Факелы на зиккуратах

Фабиан неожиданно обнаружил себя стоящим рядом с первым и – наедине. Даже Тимбал, стоявший ближе всех, тихо шипел на охранников метров в пяти от них, и не было слышно ни его слов, ни интонации. Первый сидел в кресле, развалясь, всем своим видом демонстрируя презрение к переговорщикам, и лениво подносил ко рту стакан с водой. Фабиан, блаженно бездействовавший после бесконечных суетливых переговоров, совещаний, снова переговоров, оглядывал помещение. Члены магистрата были уверены в том, что переговоры могут закончиться вполне пристойно для всех сторон; Никоса Тимбала такие мелочи не интересовали, а куда больше беспокоила невозможность достойно обеспечить безопасность Первого Консула в первую очередь и членов Магистрата про между прочим в старом административном комплексе и убогонькой по столичным меркам гостинице; Фабиан раздумывал, как бы оформить в пристойную статью свои наблюдения за тактикой ведения переговоров и с кем бы обсудить их так, чтобы без околичностей, и так, чтобы собеседник не ужасался, а вполне цинично разбирал по косточкам совершавшееся. Первый же торжествовал. Это было очевидно Эрасту; это было заметно Фабиану. – Ты становишься моим талисманом, Равенсбург, – неожиданно сказал первый. Фабиан недоуменно посмотрел на него. – Простите? – холодно произнс он. – Прощаю. – Первый поднял на него глаза. – Помнишь тех идиотов? Я помню. – Он перевел взгляд на Тимбала, затем на членов магистрата, прилетевших с ним. – Я готовился к неделям кровавой грызни, а получил соглашение на условиях центра за жалкие пару дней. Эти идиоты тоже начинали так здорово, и посторонним было страшно-страшно, особенно этим толстобрюхам из магистрата. А оказывается, что мы их доломаем к завтрашнему вечеру. Ты оказываешь на меня отличное воздействие, государственный сиротка. Первый закинул голову и, прищурившись, посмотрел на Фабиана. – Несмотря на своеобразные методы воодушевления, – ехидно добавил первый. – Обращайтесь, господин Первый Консул, – скупо улыбнулся Фабиан и отвернулся. Первый угрожающе засопел. – Поговори мне, щенок, – процедил он. Фабиан хмыкнул, негромко, но очень отчетливо. Первый поставил стакан на стол и резко встал. Он бросил Фабиану: – Свяжись с Эрастом. Сводку по делопроизводству мне на стол к ужину. – Под каким соусом? Первый развернулся, склонил голову, улыбнулся так любезно, как получается только у тигровых акул. По коже Фабиана пробежали мурашки, и отчего-то это было так возбуждающе, так приятно. – Господин Первый Консул, – вежливо добавил Фабиан, глядя прямо ему в глаза. Альбрих неожиданно отказался злиться. Он ухмыльнулся и подмигнул. У Фабиана непроизвольно сжались кулаки; его обдало жаром, и он уже который раз за эту идиотскую практику и особенно за эту идиотскую командировку почувствовал яростное возбуждение. Рядом с первым находиться – все равно что жить на вулкане. Идиотам – тепло, умным – страшно, и Фабиан упрямо лез ближе к жерлу, подумал он с сарказмом. Первый настоял на том, чтобы Фабиан составил ему компанию за ужином. Это было почти похоже на цивилизованный ужин, и Фабиан вел себя почти благопристойно. И первый не угрожал, не насмехался, не оскорблял. Он внезапно начал проявлять интерес к личной жизни Фабиана, требуя, чтобы тот рассказал о друзьях, о том, что он делает в свободное от учебы время. не отвечать на невинные по форме вопросы было неловко, отвечать значило открывать свои слабые стороны. Первый был тем еще гадом, все, что узнавал, использовал против противника; Фабиан не мог таковым считаться, не вышел ни возрастом, ни положением, но первый упорно настаивал, что ему бросили вызов, и упорно этот вызов принимал. Сама жажда знать о нем что-то незначительное – с точки зрения Фабиана, разумеется – вызывала в нем подозрение и упрямое желание сказать как можно меньше. Фабиан парировал, огрызался, вместо ответов задавал встречные вопросы, а первый все подливал вина себе и настаивал, чтобы и Фабиан не отказывался от халявного пойла. У него алчно поблескивали глаза, кривился в двусмысленной ухмылке рот; Фабиан все явственнее слышал в его словах неясный пока еще подтекст, и становились все более многозначительными паузы. Вести беседы с таким первым было очень сложно: на каждую нейтральную фразу он реагировал жалящей остротой или репликой, сочившейся ядом, и отреагировать на нее верно было крайне сложно, не реагировать – невозможно. Фабиан был вынужден защищаться. Затем, разозлившись на себя, он начал откровенно грубить, и от Альбриха словно жаром полыхнуло, он оскалился, как бы в улыбке, он сощурил глаза, как бы в усмешке, подался вперед, как бы показывая заинтересованность, и усилил натиск, как бы признавая его равным. Фабиан облокотился о стол, тоже наклонился вперед. Ему померещилось, что они и не за столом вообще сидят, а стоят друг напротив друга на поляне в лесу где-то на границе ночи и утра, и напротив горят не серые глаза Альбриха, а желтые волчьи, и поблескивают в волчьем оскале белые клыки. Фабиан следил за Альбрихом, готовый если не за нож ухватиться, то сжать кулак, чтобы нанести удар, перехватить руку, которую тот занесет для удара, увернуться от челюстей, сам наброситься, если Альбрих решит, что наигрался достаточно. Был бы он зверем, у него давно бы шерсть на загривке стояла дыбом. Альбрих поставил оба локтя на стол и переплел пальцы рук. – Ну? – промурлыкал он. – Что мы будем делать дальше, государственный сиротка? – Я могу только предполагать, что требует от вас ваше государственное «мы», – откинувшись на спинку стула, ответил Фабиан. – Хочется верить, что вы не обессилели настолько, что не сможете самостоятельно отправиться в спальню. Альбрих тихо засмеялся. – А если нет? – откинувшись назад, полюбопытствовал он. – Я вызову начальника охраны и врача, – ответил Фабиан, и его голос угрожающе зазвенел. – Плохое самочувствие первого консула в такой опасной ситуации не может не являться делом государственной важности. Вызывать? – Не стоит, – отмахнулся Альбрих и встал. Фабиан встал за ним. Альбрих обошел стол, остановился рядом с ним, потянулся к его уху и прошептал: – Хотя если тебе нравится, когда на тебя смотрят... Фабиан неторопливо повернул к нему голову. Альбрих ласкал глазами его волосы, дышал глубоко и неторопливо и едва уловимо улыбался. – Вы настолько беспомощны, что при прочих равных обстоятельствах обязательно нуждаетесь в костылях? – размеренно отозвался Фабиан. А внутри у него все кипело, и пальцы словно сводило судорогой, и казалось, что на них растут когти, которыми можно, которыми следует вцепиться в плоть. Альбрих смотрел ему в глаза. И Фабиан добавил: – Господин Первый Консул. Альбрих неторопливо поднял руку, провел пальцем по его челюсти, волосам, положил руку на шею, начал поглаживать ее. – Не стоит забывать это, государственный сиротка, – наконец ответил он. – Господин Первый Консул. Фабиан схватил его за запястье и сжал. Первый не сопротивлялся. – Вы едва ли позволите кому бы ни было забыть это, – перестав улыбаться, произнес он. Альбрих прижал его к себе свободной рукой. Он был возбужден, Фабиан ощутил это; Фабиан сам был возбужден, и первый не мог не заметить, он самодовольно ухмыльнулся. – Я не позволю тебе забыть это, – ответил он. – На остальных мне плевать. Он перестал улыбаться; едва ли у него получился бы оскал. Альбрих смотрел на Фабиана полыхавшими глазами, затем потянулся к его губам. Фабиан отпрянул. Он был зол. – Не сметь! – оскалился он. Альбрих замер, перевел дыхание, заставил себя улыбнуться. – Уже, – подняв руки, миролюбиво произнес он. – Зря... Фабиан отступил назад. Альбрих смотрел на него, словно чего-то ждал; затем он склонил голову к плечу, криво улыбнулся. – Мальчишка, – выдавил он, – мальчишка. Он ушел в спальню, аккуратно закрыл за собой дверь. Тишина в комнате ощущалась всей кожей, она была недружелюбной, сырой, вязкой и холодной; в этой тишине тяжело было дышать, еще тяжелее – думать. Из-за закрытой двери доносились звуки от перемещений, затем – тишина. Фабиан с ненавистью смотрел на нее, он ненавидел себя за слабость, не физическую – он мог отправиться на марафон и пробежать его с завидным результатом; он мог взобраться по крутому склону на высокий холм и там станцевать джигу; он ненавидел себя за слабость, лишавшую его воли, обернувшуюся вокруг него анакондой и льстиво шептавшую: ну что ты упрямишься, глупый мальчишка, дверь не заперта, туда войти – два шага, толкни ее, насладись тем восхищением, которое он готов был тебе – ... бросить, подачкой, государственному сиротке, упрямому мальчишке, этот самовлюбленный первый консул, который привык, что весь мир вращается вокруг него, который требовал, чтобы весь мир вращался вокруг него, который уже и не помнил, что когда-то он бегал в школу в ботинках своего старшего брата, если верить официальной биографии, и весь мир вращался вокруг других людей. Альбрих был уверен, что Фабиан сдастся, рано или поздно – но поддастся, прогнется в полном соответствии с его капризом, подчиняясь, покоряясь. И дверь была незаперта, Альбрих был уверен в Фабиане, в Тимбале – и в себе. Фабиан пытался убедить себя, что он выиграл схватку или по крайней мере не проиграл ее. Во рту ощущался странный привкус, кисловатый, желчный, слюна была вязкой, и медленно проходило опьянение. Первый Консул открыто домогался его. Первый Консул угрожал ему. Первый Консул наверняка не сомневается, что получит свое. Кровь пульсировала в висках, ее шум оглушал, и руки отчего-то сжимались в кулаки. Этот ублюдок ведь не сомневался, что практикант зарыдает от великой чести. Верить, что Фабиан будет первым, считать, что он станет последним – глупость какая. Это осознание задевало, било наотмашь, могло быть не самым болезненным, но уничижительным. Государственный сиротка, обязанный быть счастливым оттого, что великий государственный муж снизошел до такого потребительского внимания. И при этом слабость, то отпускавшая свои кольца, то сдавливавшая их, напоминала о болезненном возбуждении, которое требовало удовлетворения, о неохотном восхищении Альбриха, которое елеем проливалось на самолюбие Фабиана; а сверх того – восхищение, и недоумение, и растерянность, и благодарность, и восторг, и много чего еще, что делало Фабиана немым, что не позволяло ему обсуждать Первого Консула ни с кем, а особенно с Аластером – тот бы всласть поскалил зубы. И попытка убедить себя, что он поступил правильно, что он молодец, черт побери, казалась беспомощной, глупой. Кислой, как дешевый хлеб. Выйдя из апартаментов первого, хмурый, трезвый, недовольный Фабиан встретился взглядом с Тимбалом. Внимательным, изучающим, недоумевающим. Осматривающим пристально и выискивавшим для него одного значимые детали. Недоумевающим. Фабиан сухо пожелал ему спокойной ночи и пошел к себе в комнату. Ему хотелось позлорадствовать, а получалось рычать от злости. Это что, входит в список обязанностей – первому подставляться? Тимбал не сомневался, что так и будет? И ярость, белая, полыхающая ярость: не он первый, не он последний. Альбрих игнорировал Фабиана. Инструкции он цедил, в его сторону не смотрел и отпускал в адрес Тимбала двусмысленные шуточки, которые были значимы только им двоим. Тимбал охотно улыбался, у этого орангутана была невероятная улыбка – белозубая, открытая, юношеская, смотревшаяся чуждо на его дубленом лице и при этом удивительно уместная. Это пренебрежение было болезненным, но более всего – мимолетный взгляд первого и знающая улыбка: а я знаю, а я специально, дерзкий мальчишка. Фабиан отвечал бесстрастным взглядом, по крайней мере, он хотел думать, что именно таким был его взгляд, но желание зубами вцепиться первому в хребет, когда тот самонадеянно подставлял спину, было огромным. И под этой бурей чувств – еще одно, совсем невнятное, но очень сильное, плотское, карнальное, не эротичное – для этого оно было слишком безобразным, и не бывшее похотью: все-таки у этого чувства было лицо. Перелет из пятьдесят четвертого округа обратно в столицу был быстрым, будничным, что ли. Члены комиссии лениво переговаривались о пустяках и делились планами о том, какие рестораны они посетят. Свита первого была вымотана. Тимбал сидел в укромном уголке, ссутулившись, и дремал. Альбрих бросил Фабиану сухое: «Кофе», – и отправился в личный салон. Вставая, Фабиан заметил, как Тимбал бросил на него настороженный взгляд. Или ему показалось. Потому что когда, идя к автоповару, Фабиан оглянулся на него, тот мирно дремал, свесив голову на грудь. Первый сидел в кресле, вытянув ноги, и смотрел какую-то инфопередачу. Фабиан поставил на столик перед ним поднос. – Садись, – приказал емуАльбрих. Фабиан остался стоять. Альбрих поднял голову. – Н-ну, каких ядов мне следует опасаться в моем кофе? – Мне ознакомиться с последними докладами паникеров от науки о вреде кофе? – холодно осведомился Фабиан. Первый скривился. – Оставь, – недовольно протянул он. – Ты лучше скажи: ты в чашку плевал? Нужно звать Никоса с антидотом? – Увы, я не подумал о таком изящном способе мести, – процедил Фабиан. Первый засмеялся. Затем он повторил свой приказ: – Садись. Составишь компанию. Сядь! – рявкнул он, заметив, что Фабиан продолжал стоять. – Вы уверены? – вежливо осведомился тот. Первый смотрел на него. – С тобой – нет. Садись, – куда мягче произнес, почти попросил он. От такой неожиданной смены его настроений Фабиана передернуло, у него в голове взвыла сирена и заполыхали красные буквы: «Опасность! Опасность!». Он подобрался, готовясь контратаковать, а первый смотрел передачи, пил кофе, пересматривал бумаги. Время от времени он лениво позевывал; на Фабиана он не обращал никакого внимания. Только когда командир экипажа попросил пристегнуть ремни, Альбрих повернулся к Фабиану. – Н-ну, Фальк ваан Равенсбург, – вальяжно спросил он, – как командировочка? Веселая, правда? Первый не притворялся. Он был доволен собой. Фабиан же подозревал, что успехи миссии не были выдающимися. Члены промышленного совета были скорее разочарованы. Лоббисты северных энергодобывающих компаний злорадствовали. И только первый торжествующе улыбался. – Обхохочешься, – сардонично отозвался Фабиан. – Не будь идиотом, Равенсбург, – благодушно усмехнувшись, сказал Альбрих. – За пять лет четыре компании слились в две, и пешки их руководства сидят в энергосовете. Промышленники переделили поставщиков и дружат со строго определенными людьми. Особенно учитывая, что сын одного из энергодиректоров женится на дочке железного барона. А она, дорогой практикант, приходится троюродной племянницей шестому консулу и в свое время очень хотела сидеть в Магистрате. На кой мне нужны сильные коалиции? Пусть у них голова болит о том, как получать свои прибыли, выплачивая зарплаты, соответствующие северным. Ну и прочие прелести вроде социальных квот. А мы пока развлечемся с очень недовольными консулами. – Вы собираетесь заняться самоудовлетворением, господин Первый Консул? – вежливо спросил Фабиан, особенно подчеркнув последнее слово; ему удавалось оставаться невозмутимым, словно в пику довольному первому, хотя в голове роились беспокойные мысли. Первый приподнялся с дивана с отчетливыми кровожадными намерениями, затем опустился обратно и засмеялся. – Ты далеко пойдешь, государственный сиротка, – тихо проговорил он. Простые слова отчего-то тревожно зазвенели в салоне; Фабиан молчал, ждал, что еще скажет Первый. Тот молчал, смотрел на Фабиана. Они оба словно балансировали на самом пике невероятно высокой горы. Оттуда – можно было броситься друг на друга, вцепиться в горло, рвать плоть, требуя отмщения за обиды. Можно было броситься друг на друга, впиваться в плоть, требуя удовлетворения иного, но слишком схожего инстинкта. Альбрих перевел взгляд на перегородку. – Мы садимся, – почти беззвучно прошептал он. – Но мы не закончили. Он смог улыбнуться почти непринужденно. Фабиану казалось, что его лицо свело судорогой, он не мог пошевелить губами. Тимбал постучал и сунул голову в дверной проход. – Сели, – словно извиняясь, сказал он. Альбрих поднял на него глаза, и Тимбал попятился. Фабиан повернул к нему голову, Тимбал беспокойно переводил глаза с него на первого. – Пшел вон, – ледяным тоном бросил первый Фабиану. Тимбал мгновенно исчез за дверью. Фабиан должен был встать, и первый не мог не заметить, что он возбужден. Опустить глаза на его пах, чтобы – проверить? убедиться? подтвердить, что не могло не иметь место? – что и первый откровенно, бесцеремонно возбужден, было крайне опасно, первый мог расценить это совершенно непредсказуемым образом. Оставалось быть дерзким до конца. Фабиан встал. Первый не сводил взгляда с его лица. Фабиан склонил голову, помедлил секунду и вышел. Тимбал стоял в полутора метрах от двери и смотрел на нее как на внезапно заговорившую икону, только что руки не сложил в молитвенном жесте. – Господин Альбрих сейчас выйдет, – до оскомины вежливо произнес Фабиан. Тимбал простодушно заморгал, и Фабиан подумал в который раз за все свое знакомство с ним, как здорово тот дурит всех и вся. И скользкая, показавшаяся совершенно неуместной мыслишка: и первого тоже? Армушат стоял у окна в кабинете Государственного Канцлера и созерцал площадь. Госканцлер неторопливо размешивал сахар в кофе. – Секретариат первого консула работает над проектом реформы консулата, – задумчиво произнес Армушат. – Все еще? – флегматично отозвался Содегберг. Армушат резко повернулся к нему. – Открыто, дорогой государственный канцлер. Уже открыто. Ведутся консультации. Собираются мнения членов магистрата. Судьи конституционного суда несколько раз имели удовольствие обедать с первым, и выглядели они после этих обедов пришибленными. В сенате, дорогой Аурелиус, скоро будет представлен законопроект. Законодательная инициатива-то работает. Представляете? Ее никто не воспринимал всерьез, два-то человека и один на них обоих помощник, а они... работают. Армушат сунул руки в карманы брюк и зашагал по кабинету. Содегберг положил ложку на блюдце. – Все еще? – флегматично повторил он. Армушат остановился и развернулся к нему. – Дорогой Государственный Канцлер, я понимаю, что вас с вашим опытом, с вашим послужным списком можно удивить только нашествием, эм, цивилизации космических волколаков. Но если у первого хватит наглости провернуть ту реформу, о которой говорят аналитики того же магистрата, то ни в вас, ни во мне необходимости не будет. И хорошо, если новый единственный Консул позволит нам зарабатывать на хлеб фельетончиками в развлекательных журналах, – гневно произнес Армушат. – Удивительным образом, Стефан, ты меня удивил. Аналитики магистрата представили что-то похожее на аналитическую записку? Это куда забавнее цивилизации космических волколаков, – благодушно отозвался Содегберг и пригубил кофе. Затем он замер, держа чашку у рта. – Я бы усомнился, что Альбрих будет действовать настолько радикально, что еще и государственых пенсий захочет нас лишить, но он может. Разрушать не строить. – Аналитики консулата, не приближенные к первому, а от него отдаленные оценивают возможность тихого переворота процентов в семьдесят, если говорить о ближайших трех месяцах, – продолжил свое Армушат. – Дальнейшие прогнозы затруднены. Да и обстановка на юго-востоке неспокойна слишком неоднозначно. До сих пор не существует какого-то внятного представления о векторах, боюсь, что сами эти, гм, векторы о себе не имеют определенного представления. Это хорошо смотрится на экранах телевизоров, особенно с Первым Консулом, эффектно выходящим к народу. Публика рукоплещет. На юго-востоке такая неразбериха, что хоть каждый день делай репортажи о еще одном враге республики, которого, кстати, возвращает в ее лоно очередной ставленник первого. Который, Аурелиус, не забывает благодарить и рукоплескать первому, а с ним и безмозглая публика. А тем временем на юге продолжается неразбериха, которую первый время от времени утихомиривает. Тебе напомнить серию последних с позволения сказать расследований, где следы пособников восстания искали не где-нибудь – в консулате! – И конечно же обнаружили хвосты в ближайшем окружении четвертого консула? Ему бы следовало задуматься об отставке, что ли, – отстраненно произнес Содегберг и повернулся к окну. – Тебя это не очень беспокоит. А вместе с тем ноздря в ноздрю с этими слухами ползут и шепотки о том, что Госканцелярия себя изжила. – Они начали ползать на второй год после утверждения Канцелярии. Армушат смотрел на его затылок, на узкие сутулые плечи, на по-старчески огромное ухо. Содегберг отказывался впадать в ярость, это усмиряло и Армушата. Содегберг охотно говорил о переворотах, смене власти – и это успокаивало Армушата, не без суеверия относившегося не к тому, о чем говорят, а к тому, о чем молчат. – Ты действительно не веришь, что Альбрих пойдет ва-банк? – осторожно спросил он. – С точки зрения краткосрочных планов очень эффектная была бы попытка, – Содегберг чуть повернул голову. – С точки зрения долгосрочных планов – это самоубийственное решение. Он снова повернулся к окну. – Альбрих хорош для решения внезапно вспыхивающих конфликтов, Стефан. Он очень хорош для всех тех дрязг на юге, которые, должен признать, выгодны магистрату куда больше, чем ему. Не так ли? – быстро спросил Содегберг и замолчал, настаивая на ответе. Армушат покачал головой, неопределенно помычал, пожал плечами, надеясь избежать необходимости говорить что-то определенное. И Содегберг сделал единственно возможный вывод: – Так ли. Но скажи мне: что он, став единоличным главой Республики, будет делать с Магистратом, верным ему, но при этом, хм, блеклым? С уймой долгосрочных и сверхдолгосрочных программ, о которых он имеет очень невнятное представление? Я не знаком достаточно хорошо с Альбрихом, чтобы глубокомысленно рассуждать о структуре его личности и прочее. Но что-то мне подсказывает, что перестройки будут проводиться очень болезненные. Кровавые даже. Ненужные. За Ардентеном следят? Армушат угукнул и сел в кресло. Содегберг вздохнул и допил кофе. Затем он повернулся к столу, поставил чашку на блюдце, сложил руки домиком. Он задумчиво смотрел на стол поверх пальцев. – А Тимбал? Армушат поднял брови и вздохнул. – А мальчишка? Армушат открыл рот, усмехнулся и посмотрел на Содегберга. – Настаивает на практике в службе второго консула. – А первый? – вежливо улыбнулся Содегберг. Первый Консул настаивал на том, чтобы на приемах, которые устраивала его служба, присутствовал и Фабиан Равенсбург. Не прийти означало не только упущенные возможности, но и недовольство власть предержащих. Появляться только на тех вечерах, которые организовывались службой Первого Консула – могло сыграть дурную службу. Хорошо Армушат время от времени подбрасывал ему возможность участвовать в самых различных мероприятиях магистрата. Счастьем было и неожиданное снисхождение Второго Консула к интересу, который Фабиан проявлял к его детищам: Фабиан вызвался волонтерствовать в пилотной дрейфующей деревне, попутно послал просьбу о курировании его полугодовой исследовательской работы, и о чудо – второй согласился. Он не преминул попутно выпить из Фабиана не менее трех литров крови и основательно загадить желчью оставшиеся несколько пинт, но он был доволен, Фабиан видел это, злорадно поблескивал змеиными глазками, довольно лоснился длинным носом и ухмылялся издевательски и при этом одобрительно. И при этом Фабиан жаждал если не еще одной командировки на юг в составе делегации, возглавляемой Первым Консулом, то хотя бы нескольких минут вблизи от него. Первый любил шумные сборища, он любил быть заметным на них; его жена знала толк в организации таких мероприятий – они были роскошными, яркими, представительными, незабываемыми, и на всех первый был окружен толпой людей, которые с благоговением, а некоторые с раболепием внимали ему. Фабиан знал, ощущал спинным мозгом, что первый следует за ним взглядом, но смешиваться с пресмыкалами не желал. Если Альбрих настаивает на том, чтобы видеть, картинно сердиться и по-детски игнорировать Фабиана – пусть его. Расталкивать локтями толпу в попытке ухватиться за полу сюртука Альбриха и рисковать хорошо если вероятностью выставить себя на посмешище, а то и попасть в список сомнительных лиц – это было недостойно. Фабиан отказывался даже думать о том, чтобы попытаться как-то подобраться к нему поближе. Первый не предпринимал ничего вообще. Новости на официальных инфоканалах, сплетни где-нибудь в закулисье магистрата и собственные впечатления заставляли Фабиана задавать себе один и тот же вопрос: что происходит? Сначала ушел с поста Четвертого Консула безобидный вроде человек, который был известен разве не очень удачными мелкими реформами то ли в частной авиации, то ли в частном предпринимательстве. Реформы были так себе, скорее ненужны, чем нужны, о Четвертом Консуле много говорили, а еще чаще рассказывали о нем анекдоты, и вот – он уходит в отставку. Аластер, змееныш, хихикая, рассказал, что отставке предшествовали добрых семьдесят два часа бешеных переговоров консулата с развеселым развлекательным каналом. Можно было только предположить, что его репортеры раскопали, к сожалению, это не попало в эфир и к еще большему сожалению ревностно оберегалось даже от служащих среднего звена, что значило: можно было предполагать. На высокомерно задранный подбородок Фабиана Аластер отреагировал очень бурно, тут же высказывая одно за одним предположения, одним из которых была то ли страсть четвертого к поделкам из драгоценных камней, а вторым – его любовь к очень юным девочкам. В первом не было ничего особенного. Второе походило на правду. Первый дал интервью очень харизматичному ведущему очень популярной передачи, в котором позволял себе намекать на некоторым образом тускнеющую репутацию Консулата. Фабиан смотрел ее глубокой ночью, злясь на себя, что так много значения придает тому, чтобы смотреть интервью с Альбрихом одному, что он так ярко реагирует на голос, мимику, жесты первого, злился на Альбриха за его банальные, неизобретательные, частью даже неоправданно жестокие фразы и плохо скрытое торжество. И можно было долбиться головой о стену: Фабиан яростно вожделел первого. До такой степени, что горела кожа похлеще, чем от шпанской мушки, до такой степени, что войди тот в комнату и просто ухмыльнись, Фабиан бы кончил. Выскочил из одежды, набросился бы на него и кто его знает, что бы сделал. Это было глупостью, отчаянной глупостью, так себя вести и такое чувствовать, и предложение еще одного цикла в дрейфующей деревне, поступившее Фабиану лично от второго, было воспринято им с радостью. В аэропорту его встречал Никос Тимбал. Он виновато пожал плечами, криво улыбнулся, протянул простой белый конверт. Напыщенно-белый в широких смуглых руках Тимбала. Пафосно-элегантный, совершенно неуместный в грубых руках Тимбала, и отчего-то похожий на Альбриха. – Подвезти могу, – радостно сказал Тимбал. Фабиан мрачно посмотрел на него и вскрыл конверт. Первый приглашал его поужинать, чтобы обсудить планы на следующую практику. – Что за ерунда? – глухо спросил он. – Да что, – послушно отозвался Тимбал. – В машину, что ли? Там перекусить есть что. Выпить. Он пожал плечами и широко улыбнулся. Фабиан заставил себя не оглядываться и не выискивать людей, которые могли был служить под его началом. – Куда идти? – сухо спросил он. Тимбал выдавил из себя что-то невразумительное, кивнул в сторону стоянки, обвел быстрым взглядом парковку и снова перевел невинный взгляд на Фабиана. Тот молчал, сжимал плотно губы и смотрел на него. Тимбалу хватило наглости снова пожать плечами с самым простецким видом и пойти к машине. Большой, черной, с затененными стеклами, с неприметными номерами и – Фабиан кое-что успел повидать на своем веку – оборудованной новейшими устройствами. Первого в ней не было, это наверняка было бы слишком очевидно. – Ты же там не того? – усевшись, пристегнувшись, отдав команды навигатору, спросил Тимбал. – Не чего не того? – холодно спросил Фабиан. – Ну-у-у, – задумчиво протянул Тимбал. – Не думаешь чего плохого? – А следует? Ты собираешься меня где-то прикопать, что ли? Тимбал радостно засмеялся, словно это была дивно остроумная шутка. – Не, прикопать – не. Что ты, – широко улыбался он. – Ну а так, вообще понимаешь, что к чему? – Просвети, – процедил Фабиан. Тимбал повернулся к нему. Фабиан даже улыбнулся, изучая его. – Ну, а что, – задумчиво начал Тимбал и пожал плечами. – Шеф давно хотел, ну, с тобой там. Поговорить, – бодро уточнил он. – Да. Тебе приглашения слал. А ты – фьють. Шеф вообще нетерпеливый. А с тобой – вона как. – Он удивленно покачал головой. – Прям даже вона как. Ну тут просто. Место тихое, никто не знает. Ужин, опять же. Если что, я отвезу. Ну естественно, чтобы никто ничего не знал. Ты и так не дурак. Понимаешь, да? – А сразу меня домой отвезти? – мирно полюбопытствовал Фабиан. – Не, – категорично покачал головой Тимбал. – Не пойдет. Наверное, это было исполнением странных мечтаний Фабиана. Не желаний – рандеву с Первым Консулом в его желания не входило. Но если правду говорят, и сны – это переработанные проекции будущего и прошлого, те, которые человек осознает, но тем более те, в которых он и себе самому не признается, то мечтаний о Первом бродило в душе Фабиана слишком много. – Ну и ладно, – пренебрежительно бросил он.