Факелы на зиккуратах

Самым сложным в отношениях с Велойчем было умение не отдаляться от него на слишком долгое время. Иногда казалось, что Фабиан не преуспевал в этом умении: вынужденно ли, произвольно, он оказывался слишком далеко от Велойча на слишком длительный срок. Он-то мог быть относительно спокоен: благодаря Михаилу Томазину, который по мельчайшим деталям мог восстановить в подробностях общественную и личную жизнь любого из обитателей Консулата; благодаря Альберту, обладавшему невероятной способностью влезть под кожу любой мелкой сошке, которая знала подчас куда больше о жизни сошки повыше, чем даже та о себе; благодаря другим, самым многочисленным источникам информации, благодаря себе самому наконец он знал, чем занимается, чем жив и чем дышит Эрик Велойч. Но этого было недостаточно. Как бы этот скользкий тип ни уверял Фабиана в своей преданности – никогда открыто, всегда намеками, обстоятельными, недвусмысленными, но намеками, – Фабиан отлично знал: эта преданность не основана ни на чем глубоком, не проросла корнями в самую его душу, а имеет причиной банальную корысть. До тех пор, пока Фабиан успешен, Велойч приятельствовал с ним. Как только под Фабианом зашатается пьедестал, Велойч отпрыгнет в сторону, а затем еще и подтолкнет, чтобы падение оказалось окончательным и неотвратимым. Оно, конечно, сложно придется Велойчу, если он останется без союзника: очередной первый консул, бывший пару лет назад вице при третьем консуле, двадцать месяцев назад оказавшийся четвертым консулом, два месяца назад единогласно избранный первым, решивший отчего-то, что такому успеху причиной исключительно его заслуги, а не прихоть фортуны, едва ли задержится надолго. Он взялся энергично наводить свои порядки в консулате. Фабиан помалкивал. Велойч – тем более. Восторга по отношению к первому консулу ни один из них не испытывал, мешать ему не мешали, помогать не спешили. Фабиан благодушно разводил руками, когда новоиспеченный первый критиковал его. Мол, юн еще в сравнении с вами, господин первый консул, давеча вон тридцать пять стукнуло, куда мне до ваших пятидесяти двух. Велойч не спешил выступать на стороне Фабиана, хотя вроде все знали, что эти двое приятельствуют достаточно давно, и Велойч как правило и не скрывает, что относится к Фабиану чуть лучше, чем ко многим и многим другим. Эта нейтральность Велойча – кажущаяся нейтральность – словно подстегивала первого консула Кристиана Студта на более обстоятельную критику Фабиана. Назойливую, если быть точней. Фабиан все помалкивал, тем более Студт обставлял эту критику ловко, так, чтобы невозможен был прямой ответ. Он то интервью давал, в котором высказывал некоторые сомнения в целесообразности действий, предпринимаем «нашим самым юным коллегой» – как же Фабиан ненавидел это постоянное напоминание; то на заседаниях, на которых председательствовал, выслушивал критиков проектов, за которыми присматривал Фабиан, но ни слова не давал ни ему, ни защитникам проектов; то еще что-то неопределенное, двусмысленное, исключавшее прямой ответ и лишавшее Фабиана возможности защищаться –как будто он собирался. Злиться по этому поводу тоже получалось исключительно наедине с собой: Велойч только позлорадствовал бы, да еще и поделился возмущениями своего «младшего коллеги» с кем-то, кто непременно донесет это до Студта. Вступать в опосредованную полемику на инфоканалах – это было так глупо, что Фабиана передергивало об одной мысли об этом. И тем более сложно было поддерживать приятельство с Велойчем, который, казалось, общался со Студтом с огромным удовольствием. Едва ли Студт знал о маленьких, приятно-порочных, интригующе-невинных тайнах Велойча. И Фабиан все не мог определиться с человеком, который мог бы намекнуть ему: знает ли Студт о шалостях Велойча или просто прикармливается Велойчем, чтобы при необходимости быть разменянным, как многие до этого. Говорить напрямую с Велойчем было чревато. Говорить с ним же напрямую о Студте – даже мысль об этом унижала Фабиана. А унижений он не любил, ох как не любил. Вынюхивать у Велойча, на чьей он стороне, было тем более опасно: спросив об этом напрямую, Фабиан лично вручал ему кинжал, которым потом пришлось бы делать затем себе харакири. Возможно, спрашивать у Велойча вообще было бессмысленно: достаточно было начать розыгрыш партии против Студта, достаточно было начать выигрывать, и Велойч тут же оказался бы на пороге его кабинета и поинтересовался бы, не нужна ли помощь. И тем не менее: можно ли было рассчитывать хотя бы на это, или капризная «дама Летиция» завела себе новый сердечный интерес, юный, привлекательный, перспективный, стряхнув с себя патологичную привязанность к Фабиану, как вышедшую из моды горжетку? Томазин считал, что в консулате нет никого, кого Велойч мог бы захотеть протащить повыше – он одинаково не замечал всех вице-консулов и прочих помощников. Альберт с исправностью андроида доносил сведения о Студте и Велойче, включая и сплетни о их посиделках, встречах тет-а-тет этих двух политиканов и их интрижках. Велойч все развлекался с юными брюнетами; Фабиан давно отказался от идеи заводить на каждого из них досье, до такой степени взаимозаменяемыми и утилизируемыми они были; Студт, как выяснилось, любил женщин, у которых были дочери лет этак четырнадцати-пятнадцати. Фабиан велел своему главе службы безопасности присмотреться поближе и к бывшим любовницам Студта и – по какому-то наитию – к их дочерям. На всякий случай. А попутно, пока Теодор Руминидис собирал информацию о тех бабах, Фабиан присматривал возможности для некоторых маневров по укреплению своего положения за счет репутации Студта. Начало было положено, когда Студт потребовал сокращения финансирования в проекте Фабиана, который он за семь лет до этого увел из-под носа у Велойча. Проектец сам по себе лет пять-восемь назад считался авантюрным, когда на него обратил внимание консулат, точней Фабиан чуть ли не наперекор остальным «старшим коллегам», но по самым осторожным подсчетам уже через два года мог начать окупаться. Об идее проекта говорили как бы не при первых консулах: Земля приближалась к критическому истощению запасов полезных ископаемых традиционными методами; а астрофизика, астрогеология и прочие астронауки все развивались. И при попытке исследовать малые небесные тела удавалось с достоверностью, близкой к абсолютной, установить состав тех же метеоритов, от которого слюни текли у промышленников: они могли состоять из моноэлементов либо из их смесей, которые были феноменально чистыми и удобными для промышленной обработки. При отцах-основателях дело стопорилось на возможности захвата и транспортировки метеоритов к Земле: не было тогда технологий, позволявших захватить метеориты, а тем более транспортировать их; не было и возможности доставить их к Земле. Но постепенно и космический транспорт совершенствовался, и даже появилась первая станция на околоземной орбите, на которой можно было как-то обработать захваченный материал. В общем, проект из сумасшедшего прожекта плавно вырос в утилитарный, промышленный, окупаемый. Фабиан все опасался, что Велойч точит на него зуб: проект был дерзок, когда только затевался; постепенно он оформился, превратился в элегантный конструкт, причем и положенный проекту бюджет был превышен на жалкие двадцать процентов – сущая безделица, а прибыли намечались колоссальные. Одним словом, лакомый кусок. С целью вовлечь Велойча Фабиан намекнул директору проекта, что не мешало бы не рассчитывать на новые производственные мощности, а воспользоваться готовым производством, тем самым, чьим почетным главой является господин второй консул. Директор проекта попытался обратить внимание Фабиана, что метеоритную руду следует обрабатывать не так, как ту же железную руду из земной коры, что значит радикальную перенастройку промышленного цикла, а значит, и заводы, на которые Фабиан хотел отправлять ее, не подходят – нужна слишком длительная и дорогостоящая модификация, проще работать с экспериментальными, у них и производственный цикл гибче, и штат изобретательней; но Фабиан настаивал, памятуя, как Велойч любит поучаствовать, но не нести ответственность – и получилось. Велойч присутствовал в качестве почетного гостя на трансляции захвата и изменения траектории первого метеорита, и он был впечатлен. Он даже признался, очевидно, перепив шампанского, что он, если бы все-таки удержал проект, был бы куда более осторожен, что вылилось бы в бездонный бюджет и куда меньшую вероятность успеха. – Я сам диву даюсь, – честно признался Фабиан. – Мне, наверное, только моя гордость и не позволяла отступиться. Велойч скептически посмотрел на него. Но Фабиан смотрел на огромный экран, на котором снова и снова транслировался тот самый невероятный момент – захват метеорита, и казалось: ничто больше не интересует его. – Если ты настаиваешь на том, что сомневался в успехе, я сделаю вид, что поверил, – произнес Велойч, и его голос был так скучен, что идиоту было бы ясно: не верит, ни слову не верит. – Я никогда не сомневаюсь в том, что преуспею, – повернувшись к нему, ответил Фабиан. – Но есть успех и есть успех. Он снова повернулся к экрану. – Этот проект мог бы обескровить десятки других. Но мог бы быть доведен до этого момента. – Фабиан кивнул головой в сторону экрана. – И за такой успех мне было бы стыдно. – М-да. – Задумчиво отозвался Велойч и подозвал официанта. Взяв еще бокал с шампанским, он принялся изучать пузырьки – так казалось постороннему. Фабиан ждал. – Или спектроанализ оказался бы дефективным. И мы получили бы несколько кубических километров отменного пепла. – Или космического льда, – согласно продолжил Фабиан. Велойч усмехнулся и поднял бокал. – За успех, – сказал он. Фабиан чокнулся с ним и допил шампанское. И когда Студт потребовал сокращения бюджета именно в этом проекте – «слишком долгосрочном, нерентабельном и авантюристском», именно Велойч сказал, артистично полируя ногти: – Более долгосрочном и нерентабельном, чем ваше сверхглубокое бурение земной коры с целью добычи углеводородов, господин первый консул? На каком вы там километре? На семидесятом? Сколько вам там осталось? Триста сорок? И это за сколько времени? За... что-то не справляюсь. Не подскажет ли нам наш юный коллега? Он повернулся к Фабиану. – Восемь месяцев, – охотно подсказал Фабиан. – Иными словами, вам понадобится что-то около трех с половиной лет, чтобы добурить до заданной глубины, – флегматично продолжил Велойч, не отрываясь от ногтей. И это если надеяться, что направление бурения рассчитано верно, сканирование земной коры было проанализировано верно, и вы в итоге все-таки достигнете того кармана с углеводородами. – М-м, – протянул Фабиан. – Позволю себе уточнение. Велойч прекратил полировать ногти и поднял на Фабиана глаза. – Вы в порыве неслыханной щедрости исходили из арифметической прогрессии, господин Велойч. Я бы предположил, что куда более уместна геометрическая. С увеличением глубины бурения будет возрастать температура, плотность породы, давление, радиация, магнитные поля, что там еще. Для сверхглубокого бурения и роботы нужны будут особенные, способные противостоять этим и многим другим сложностям, о которых мы пока еще и не подозреваем. Я в курсе, господин первый консул, что в этом проекте уже используются сверхнадежные роботы. Боюсь только, после сотого километра и они выйдут из строя. – Расчеты есть? – откладывая пилку, поинтересовался Велойч. – Разумеется, – с готовностью ответил Фабиан и ехидно прищурился. – А метеорит с расчетными параметрами и составом, соответствующим предварительно установленному при помощи спекторанализа, – Велойч повернулся к Студту, – уже приближается к верхней атмосфере Земли. Так что я бы скорей говорил о том, чтобы свернуть эту авантюру со сверхглубоким бурением. – Отчего же, – задумчиво возразил Фабиан. Велойч недовольно посмотрел на него. – Как экспериментальный проект, как полигон для испытания сверхпрочных механизмов он имеет право на существование, – рассудительно продолжил Фабиан. – Тебе мало других твоих авантюр, ты и эту хочешь под себя подмять? – деланно возмутился Велойч. Фабиан пожал плечами. Студт вынужден был оправдываться многословно и бесчисленное количество раз. Перед журналистами, которые внезапно заинтересовались «феноменальным расточительством республиканских средств», перед Магистратом, в неожиданном единодушном порыве отказавшемся финансировать новый проект первого консула – именно так, «проект первого консула», иначе его не называли уже после представления проекта общественному мнению. Перед Госканцелярией, которая затребовала документацию по проекту сверхглубокого бурения, а с ним и еще нескольких. А журналисты осторожно, тщательно подбирая слова, рассказывали о том, что второй консул совместно с пятым консулом участвовали в открытии чего-то там, прибыли на какой-то форум и были замечены за дружеской беседой и даже по-приятельски пили кофе в очень уютном кафе. Репортаж прилагается. Студт был вынужден оправдываться и далее. Он приятельствовал с главой совета магистрата по социальным делам, и то ли с его подачи, то ли самостоятельно, но он решил заняться реформой социального обеспечения. – Опять?! – неверяще спросил Фабиан. Ответом ему был хмурый взгляд Велойча. Первый среди равных Студт попытался назначить ответственным за реформу не себя – Фабиана. Мол, нашему молодому коллеге удается все, за что он берется, наверняка получится и эта колоссальная задача. – Мне удается все, за что я берусь, потому что я берусь за то, что выполнимо. А эта реформа, да еще в том виде, в котором вы ее предлагаете провести, – это....– Фабиан закачал головой. – И господин первый консул, вы не можете назначить меня. Это должно быть единогласное решение всего консулата. А моего голоса вы уже лишены. – С учетом некоторых комментариев той же Госканцелярии, учитывая то, что речь идет о тебе, ты можешь быть исключен из голосования, – хладнокровно встрял Велойч. – В таком случае если попытка навесить на меня эту реформу будет продолжаться, я воспользуюсь правом отказаться от столь почетной обязанности. Что допустимо не только в соответствии с толкованиями Госканцелярии, но – и даже тем более – в соответствии с мнениями отцов-основателей. Они, если мне не изменяет память, ратовали за честность и самокритичность. В соответствии с их учениями я отказываюсь, потому что не справлюсь. – Это достойное решение, – подумав, признал третий консул. – Наш молодой коллега может считаться самонадеянным, в конце концов, молодость обязывает, но такое признание делает ему честь. – Я вообще не вижу смысла в реформе соцсферы, Эберхард, – хмуро сказал Фабиан. – Да, она неповоротлива, да, она монстр, да, в ней много лакун, но в ней же и много инструментов, чтобы эти лакуны перекрыть. – Реформа необходима просто потому, что позволит превратить этого бесформенного монстра в стройную систему, – первый консул подался вперед, сжал кулаки, злобно скривился. – Не будет ли это ваше «стройная система» обозначать, что на каждый вопрос может быть дан один и только один ответ? И плевать на предысторию, нюансы, тонкости, обстоятельства, перспективы, мнения экспертов. – Отозвался Фабиан – он-то сидел, развалясь, непринужденно свесив одну руку, держа вторую на столе – расслабленной. – В таком случае мы получаем вместо монстра бесформенного монстра, который только и способен, что клацать челюстями. – Мне так думается, что вы прибегаете к таким живописным метафорам, потому что иначе никаких достойных аргументов привести не можете, – хлопнув руками по столу, откидываясь на спинку кресла, категорично – зло – резко – произнес первый. – Господин старший коллега, – утомленно отозвался Фабиан, – к чему лишний раз повторять аргументы, которые приводились последние лет тридцать в таком изобилии, что оно покрывало толстым слоем вулканического пепла всякий глас разума? Даже краткий их конспект займет страниц этак триста стандартного текста. Или вы до сих пор пребываете в блаженном неведении об их наличии? Так в данном случае в вашей неинформированности виновата исключительно ваша... Велойч заинтересованно посмотрел на Фабиана, жаждая услышать продолжение. Фабиан озорно улыбнулся ему. – ... избирательность в обращении с действительностью, – закончил он. – До чего хорошо быть первым из нескольких, можно заблуждаться, все равно найдутся четверо человек, готовых поправить. Четвертый консул засмеялся. – Кстати говоря, я думаю, что в решении нашего младшего коллеги о самоотводе содержится значительный элемент здравой самокритичности, что делает ему честь, – сказал он. – Согласен с вами, Эберхард, – он наклонился к третьему. – С учетом этого и мнение Фабиана о предложении господина первого консула приобретает несколько иной коленкор. – Но реформа социальной сферы просто необходима! – яростно настаивал Студт. – Я приводил уже статистические данные о расточительности... – В пределах допустимого, даже ниже предкритического порога, – тихо прокомментировал Фабиан. – ... о нелепой перегруженности штата... – Исключительно в советах магистрата и советах при консулате. Статистика о занятости на местах, даже на самом высоком муниципальном уровне говорит скорей о нехватке кадров. – Задумчиво произнес четвертый консул. – Кстати, вы же близко общаетесь с главой совета по образованию? Помнится, два его предшественника, как бы это помягче сказать, оказались под пристальным наблюдением прокуратуры. – Семь из десяти последних, Герман, – поправил его Велойч. – Но это совершенно ничего не значащее уточнение, – успокаивающе обратился он к Студту. – Да? – бодро спросил четвертый с таким видом, словно спрашивал: что, всего лишь? – Так может быть, начать с этого совета? Разогнать ненужных помощников и консультантов, сократить бюджет на реконструкцию и ремонт помещений совета, который длится с перерывами уже как минимум три десятилетия, ну и так по мелочам. А высвободившиеся средства перераспределить. Чем не оптимизация бюджетных потоков в одной из отраслей социальной сферы? – Мы говорим не только об образовании, Герман, но и о попечении, здравоохранении, о многом еще. – Заставляя себя успокоиться, убеждал Студт. – Ну так и займитесь этим, – неожиданно сказал Велойч. – Ставим на голосование? – спросил третий. – Исключая голосуемого? – уточнил Фабиан. Велойч косо посмотел на него и странно усмехнулся – то ли одобряюще, то ли предостерегающе, то ли остерегаясь сам. Велойч заглянул в гости к Фабиану. Тот сидел в своем кабинете, уютно устроившись в кресле, положив ноги на журнальный столик, с чашкой кофе, стоявшей на подлокотнике. Он нажал на паузу, посмотрел на него, указал глазами на кресло рядом, но ног со столика не снял. Велойч уселся в кресло и, следуя примеру Фабиана, водрузил на стол и свои ноги. – Какая невоспитанность, – тяжело вздохнул он. – Безобразие, – удрученно согласился Фабиан. – Альберт, спасибо, делай же моему драгоценному коллеге кофе. – Такое ощущение, что кроме Альберта у тебя нет помощников, – скрипнув зубами, пробормотал Велойч. – Уйма, – лениво ответил Фабиан. – Но у Альберта удивительно счастливая рука в обращении с джезвой. – Есть автоповар, – буркнул Велойч. – Не хочешь настоящего, человеком сваренного кофе – выпью я. Ты получишь из автоповара, делов-то, – пожал плечами Фабиан. Помолчав, поглядев на Альберта, терпеливо дожидавшегося окончательного решения, он спросил: – Ну? – Человеком сваренный, – неохотно произнес Велойч. – Что смотришь? – Доклад одного типа на одном конгрессе. О глубинном бурении. – Тип хоть геолог? – спросил Велойч. – Зачем? Математик. Занимается разработкой теоретического аппарата для глубин более двухсот километров. – И как? – лениво спросил Велойч, принюхиваясь. – Новый сорт из Центральной Африки, – счел нужным пояснить Фабиан. – И как он связан с глубинами более двухсот километров? Фабиан снял со стола одну ногу, пожал плечами, повертел на блюдце чашку. – Никак. Хочешь послушать дальше? До этого Бародич говорил о том, с какими сложностями они сталкивались при определении ключевых параметров. Ничего интересного. Если что, я поясню. – Позволь спросить, что именно заставляет тебя слушать этот доклад? – усаживаясь удобней, снимая ноги со стола, спросил Велойч. – Проект Студта перешел в разряд экспериментальных, никто из промышленников не будет инвестировать в него деньги. Ты можешь быть спокоен. Фабиан снисходительно посмотрел на него. Альберт поставил чашку перед Велойчем, еще одну – перед Фабианом. Затем он склонил голову, подчиняясь бессловесному приказу Фабиана убраться прочь. – Ты позволишь мне быть честным с тобой? – спросил Фабиан. – Ты способен быть честным, тем более со мной? – вежливо удивился Велойч. Фабиан засмеялся. – Ну как хочешь, – пожал он плечами. – Драконт, детка, продолжай. – Подожди. – Раздраженно перебил его Велойч. – Драконт, пауза, – грустно сказал Фабиан. – Так по поводу чего ты решился быть честным? – подозрительно спросил его Велойч. – Да так, вспомнилось что-то. Альбриха помнишь? По-о-омнишь, – злорадно протянул Фабиан, когда Велойч непроизвольно поежился. – Помнишь, как ты в свое время отвоевывал у него сопляка-практикантишку? Велойч отвел глаза. Его губы дрогнули, словно он хотел улыбнуться, но не рискнул. – Тоже помнишь. А я действительно хотел проходить практику при тебе. Потому что ты тогда был уникальным, черт побери, консулом, Эрик. Тебя интересовало что-то помимо дрязг и возможности вырваться вперед или удержаться на своем месте. Ты занимался невероятными проектами. Думаю, процентов девяносто моих нынешних развлекалок выросли именно из тех твоих увлечений. Я тогда учился у тебя... нет, не дерзости, – помедлив, признал Фабиан. – С дерзостью у тебя было туговато. Ты всегда осторожничал, в чем, очевидно, и залог твоего постоянства в консулате. – Но этому твоему умению смотреть вперед через десятилетия я учился. Я им всегда восхищался. Это, знаешь ли, такой чисто крестьянский прагматизм и невероятное чутье в плане долгосрочных прогнозов. Так что осмелюсь сказать, что считаю тебя своим учителем. Он повернулся к Велойчу и слабо улыбнулся. Велойч подозрительно смотрел на него. – И? – недружелюбно спросил он. – И проект сверхглубокого бурения очень перспективен, дорогой Эрик. Если отмести эти дурацкие заявления об углеводородах и прочем, м-да. Если разрабатывать транспортировку на поверхность продукта повышенной вязкости или, к примеру, делать блоки частичной переработки на глубине, скажем, двадцати километров. Как-то так. Кстати, если хочешь, можно будет послушать пару докладов о возможности обнаружения полезных ископаемых на глубинах от сорока километров и даже о возведении блоков промышленной обработки этих ископаемых. – И что нового будет в этих докладах? – Ничего. Скорее всего, ничего. – Фабиан пожал плечами. – Зато ты будешь куда более подготовлен и сможешь оценить их несколько иначе. – Я только не понял, – помолчав, произнес Велойч. – Только что – ты сделал мне комплимент или все-таки отвесил оплеуху? – А разве это невозможно совместить, милая Летти? – промурлыкал Фабиан, потянулся и похлопал его по колену. Велойч вздрогнул, затем – захохотал. Фабиан, посмеиваясь, лениво пролистывал инфоканалы, поджидая возможность вернуться к докладу. – На самом деле я действительно благодарен. Хочешь – верь, хочешь – нет. – И твое желание признаться в этом никак не связано с моей поддержкой на всех этих посиделках? – ядовито спросил Велойч. – Твоей поддержкой? – развеселился Фабиан. – Эрик, милый, ты о чем? Ты едва не скормил меня Студту, причем раз этак восемь – и это только тех, на которых я присутствовал. Давай лучше вернемся к Бародичу. – Тебя скормишь, – тихо буркнул Велойч. – Драконт, давай вернемся к докладу Бародича, – сказал Фабиан, покосившись на Велойча. Его скормить, особенно Студту – затея, изначально обреченная на провал. Но это не мешало Велойчу пытаться. И никакие Велойчи мира не могли помешать Фабиану жить той жизнью, которой он хотел жить. Приходилось быть крайне осмотрительным, тем больше, чем внимательней за ним следили окружающие: делать вид, что он не отличается ничем от обычных людей, пусть и со скидкой на должность. Посещать разные культурные, благотворительные, прочие мероприятия, которых расплодилось невероятное множество, встречаться с приятелями, участвовать в жизни своего крестника, тем более Валерия требовала обстоятельного исполнения долга крестного отца, была удовлетворена вовлеченностью Фабиана в жизнь Артемиса, рассчитывала, что Фабиан будет крестным и у ее второго ребенка. Воевать с Аластером, который с трудолюбием спамбота забрасывал Фабиана сообщениями о том, как растут его «крохи»; мало того – который решил, что Фабиан должен пренепременно быть осчастливлен по его подобию, иными словами – вступить в долгосрочные отношения с кем-нибудь поразумней, и по этому поводу требовал время от времени, чтобы Фабиан выполз на свидание с каким-нибудь из его знакомых, который точно так же жаждет любви большой и чистой, как любой и каждый человек на старушке-Земле. Развлекаться самому – с практичными и хваткими молодыми людьми, готовыми за материальные ништяки на многое, а самое главное – молчание. Прицениваться: не решиться ли на относительно публичный роман с какой-нибудь дамой, даже присмотреться к нескольким возможным кандидатурам, чтобы прийти в итоге к однозначному мнению: ни за что. Не в том было дело, что дамы были плохи: хороши, отменны. Фабиан, случайно встретившийся с Александрой Рушити, с удовольствием с ней поболтавший, признавал: она достойна, хороша, чисто умозрительно даже возбуждающа, но – не для него. Он встречался со многими другими женщинами, обладавшими бесспорными достоинствами, привлекательностью, очарованием, и ни одна из них не вызывала в нем желания ни узнать ее поближе, ни тем более – представить себя в долгосрочных с ней отношениях. Куда проще было с молодыми людьми, куда интересней; Фабиана устраивала их ненавязчивость, непосредственность, необремененность многими социальными догмами; Фабиан находил их общество приятным, их прагматизм – удовлетворительным. Его даже скоротечность этих связей устраивала. Фигня какая: полгода, максимум девять месяцев – и мальчишка решает, что ему пора озаботиться своей карьерой – общественным положением – будущим, получает прощальный подарок, посылает Фабиану воздушный поцелуй и растворяется в тумане повседневности. Либо решает, что пора выходить за рамки сугубо деловых отношений – и получает прощальный подарок, ему прилетает воздушный поцелуй от Фабиана, и мальчишка растворяется в тумане повседневности. Наверное, кроме Альбриха, в жизни Фабиана не было ни одного человека, от которого пылала бы кровь, горели бы ладони, билось бы в исступлении сердце. Наверное, кроме Аластера, не было в его жизни ни одного человека, с которым хотелось просто сидеть рядом, обмениваться колкостями, слушать брюзжание друг друга. И определенно: не было в жизни Фабиана никого, кто вызывал бы у него эмоциональный отклик, желание узнать его поближе, рядом с кем учащалось бы дыхание, сладко замирало бы сердце. Не было никого, до того момента, как его обозвали господином пятым павлином и осмотрели дерзкими голубыми глазами. Словно попадая в другой мир, Фабиан ощущал себя мальчишкой во втором блоке нейронного центра. Он только что не подппрыгивая несся туда. Спасибо Альберту, разнюхавшему, что Абель Аддинк часто задерживается после окончания стандартного рабочего дня, у него даже есть что-то похожее на каморку, в которой он может переночевать или просто отдохнуть – все-таки он уставал слишком быстро по сравнению с теми же бодрыми ребятами из своей лаборатории, с чьим здоровьем все было в порядке. Поэтому можно было заглянуть к Абелю ближе к полуночи, рассчитывая не делить его внимание с другими людьми, не отвлекаясь самому на других, да что там – не пытась удерживать на лице маску вежливой заинтересованности, прежде всего из-за посторонних, которым ни к чему было видеть, как великий государственный муж вьюном вьется вокруг Аддинка. Можно было прихватить коробочку с шоколадными конфетами, сделанными вручную в одной шоколадной лавке, какую-нибудь еще безделицу, чтобы развлечь его, и провести пару часов в обществе человека, который помнил, что говорит с консулом, но что за этим стояло, не представлял совершенно. Елфимов – тот понимал, сварливый старикашка, что во власти Фабиана было подбросить центру пару-другую прибыльных проектов или, напротив, вышвырнуть из них, и заискивал, лебезил, хотя и прорывалась сквозь эту угодливость его настоящая, склочная, желчная натура. А Абель не играл в политику, ему на нее было наплевать. Он был ведущим специалистом лаборатории, который был тем более ценен, что мог одновременно выступать и в качестве исследователя, и в качестве подопытного кролика, и что творилось за стенами его лаборатории, его мало интересовало. И поэтому консул к нему приходил, просто богатый дядя, журналист ли – какая разница, главное, чтобы им действительно была интересна деятельность лаборатории, главное – чтобы они могли поддержать ее, поспособствовать развитию и помочь в практическом применении результатов исследования. Наверное, все выглядело именно так в его глазах. Наверное, именно этим Абель и объяснял себе тот алчный интерес, который отчетливо прослеживался в поведении Фабиана. Если, конечно, он оценивал его именно так, а не предполагая, что этот интерес может быть окрашен иными красками – интимными, чувственными. Едва ли. Фабиан следил за ним с хищным интересом, впитывал малейшие нюансы поведения, изучал мельчайшие изменения настроения; и он мог под присягой подтвердить: Абель едва ли видел что-то особенное во внимании, которым осыпал его Фабиан. То ли по причине детской наивности; то ли потому, что у него не было опыта; то ли потому, что считал: фигня какая, здоровый мужик бегает за калекой? Может, он изначально предполагал, что с ним едва ли возможны какие бы то ни были отношения. В любом случае, пока все было невероятно просто. Фабиан заходил в лабораторию, окликал Абеля, усаживался рядом с ним, вручал подарок, предлагал сделать чай; Абель приветствовал его привычной остротой – все отказывался называть Фабиана по имени, зараза такая, обращался к нему по этикету: «господин пятый консул», даже на Равенсбурга не соглашался. Фабиан интересовался, как дела, Абель рассказывал, показывал, Фабиан делал вид, что слушал, и ему было совершенно наплевать, как проходит разработка, на чем они споткнулись на сей раз, что еще нужно для того, чтобы разработка получилась самостоятельней – прочней – послушней – чувствительней; куда больше его интересовало, сам ли Абель собирает волосы в хвост у себя на макушке; почему у него так сохнут губы – просто потому, что сохнут, или это какой-то симптом; позволит ли он помассировать ему шею и плечи, и много, много чего еще. Он делал Абелю чай, ставил чашку на столик перед ним, садился ближе, чтобы в случае чего помочь поднести чашку к его рту, настаивал на том, чтобы Абель сам вскрывал коробку, с жадностью следил за тем, как Абель разворачивает конфеты и отправляет их в рот одна за одной – сладкоежка, и думал: а если позвать его, к примеру, на какой-нибудь концерт, согласится?