в драку, чего доброго. Его счастье, что возраст был далеко не юным. Его же счастье, что даже будучи юным, Велойч вел себя скорей как прожженный интриган годах этак о семидесяти. И наверное, чтобы посмеяться над самовлюбленным Велойчем, судьба подкинула ему возможность пережить чужой юношеский пыл как свой собственный. Три недели практики пролетели как один день; вопреки сплетням, которые Аластер вынюхал, Велойч оказался почти приличным человеком, гадким, не без этого, вредным до патологичности, способным улыбаться уродливо, тошнотворно – и при этом вдохновляюще увлеченным. Он курировал невероятно дерзкие программы, которые обладали минимальной практической выгодой, были зубодробительно наукоемкими и безумно интересными. Фабиану снились плавающие города, города в пустынях, города на околоземной орбите, невероятные исследовательские проекты, которые предстояло перепрофилировать, но не сразу, а через десятилетия, и хотелось быть причастным к этому, быть частью, что ли. Трех недель было катастрофически мало, как выяснялось, и как бы Фабиану ни хотелось снова оказаться на передовой с первым, эта невыразительная на первый взгляд работа, которую проводил второй, привлекала его не меньше. Велойч издевался над высокими покровителями государственного сиротки Равенсбурга с особым смаком. Он начал в первый же день, когда после велеречиво оформленных и с ядом преподнесенных поздравлений по поводу начала очередной практики в Консулате сообщил о том, что в связи с некоторыми структурными изменениями государственному сиротке предстоит прохлаждаться под его опекой жалкие три недели. А затем – затем он может в очередной раз доказать свою невероятную профпригодность непосредственно Первому Консулу, который просто изнывает от нетерпения лицезреть его в своих пенатах. Второй, произносивший фразы медленно, словно убаюкивая, исследовал Фабиана не хуже туннельного микроскопа, следя за каждым движением мышц на его лице. Новость была ошеломительной, Фабиан не удержался и искривил губы на секунду, даже меньше, но второму и этого было достаточно. Он был удовлетворен. Альбрих перенес встречу с Магистратом, чтобы лично приветствовать Фабиана. Казалось, Эраст не одобрял такого поведения, но помалкивал. Первый вынужден был спешить на встречу, Эраст не сдерживал недовольства, выплевывая распоряжения. Фабиан жаждал крови. Юго-запад опять бурлил. Попытка Магистрата распределить энергодобывающие предприятия по другим регионам уже привела к оттоку инвестиций и валу слухов о дальнейшем ухудшении. Народ на юго-западе был горячий, волнения начались в два счета, и первый снова отправился в самое пекло. За ним увязались несколько членов Магистрата и съемочных групп. Эраст оставался в столице, потому что «Консулат», Тимбал неотлучно находился при первом при любом раскладе, и разумеется, Фабиан. Первый был зол. У волнений, которые еще пару дней казались стихийными, к его появлению в пятьдесят четвертом округе уже определились лидеры. Причем из старой элиты, той, которую сместили около полутора десятилетий назад. Муниципалитет в полном составе был блокирован в здании, правления предприятий парализованы, лидеры бунтующих – самоуверены сверх меры. Ему не помогал опыт, самоуверенность, агрессивность, не помогало ничто: лидеры не желали идти на уступки, и не уступок они требовали от консулата, а капитуляции. Фабиан вынужденно оказывался первым, кто терпел дурное настроение Альбриха. На Тимбала тот рычал, но не более, а на Фабиане, который отвечал за завтраки-обеды-ужины, одежду, связь с Консулатом, срывал всю злость. Попытки огрызнуться приводили к ругани и угрозам испортить характеристику. Фабиан злился и представлял в красках, что сделал бы с первым, буде ему предоставилась такая возможность. Освежевание живого еще Альбриха было нежнейшей, гуманнейшей пыткой. А первый все изматывал комиссию, трепал нервы лидерам бунтовщиков, накручивал себя и срывал злость на Фабиане. К концу подходила вторая неделя. Фабиан был отправлен с совещания восвояси с требованием обеспечить ужин. Подразумевалось, что Фабиан же будет исполнять роль официанта. Прислуживать, иными словами. Видите ли, Первый Консул оказался в ситуации, когда кругом враги, со всех сторон следует ожидать провокации, и вообще, следует проверять на наличие отравляющих веществ все продукты питания. Вот датчик, но еще и на вкус пробовать следует. И к зверствам, которые Фабиан жаждал устроить над Альбрихом, добавились другие, не такие изобретательные, но не менее эффективные, которые он собирался проделать с Тимбалом. Первый ввалился в квартиру, на ходу срывая галстук, разрывая ворот рубашки, дыша шумно и тяжело, и он был определенно пьян. Где, а самое главное с кем он умудрился напиться до весьма неустойчивого состояния, было очень любопытно Фабиану, и хотелось, чтобы на следующий день стало не менее любопытно Тимбалу. Он рявкнул на Фабиана, требуя кофе, повернулся к нему, склонил голову к плечу. – Ну? – выдавил он. Фабиан стоял, выпрямившись, смотрел на него, не скрывая брезгливости; первый выпрямился. – Выполнять, – почти нежно повторил он. Фабиан направился к автоповару. Он вернулся с чашкой кофе. Первый стоял посреди комнаты в расстегнутой рубашке, сунув руки в карманы брюк, смотрел на него, скользко, неопределенно улыбался и ждал. Скорее выжидал. Фабиан застыл на мгновение, но все-таки поставил чашку на стол. Первый враз оказался рядом с ним. Фабиан выпрямился и оказался в его объятьях. – Милый непокорный практикантишка, – прошептал он, гладя Фабиана по животу. – Чертов упрямый мальчишка... невыносимый гордец... Фабиан покорно подставил шею под его губы. Альбрих жарко дышал у него за спиной, проводя языком по коже за ухом, на затылке, гладя грудь. Фабиан ударил его локтем в солнечное сплетение, и еще раз кулаком в живот, и еще раз коленом в пах. Затем он оттащил обмякшего Альбриха в спальню, раздел и уложил в постель. Утром он же будил его. Первый с трудом встал, пошатываясь побрел в душ, вернулся оттуда в приемлемом состоянии. Фабиан стоял рядом со столом, на котором первого ждал завтрак. Альбрих подошел к нему вплотную. – Сгною, – прошептал он. Фабиан едва заметно усмехнулся. – Посмейте, – прошептал он в ответ.