Факелы на зиккуратах

Еще в вертолете Фабиан приказал Альберту найти в своем графике время для посещения центра. Попутно разузнать, чем занимается Корштайн-Рейхенбек помимо своих крыс, и пригласить на собеседование кое-кого из министерства обороны для обсуждения тех разработок, которые перепадали военпрому от центра. И узнать, чем еще занимается Корштайн-Рейхенбек помимо возни с крысками, и вообще – что говорят о ней коллеги. Альберт, услышав в очередной раз ее имя, замер и удивленно посмотрел на Фабиана: вроде же Равенсбурга все устраивало в Елфимове, даже его дурацкие шутки, что случилось и зачем Фабиану эта тетка? Но Фабиан поднял на него взгляд, недобрый, предупреждающий, в котором клубились хрен знает какие эмоции, и Альберт скорехонько начал делать соответствующие записи. Словно Фабиану нужно было сторонее мнение. Елфимов был на своем месте; интриги же этой тетки были забавны, но не более – она занималась ими больше из любви к интригам, несчастной и невзаимной, чем по необходимости, а если бы ее все-таки зашвырнули на самый верх, в кабинет Елфимова, она бы долго приходила в себя, и не факт, что пришла бы. Но пусть Альберт занимается чем-то, что никак не связано ни с Елфимовым, ни с отделением два и этой их самой новой игрушкой, а тем более держится подальше от той лаборатории, а с ним – и те, кто может следить за ним пристальней, чем хотелось бы Фабиану. Аластер Армониа поставил Фабиана в известность, что он, а с ним и Карстен – куда же без него, а с ними и Краббус – их, и только их щенок, толстое, неповоротливое, ленивое и отвратительно общительное создание, намереваются провести ближайшие две недели в столице. На вопрос Фабиана: «Схера ли?», высказанный самым дружелюбным тоном, Аластер не менее дружелюбно ответил, что у них вообще-то получилось, пусть и чуть иначе, чем планировалось. «Что?» – рассеянно спросил Фабиан. И Аластера понесло. Он обвинил Фабиана в черствости и бессердечности, в полном отсутствии эмпатии, в нежелании помнить эпохальные события в жизни своего друга, и вообще: Фабиан ублюдок, засранец и совершенно бездушный тип. После таких энергичных обвинений поневоле пришлось концентрироваться. – Таки получилось? – с куда более заинтересованной миной спросил Фабиан. – А что именно получилось чуть иначе, чем планировалось? – Будет двойня, – гордо сказал Аластер. Фабиан нахмурился. А Аластер уже отправил ему видеосъемку эмбрионов, которые по самым щедрым оценкам пока не превышали полусантиметра в длине. – Ужас какой, – честно сказал Фабиан и поежился. Аластер был категорически не согласен. Настолько, что Фабиану пришлось рявкнуть на него и пригрозить удалением из проекта. Это подействовало только после пяти минут злобной ругани – с обеих сторон. – Эти коновалы в лаборатории пока не делали развернутый генетический анализ, – внезапно успокоившись, довольно пояснил Аластер, снова и снова заставляя Фабиана возвращаться к снимкам. – Если они правы, хотя хрен его знает, правы ли они, частью удалось перекрестить наши с Карстеном геномы, что значит, что ни одна сука не сможет с точностью хотя бы на семьдесят пять процентов установить, чей ребенок кто из них. Фабиан подумал, и еще подумал, и еще подумал, но решил не смотреть на снимки, которые приводили внезапно поглупевшего Армониа в такой восторг. – А если не удалось? – недовольно спросил он, глядя куда угодно, только не на экран. – У них получилось, – с непоколебимой уверенностью ответил Аластер. – Какие-то жалкие четыре года, и у них получилось. Херово, конечно, что слишком долго пришлось ждать, давно уже можно было провернуть эту штуку с двумя плодами от разных отцов, но Фа-а-альк, это ли не сказка? – умиленно протянул он. Фабиан пожал плечами, все же не рискуя глядеть на экран. – Так какого хрена вы в столице, а не там? – угрюмо спросил он, начиная подозревать что-то страшное – что-то, во что Аластеру непременно припрет вовлечь и его. – Я встречаюсь с адвокатами, – невинно улыбнулся Аластер. Ему до чертиков шла эта улыбка, пусть Фабиан и был первым, кто бы усомнился в невинности Армониа. – И что у тебя там за идея, которая непременно нанесет им тяжкий и непоправимый ущерб? – подозрительно спросил Фабиан. Аластер надулся, обиженно оттопырил нижнюю губу, посмотрел на него страдающими глазищами. Фабиан закатил глаза. – Кончай выдергиваться, Армониа. Я не Лорман, – буркнул он и потянулся за бумагами, чтобы занять чем-то руки. – На него тоже не действует, – беспечно отмахнулся Аластер. – И на него так же не действуют попытки убедить в том, что моим наследником должен стать и он. – А он разве не? – скептически спросил Фабиан, отбрасывая бумаги и откидываясь в кресле. – Был единоличным и без его ведома. Но теперь я вынужден пересмотреть завещание. – Аластер развел руками и самодовольно улыбнулся. – Теперь я должен думать и о детях. И увы, ставить его в известность о каждом своем шаге. Во избежание, так сказать. – Похвальное здравомыслие. Не ожидал его от тебя, – сардонично произнес Фабиан. – Да, – залучился самодовольством Аластер. – Но я жажду еще кое-чего от тебя, Равенсбург. Фабиан уставился на него, словно на четырехголового пса. – Какого хрена тебе от меня понадобилось? – подозрительно спросил он. – А вот это ты узнаешь при личной встрече. Я могу заглянуть в гости? Я даже не возражаю против твоей холостяцкой берлоги. Аластер сел, сложил руки на коленях, выпрямил спину и уставился на него честными глазами. – Нахрен, – угрожающе ответил Фабиан и покачал головой. – На нейтральной территории и в присутствии свидетелей. – Ты неисправимый скептик, Равенсбург, – беспечно заявил Аластер. – На нейтральной территории так на нейтральной территории. В качестве свидетеля я возьму Краббуса. Фабиан обреченно застонал и отключился. То ли Аластер хотел поговорить с ним о своем завещании, то ли он, как и незабвенной памяти Валерия, собирался вынудить его стать крестным детей, было все еще неясно; легче от этого не становилось, но от насущных проблем отвлекало. Редакторы информационных каналов прислали обработанные и готовые к эфиру сюжеты. Альберт просмотрел их, сообщил Фабиану, что они вполне вменяемы, и даже Елфимов на них смотрится почти нормальным человеком. Фабиан только хмыкнул: это для людей несведущих, остальные если и не угадают с точностью до одного слова, что за ремарки позволял себе Елфимов, то хотя бы смогут сделать несколько самых разных предположений о том, что же такого говорил этот мудак. Не то чтобы они были неправы: не в этот раз, так в следующий, но что-то такое да случится, какую-то такую реплику, да позволит себе Елфимов. Счастьем было почти полное отсутствие в сюжетах тетушки Мелхолы Корштайн-Рейхенбек. И не меньшим счастьем – присутствие неугомонного Абеля Аддинка. Если быть точней, неугомонного первые две трети сюжета: уж он и вертелся, и танцевал, и пытался изобразить балетные па, охотно рассказывал о том, что может его экзоскелет и насколько он автономен; чуть менее охотно он говорил о тех сферах, в каких этот экзоскелет оставался несамостоятельным, и почему его ограниченная самостоятельность – это хорошо. Почему они сознательно шли на ограничение его автономности, и для кого это было бы неплохим решением, а кому, напротив, мешало бы. Фабиан увлекся. «Отчего-то», – можно было бы сказать. Едва ли этот восторженный вьюноша соответствовал его типажу: скорей нет, чем да. И тем более глупо было рассчитывать на какие-то отношения, выходящие за рамки платонических, с человеком, который парализован на восемьдесят семь целых и пять десятых процента. По давнишней традиции самую малость критики, особенно в сюжетах, в которых на периферии маячил кто-то из консулата, а тем более кто-то из консулов, попускалось высказывать яростно проконсульским каналам. Остальным за нее могли и существование перекрыть – нашлись бы возможности. Не то чтобы консулат боялся критики: напротив, она приветствовалась – разумная, опять же с точки зрения консулов. В магистрате, министерствах, которых заводилось все больше, в муниципальных учреждениях такие репортажи чуть ли не под микроскопом исследовали, выясняя, что за ветры веют на высших этажах консулата, довольны ли ими, смердами, высшие создания, и следует ли ожидать отставки очередного первого консула. То, что выходило на второранговых каналах, подвергалось меньшей цензуре – но и доступ к информации у них был значительно более ограниченным. Фабиан и прослушал осторожные намеки журналюг с центральных каналов, что господин молодой да ранний консул слишком активно покровительствует сомнительным разработкам – или слишком недостаточно поддерживает перспективные – и все чуть ли не на одном выдохе; он просмотрел и другие репортажи – с каналов менее официозных, которые предпочитали концентрироваться «на человеческих качествах» работников науки, что бы ими под этим не понималось. Эти акулята смогли вперед верных бультерьеров с первых каналов взять блиц-интервью у Абеля Аддинка, задали ему какой-то глупый вопрос, вроде того, как он себя чувствует, будучи пристегнутым к экзоскелету. «Как глухой, внезапно начавший слышать: уши болят, голову ломит от переизбытка информации, но какой это кайф!» – невесело усмехнулся Аддинк. Он избегал смотреть в камеру, наверное, боялся, что в ней, как в зеркале, отразится что-то, что он сам в себе прятал; глаза у него вспыхнули ярче, и он тут же отвел их. Голову отвернуть не получилось. Фабиан помнил, как нелегко давались Аддинку простые телодвижения, о которых он сам, обладавший отменным здоровьем, никогда не задумывался. Это было особенно заметно, когда Аддинка усадили в кресло – как будто рубильник какой-то выключили. Он управлялся со своим креслом споро, слов нет, но исчез тот почти лихорадочный, почти истеричный азарт, с которым он танцевал, – который беспокоил Фабиана – «отчего-то». Альберт сообщил Фабиану, что рабочий график на следующую неделю слегка модифицирован с учетом пожелания господина пятого консула о посещении исследовательского центра. – Елфимов предупрежден, что любая попытка избежать встречи со мной будет расценена как добровольное и чистосердечное признание того, что у него рыльце в пушку? – лениво поинтересовался Фабиан. – Господин Елфимов пребывает в уверенности, что вы нерационально распоряжаетесь своим временем, которое принадлежит не только вам и ему, но и республике, – вежливо ответил Альберт. – То есть он сказал, что мне нечего делать... нецензурно... а вы облагородили его чертыхания? – ухмыльнулся Фабиан. – Я свяжусь с Огбертом, предложу ему посетить еще одну шарагу-пожирателя государственных средств, а вы обмолвитесь Лорелее, что научным центром под руководством Елфимова готова заинтересоваться госканцелярия. – Прислушавшись к вашим словам, господин пятый канцлер? – отстраненно глядя в потолок, уточнил Альберт. – Почти независимо от меня, – оскалился Фабиан. Альберт казался блеклым, совершенно заурядным человеком, да еще и рыхлого телосложения. И это-то в период, в который воспевались даже не здоровые и спортивные люди – ах, это время полувоенной романтики, а астеничные, тощие, изможденные. Чтобы найти человека с относительно развитой мускулатурной, буде то мужчина или женщина, приходилось рыскать по третьему кольцу столицы, по регионам, далеким от центра; на крайнем севере и крайнем же юге можно было встретить приятный глазу типаж, но не в столице – в ней все больше томностью увлекались, и чем юнее был народ, тем активней он увлекался томностью, тем больше ценил свою бледность. Альберта Смида худо-бедно терпели бы ранее, когда уже была возможность досыта есть и все сокращалась необходимость многотрудно работать, но теперь, во времена относительно сытные, в которые и фитнес-залов со спортклубами, и центров пластико-скульптурной хирургии было выше крыши, и оставаться такими вот – в меру высокими, но не подтянутыми совершенно? И тем более было странно видеть Альберта Смида – такого невзрачного Смида – за левым плечом энергичного, привлекательного, жизнелюбивого пятого консула. Фабиан был прекрасно осведомлен, что присутствие Альберта в его свите вызывал некоторое недоумение – по выражению самого Альберта, широко известного своей способностью к эвфемизмам и циркумлокуциям. И Фабиана это развлекало. Более того, когда к нему в гости напрашивался тот же Велойч, эстет, мать его, сноб, обожавший привлекательных людей, даром что сам ни носом, ни ростом не вышел, Фабиан обращался именно к Альберту, чтобы тот принес кофе, подготовил документы, поприсутствовал в качестве стенографиста. Велойча его присутствие раздражало; Фабиана раздражение Велойча – развлекало, стимулировало, вдохновляло. Альберт понимал, что его используют в качестве наживки, не дурак ведь; но он понимал также, что до тех пор, пока он за спиной Фабиана, ему ничего не грозит: что бы ни говорили о Равенсбурге, своих он не бросал. Поэтому Альберт делал все, чтобы быть своим. Он – служил. Никому не говорил, что думает о Фабиане, ни с кем не делился своим мнением о нем. Дело было не в том, что он не считал нужным делиться своим мнением. Дело было в том, что он не считал нужным его формулировать. Фабиан выдернул его из череды десятков, если не сотен соискателей; Фабиан потребовал от своих псов, чтобы всю подноготную невзрачного, тусклого, скучного Альберта Смида выпотрошили и проверили тридцать, а затем и еще один раз, и Фабиан остался удовлетворен. За это, за возможность утвердиться в консулате, на одном из самых высоких его этажей, за возможность небольшими шажками продвинуться к вершине, Альберт и служил ему. Наверное, даже и благодарным не был – потому что он внезапно обрел жизнь, которой раньше и не представлял себе и вне которой едва ли бы смог теперь существовать. При Фабиане у Альберта появилась бездна возможностей развить свои таланты – все те же, за которые Содегберг ценил Томазина, за которые того же Томазина ценил и Фабиан: способность добыть информацию, способность ее обработать; способность достать пепел феникса, если понадобится; способность оставаться неприметным. Но Томазину Фабиан не доверял так, как доверял Альберту. Хотел бы иначе, готов был иначе – но чувствовал, что Томазин, благодарный за то, что его удержали по эту сторону пропасти забвения, не мог доверяться полностью. Альберт предысторией скользких взаимоотношений обременен не был, поэтому и круг его полномочий все расширялся. И самое забавное: и за это Альберт не был благодарен. Просто служил так, как не служил бы никому. Неустанно, изобретательно, ловко – несмотря на свою кажущуюся неторопливость, исполнительно, в чем-то элегантно – несмотря на свою невзрачную, почти бесформенную внешность. Привыкший предугадывать желания Фабиана – и снова: не пытавшийся дать им оценку, не задерживавший на них своего внимания, а тем более не оглашивший их, Альберт разузнал чуть побольше о делишках Елфимова, раздобыл чуточку больше сведений о том, так ли необходим экзоскелет в интерпретации ребят из блока 2, и – о Аддинке. Зачем это могло понадобиться Фабиану, Альберт не знал, не задумывался, не интересовался. Возможно, это не пригодилось бы пятому консулу никогда, а возможно, этот Аддинк станет кем-то значительным, бог весть. В конце концов, Фабиан приятельствует с первой женщиной-директором горно-разведывательного комплекса, поддерживает представителей всяких там меньшинств, развлекает себя относительно близкими отношениями с фриками от науки. Может, и на инвалида Аддинка у него свои планы. Отчего бы нет: поддержал же Фабиан назначение на пост председателя фонда социальной помощи Карстена Лормана, который по слухам, подтверждавшимся только в фантазиях сплетников, сожительствует с мужчиной – тем самым, занимавшимся общественными отношениями муниципальной соцслужбы где-то на юге. Оно, конечно, только полностью слепой не смог бы увидеть, насколько этот фигляр Армониа гей, но работу свою он делал отменно. И да, тот же Армониа, обремененный вкусом, должен был быть слепым, чтобы добровольно пойти на сближение с Лорманом. Но они оба были на своем месте, и кто его знает, может, и Аддинк окажется заменой Елфимову. Аддинк, а не та бабища с невыговариваемой фамилией. А что – и он бы неплохо смотрелся в кабинете директора в своем инвалидном кресле, как раз в духе социальных кампаний, затеваемых консулатом: по всяким там адаптациям, интеграциям, ассимиляциям. «Чуточку больше сведений» с точки зрения Альберта значило: вся история – болезни, учебы, работы, личной жизни, верней, ее полного отсутствия по вполне объяснимым причинам, круга друзей, красноречиво совпадавшего с кругом коллег, попытки установить хобби – которые тоже совпадали с работой, вкусы – разнообразные до такой степени, что вызывали головокружение; даже график работы прилагался. Фабиан безразлично кивнул Альберту, заметив файл с подробным досье на Аддинка, и из дурацкого чувства гордости взялся за него только на следующий день: потому что наказывал себя за вспыхнувший, враз охвативший его интерес к Аддинку, к тому забавному мальчишке, который ни в грош не ставил ни высокопоставленных лиц, ни журналистов – вроде как рупоров общественного мнения. Аластер сидел в кафе, томно смотрел на прохожих поверх фарфоровой чашки с кофе, улыбался прохожим, как сутенер своим потенциальным клиентам, и выглядел подозрительно здоровым. Загорелым, сволочь такая, ухоженным до безобразия, облаченным в шмотки, опасно балансировавшие на грани с вульгарностью – и с солнечными очками, задранными на лоб. Фабиан, подойдя к нему, подозрительно заглянул под стол, выискивая Краббуса, и нашел-таки – это животное, эта насмешка над селекцией, лежало на ногах Аластера, приветственно скалилось и лениво помахивало хвостом. – Я не понимаю, как ты можешь находить привлекательной эту помесь одежной щетки и броненосца, – вместо приветствия бросил Фабиан, морщась. Он сел у стола, уставился на улицу, отзеркаливая позу Аластера, но в отличие от него глядя на прохожих с недовольством, даже с брезгливостью, и обреченно вздохнул. Краббус тявкнул, подошел к нему – и улегся на его туфли. – Краббус, скотина, ты опять мне изменяешь? – жизнерадостно возмутился Аластер. Фабиан попытался отодвинуть Краббуса носком туфли, но тот невозмутимо вернулся на свое место, сладко зевнул и улегся на ногу Фабиана – вторую тот предусмотрительно отставил в сторону. – Он влюблен в тебя, – самодовольно откомментировал Аластер. Фабиан покосился на него и вяло оскалился. – Чего ты от меня хочешь? – хмуро спросил он. – Угадай, – игриво произнес Аластер, повернувшись к нему. – Не впутывай меня в твои игрища с завещаниями, фондами и прочей шушерой, – угрожающе произнес Фабиан. – А кого еще? – лениво пожал плечами Аластер. – Я попытался вовлечь в эту финансовую мутотень Карстена, но он, видите ли, слишком занят своими делами, чтобы заниматься еще и этим непотребством. А нам, между прочим, нужно серьезно озаботиться нашими финансами, в конце концов, мы должны обеспечить стабильное будущее нашим детям. Фабиан глухо застонал, до такой степени самодовольно прозвучало это «стабильное будущее»; хуже этого оказалось только «нашим детям». Он сам был не рад, что из-за непонятного душевного порыва, да еще подстегиваемый собственной меланхолией, предложил ему участие в авантюрном проекте. Что тогда казалось удачной попыткой отвлечь Аластера, вылилось со временем в самую большую головную боль. Фабиан покосился на него, и Аластер, хищно следивший за ним, мгновенно оживился, перехватив взгляд Фабиана, и сунул ему под нос снимки эмбрионов. – В них уже почти по сто восемьдесят граммов, ты представляешь? – с маньячным блеском в глазах спросил он. Фабиан повернулся к нему спиной и обреченно прикрыл ладонью глаза. Официант, давно уже подскочивший к столу, в растерянности замер, глядя то на него, то на Аластера. – Ему тоже кофе. Если он все-таки решит наложить на себя руки, то сделает это как можно эффектней. Уличное кафе – не из тех мест. – Величественно взмахнул рукой Аластер. – Для начала принесите ему эспрессо консульского уровня, а затем, когда он наконец сможет адекватно принимать решения и воспринимать действительность, осторожно спросите еще раз, какого хрена он хочет от жизни вообще и от вашего кафе в частности. – Господин... консул? – осторожно спросил официант. – Господин пятый консул, – высокомерно поправил его Аластер. – Милый, ты ведь согласен с кофе? Аластер подался вперед, протянул к Фабиану руку, но похлопать его по плечу поостерегся: с Фабиана сталось бы разбить о его голову стол, к примеру. По крайней мере, именно это желание читалось в его глазах. – Я когда-нибудь соберусь с духом и все-таки сверну твою тощую шею, – кротко произнес Фабиан. – Вот именно на такой случай и рассчитаны завещания, – хладнокровно подытожил Аластер. – У тебя просто нет выбора. Фабиан поднял угрожающий взгляд на официанта, отскочившего на полметра назад и удравшего за кофе, перевел его на Аластера. Тот – сидел и широко улыбался. – Ты справился со мной в свое время, Равенсбург. Вернул с того света, как бы пафосно это ни звучало. Разве ты не справишься с двумя малолетними оглоедами, обремененными ответственностью папеньки Карстена? – Ты так упорно говоришь о том, что должно будет происходить после твоей смерти, что я начинаю задумываться. – Фабиан нахмурился. – Армониа, ты просто следуешь традиции своей семьи все время говорить о завещании – или для твоего упорства есть более трагичные основания? Аластер моргнул. – Ты о чем? – насторожился он. Фабиану показалось: ушами застриг – то ли от любопытства, то ли от тревоги. – О твоем здоровье. О ваших с Лорманом отношениях. Откуда я знаю, о чем еще, – зашипел Фабиан. – У тебя все в порядке? Отвечай, – тихо рявкнул он. Краббус завозился на его ноге и снова зевнул. – А просто вытащить себя в цивильное место, посидеть, понаслаждаться погодой я не могу? – вознегодовал Аластер. – Лорман еще не дал тебе пинка под зад? – угрюмо спросил Фабиан. – Пусть только посмеет! – вспыхнул Аластер. – А ты не собрался сдристнуть от него? – Еще чего! – возмутился Аластер. – Чтобы он наслаждался жизнью без меня? Никогда! Фабиан скептически поднял брови. – Со здоровьем что? – угрюмо допытывался он. – Да все зашибись. В спецназ не пройду, зрение фиговое, но вообще все просто окей. Кончай строить из себя мамочку, Фальк, тебе не идет, – по-кошачьи протянул Аластер и лукаво ухмыльнулся. – Я, конечно, польщен твоим вниманием, но мне хватит Лормана, знающего наизусть мою медкарту и общающегося с моими терапевтами куда чаще, чем даже я сам. – Тебя послушать, так ты добровольно согласишься выслушивать их рекомендации, – мрачно бросил Фабиан. – Никогда, – жизнерадостно подтвердил Аластер. – Так ты согласен? – На то, что ты отстанешь, можно не рассчитывать? – безнадежно спросил Фабиан. Аластер покачал головой. Фабиан мрачно посмотрел на официанта, ставившего перед ним чашку. – Не бойтесь, если он всего лишь угрожающе смотрит, вы в относительной безопасности, – радостно известил Аластер официанта. – Хотел бы он вашей крови, набросился бы без предупреждения. – Что-об тебя, – обреченно протянул Фабиан. – Да, и еще, - проследив за поспешно отдалявшимся от стола официантом, пропел он. – Врачи могут ошибаться, верней, неточно оценивать время рождения, поэтому мы с Карстеном так неторопливы, но если тебя, сволочь такая, через десять месяцев не будет на их крестинах, я пойду на самые главные инфоканалы и оповещу всех, в каких позах ты трахал этих... звездулек. Хочешь? – Аластер мило улыбался, сложив руки перед собой, и смотрел на Фабиана, склонив голову к плечу. Фабиан тяжело вздохнул в ответ. – Отлично! Заодно побудешь их крестным. Фабиан вцепился руками в волосы. – Ну почему, почему мне так не везет? – угрюмо спрашивал он. Краббус печально заскулил и попытался забраться к нему на колено. – Твое здоровье, Фальк, – Аластер поднял чашку. – Гад, – мрачно зыркнув на него, выплюнул Фабиан. – Я всегда восхищался твоей самокритичностью, – живо отозвался на это Аластер. По большому счету, успокоившись, смирившись с идеей стать крестным еще двум отпрыскам рода человеческого, Фабиан даже смог смотреть на жизнь с оптимизмом. Едва ли Армониа попустит чему-то случиться с теми двумя спиногрызами, которые на двоих и полукилограмма не весили. Едва ли гиперответственный Лорман попустит чему-то случиться со своими тремя детьми, включая Армониа. И Краббуса, нехотя признал Фабиан, пытаясь столкнуть со своей ноги пса. Тот ворчал, поскуливал, когда его отодвигали в сторону, но упрямо возвращался на свое место. Примерно так же, как и Армониа: его в дверь, а он в окно. – Знаешь, я был уверен, что ты будешь сопротивляться яростней. Изощренней, беспринципней. – В задумчивости признался Аластер, поглотив еще один кусок торта. – Это помогло бы? – Отрешенно спросил Фабиан. – Нет, – честно признался Аластер. – Но ты мог бы попытаться. Пусть даже и из любви к искусству, а не ради результата. Фабиан поморщился, покосился на него. – Ну и смысл ссать против ветра? – риторически спросил он. Аластер пожал плечами. – Тебе не идет быть вульгарным, Равенсбург, – осуждающе произнес он. – Я, наверное, идиот, цвет волос обязывает. Но куда меньше смысла я вижу в твоих беспрестанных заигрываниях с тупицами из магистрата. Вместо того, чтобы просто перекроить его к едрене фене, ты о чем-то с ними договариваешься, что-то обещаешь, что-то выпрашиваешь. В этих телодвижениях есть смысл? Фабиан огляделся, убедился, что на них не обращают внимания. Снова посмотрел на Аластера, пожал плечами. – Есть, наверное. – Наконец сказал он. – Не знаю, – скептически отозвался Аластер. – Или эти твои заигрывания со старшими дяденьками-консулами. Я отказался понимать, что они себе думают, лет этак пять назад. Карстен пытается следить за ними, но у него полностью отсутствует воображение, и понять, что эти мудаки хотят и на что рассчитывают, он в принципе не может. – Я тоже один из этих мудаков, которые чего-то хотят и на что рассчитывают, – усмехнулся Фабиан, покосившись на него. – Да ладно, – ехидно прищурился Аластер. – Один из них, – передразнил он Фабиана, и весь его вид вопил: не верю. Тот дернул плечом – мол, понимай, как хочешь. Аластер неожиданно развернулся к нему. – И как оно наверху, Фальк? – с алчным любопытством спросил он. Фабиан чуть не вздрогнул от неожиданности, настолько внезапна была эта перемена от зрелого, довольного жизнью буржуа к жадному до чужой жизни подростку – тому, которого Фабиан знал давным-давно и, кажется, о котором забыл. – Не стынут твои руки-ноги, не сжимается сердце? Не страшно тебе смотреть вниз? – Ты думаешь, я вижу этот низ, Армониа? – подавшись к нему, прошептал Фабиан. – Я вижу нижние этажи, а за ними – снова этажи, и долго еще этажи. Сдохнешь, пока к самому низу скатишься. – Готовишься к худшему, Фальк? – прищурился Аластер. – Нет, – покачал головой Фабиан. – Не хочу забывать, что я оставил за спиной. – А наверху? Что тебя ждет наверху? Фабиан непонимающе смотрел на него. – Тебя. На самом верху. Одного. – Пояснил Аластер. – Ты ведь будешь стоять один. Ни тебе... никого, Фальк. Не считать же за кого-то этих твоих... мелочь ту, которую ты до своей спальни допускаешь. Никого не было, никого не предвидится, ты будешь стоять там один. И поэтому я спрашиваю: дальше что? – Какие-то жалкие семь лет с занудой Лорманом сделали из тебя такого же зануду. – Неодобрительно поморщился Фабиан. – Семь с половиной, и завидуй молча, Фальк. – Аластер откинулся на спинку стула. – То есть я прав, и ты действительно намерен добраться до самого верха? И во всей этой камарилье меня, скудоумного, интересует один вопрос: как ты собираешься одолеть Велойча? Он-то тебе на самом верху ни с какой стороны не сдался. А он, я так понимаю, тоже хочет стоять наверху. И желательно прятаться при этом за твоей спиной. Аластер стрельнул глазами по сторонам. – Он же все там же заказывает свои сиськи? – злорадно ухмыльнувшись, шепотом спросил он, глядя на Фабиана счастливыми наглыми глазами. Фабиан фыркнул, заухмылялся и закивал головой. Атанасиус Елфимов был возмущен, что его в очередной раз отвлекают от важных дел эти ублюдки из центра. Он не сдержался и высказал свое негодование и Фабиану лично. – Я могу вернуться в столицу, Атанасиус, – терпеливо ответил на это Фабиан. – А там высказать некоторые сомнения в необходимости избыточного финансирования твоих прожектов. Ты добиваешься этого? Елфимов заюлил, начал было говорить, что Фабиан неправильно его понял, что это общая тенденция у высокопоставленных лиц – неправильно понимать творцов от науки, и вообще: у него уйма дел. Нет, конечно, если Фабиан действительно нуждается в том, чтобы его сопровождал именно Елфимов, он, так и быть, согласится составить ему компанию. Но едва ли Фабиану так уж приятно и необходимо общество именно такого старого и жалкого человечишки, как он. Фабиан выслушал эту тираду, ухмыляясь. Елфимов с надеждой посмотрел на него, сморщился. – Что, нужно, чтобы я? – уныло спросил он. – Нахрен мне нужно это счастье, – утешил его Фабиан. – Я говорил с парой человек из минобороны. И с геологами. После того как вышли репортажи. Этот твой Питер Пен ведь не все рассказал и показал? – Абель? Да он и мне не все показывает. Держит лабораторные журналы зашифрованными, сволочь, – обиженно пожаловался Елфимов. – Думаешь, тебе без этих падальщиков покажет больше? – оживился он. – Давай-ка, пойдем-ка, посмотрим. Он нетерпеливо бегал по кабинету, подгоняя Фабиана. А тот все не спешил, забавляясь; и по пути во второй блок он расспрашивал Елфимова о всякой дребедени, но не об экзоскелете и не о команде его разработчиков, хотя Елфимов мог говорить только о них. Фабиан не сразу смог избавиться от него: пришлось открытым текстом отослать Елфимова заниматься своими непосредственными обязанностями, а не сопеть у него за плечом. – Я фигею, – звонким голосом сказал Абель Аддинк. – Дядюшка Атанасиус даже не огрызнулся. Здорово, наверное, иметь над ним абсолютную власть. А вам чего нужно-то? Да еще и без журналюг, покрасоваться-то не перед кем. Фабиан скупо улыбнулся. – Я поговорил с экспертами из военной промышленности, из тяжелого машиностроения, с медиками. Со специалистами по ИИ, кстати, тоже. – Неторопливо произнес он, глядя на него – изучая – самую малость, недоверчиво, осторожно любуясь. – Хотите ознакомиться с их заключениями? – А стóит? – подозрительно глядя на него, спросил Абель. Фабиан пожал плечами. – Не хотите рассказать мне чуть больше, чем журналюгам и дядюшке Атанасиусу? – предложил он. – В конце концов, у меня возможностей побольше будет. А лет мне поменьше, что некоторым образом ограничивает косность мышления. Абель переглянулся с Генрихом. – Чего бы нет, – осторожно сказал тот. – Давайте, – в тон ему произнес Абель. Фабиан приколол на лацкан пиджака мини-камеру. – Для потомков, – пояснил он. – Хорошее дело, – одобрил Абель. – Это же совершенно необязательно, чтобы в экзоскелет были помещены именно вы? – спросил Фабиан. – Или он настроен исключительно на определенные нервные импульсы? – Как правило. Но существует возможность выбора из нескольких мастеров. Генрих, покажешь? И Абель рассказывал, объяснял, прогнозировал, злился на себя за свои оплошности, хмурился и снова оживлялся; и Фабиан слушал, задавал вопросы, уточнял, подбадривал и подтрунивал, сидя рядом с ним, почти касаясь его рукой. Он давно научился поддерживать относительно осмысленную беседу, не приходя в сознание; эта – оказывалась невероятно интересной, но Фабиан рассчитывал убедиться в ее плодотворности много позже. А пока он просто сидел рядом с Абелем Аддинком, любовался им и слушал его голос.