Факелы на зиккуратах

Ибо абсурдно. Ничего иного не приходило на ум. Как бы Фабиан не старался объяснить себе причины, по которым он враз и отчаянно привязался к Абелю Аддинку, достойным объяснением оказывалось одно-единственное: ибо абсурдно. Этот щенок изначально не делал ничего, что бы не соответствовало его натуре, никак не выделял Фабиана из толпы ему подобных. Хотя нет, чушь: выделил, еще как выделил. Как тавро на лоб нашлепнул: этот – пятый павлин, самовлюбленный пацук, который знает только одно – упиваться своей властью. А эти, вокруг него – подпевалы, которые за снисходительный взмах ресниц главного павлина перегрызут глотки окружающим и друг другу, лишь бы только поближе оказаться. И он, этот самовлюбленный пятый консул, будет смотреть с высокомерным прищуром на бои своих подпевал, чтобы, когда останется только один, неторопливо повернуть кулак с оттопыренным большим пальцем на сто восемьдесят градусов, так, чтобы большой палец смотрел в землю. Фабиан ощущал это отношение – оно даже не волнами распространялось от Абеля, а аурой светилось вокруг него. Каждый раз, приходя к нему, сначала больше в порыве отчаяния, что ли, затем – словно совершенно иные чувства подстегивали, Фабиан кожей чувствовал, что обреченный оскал, издевательски поднятые брови – одна чуть ли не до линии волос достигала, вторая еле-еле поднималась, потому что мышцы на правой половине лица почти не подчиняются Абелю, что тоскливое «опять?!», читавшееся в выразительных глазах Абеля, – искренни. Как искренен он во всем, что делает. Ему нравился шоколад, и да, ему нравилось сладкое – он ел их сотнями грамм, когда было настроение и когда не сильно уставал. Ел бы килограммами – жевать тяжело, глотать – не намного легче. Абель искренне отказывался веровать в величие и неуязвимость консула, какой бы номер к нему ни был прицеплен, и вел себя соответственно. Поначалу это было упрямством со стороны Фабиана – очаровать просто для того, чтобы очаровать, чтобы доказать за счет еще одного человека, что он непогрешим. А потом – очарование перестало быть самоцелью, Фабиан пользовался им рефлекторно, потому что не мог не пользоваться, потому что маска прикипела к коже, но им двигали совсем иные мотивы, совершенно иные – ибо абсурдно. Пусть Абель Аддинк, если бы он был здоров, силен и полностью дееспособен – как бы цинично это ни звучало, и соответствовал типу, на который Фабиан привычно обращал внимание – по лени ли, по банальному ли нежеланию утруждать себя и привыкать к чему-то иному: он был в меру молод, был бы в меру самостоятелен, привлекателен, склонен к экспериментам – наверное, неглуп, независим, еще пара «не-», благодаря которым отношения с таким типом не обременяли, но и не цепляли, – но это никак не объясняло страстной, болезненной, дурманящей – опустошающей – исцеляющей – проклинающей зависимости, которая неожиданно опутала Фабиана. Казалось: только что Фабиан с недоверчивым смешком смотрел на дерзкого мальчишку, умного, талантливого, упрямого, отказывающегося смиряться со своей беспомощностью – и вот он с другим смешком: кривым, страдальческим, больше похожим на оскал – смотрит на себя в зеркало, не веря, удивляясь, негодуя, что он, трезвомыслящий, расчетливый, прагматичный, холодный, черствый даже человек, готовится к очередной встрече с юношеским нетерпением, с простодушием, которого и в самом юном возрасте за собой не упомнит. Фабиан никогда, никогда не был наивным, доверчивым, простодушным – всегда говорил чуть меньше, чем ожидали услышать от него, чуть больше, чем готовы, всегда держал одну руку в кармане сжатой в кулак на случай, если понадобится наносить удар; и вот он – уже которую неделю, который месяц выплясывает вокруг Абеля, одновременно и не решаясь отдалиться от него, не решаясь и приблизиться, страстно желая разорвать эту жестокую зависимость – и не менее страстно укрепить ее. Тем более он видел: Абель не был полностью защищен от его чар, иммунитет такая штука, которую легко похерить, если знать как – или действовать с бездумной нахрапистостью, и тогда этот иммунитет, которым Абель пытался защититься от него, оказывался на поверку совсем слабой защитой; и Фабиан действовал – осторожно, терпеливо, по-звериному изобретательно – и неустанно, время от времени усиливая напор и снова прикидываясь терпеливым и безобидным человеком. Фабиан думал о многом, когда оказывался вдали от Абеля. Он пытался даже убедить себя, что не нужен ему этот виноград – зелен. Действовало ровно до тех пор, пока Фабиан не пытался переключить свое внимание на кого-нибудь. Кто должен был развлечь его, кто хотел развлечься за его счет. Фабиана, словно холодной водой, окатывало нежеланием давать ход отношениям, потому что другой человек был слишком готов на все, слишком корыстолюбив, слишком алчен – бездушен, угодлив, что угодно – не Абель. И эта болезнь. Которая смела заявить права на его Абеля. Которая была Фабиану не по зубам. Мариус Друбич категорически отказался давать гарантию чего-либо, кроме, разве что, возможного изобретения каких-то лекарств, которые помогут остановить развитие болезни. На яростное шипение Фабиана: «Черт побери, органы выращивают, а тут что, бессильны?!» – Мариус подтвердил: не только, еще и пытаются отрастить части тела, пока неудачно, но – все менее неудачно. Но одно дело ткани, расположенные компактно, и другое дело – нейроны по всему телу, особенно когда их уже осталось куда меньше положенного. Фабиан попытался потребовать у Мариуса заняться вплотную разработкой этого проклятого лекарства, но – тот отказался. Недостаточно компетентен, далек от нейрологии, специализируется на совсем других отраслях. Будет держать ухо востро, и если что-то, самое маленькое что-то услышит у коллег, тут же даст знать Фабиану. Но это самое большое, что он может обещать. Фабиан мог заставить его. Просто потому, что знал Мариуса Друбича, знал, что его репутация заслужена от начала и до конца. И точно так же он понимал, что это будет фатальным решением – Друбич был хорош для другого, для того, от чего Абелю ни горячо, ни холодно. И он оставил Мариуса в покое. Он попытался выяснить у Елфимова, насколько интересна была бы ему тема восстановления функциональности моторных нейронов, чтобы услышать, что это скорей к шаманам и заклинателям, к черным магам и некромантам, потому что ни один человек в здравом уме не возьмется за воскрешение мертвых нейронов. Несмотря на это: его центр невероятно перспективен, замечателен и обладает феноменальным потенциалом; создание чувствительности в искусственной коже, к примеру, – это ему просто до писка интересно; разработка электродов и технологий их вживления, которые позволили бы восстановить чувствительность конечностей после тяжелых травм и прочее – это фантастика, которая начинает казаться все более реальной, и это помимо всяких прочих био– и нейрокибернетик. Но Абеля до чертиков жалко. Увы, помочь ему не в силах весь центр, вместе взятый. Хорошо, что болезнь относительно стабильна. Можно и на десяток лет рассчитывать, пусть даже Абель закончит этот десяток лет полностю обездвиженным – скорее всего. Наверняка Абель знал это – не мог не знать. В конце концов, он ведь и этим занимался. Не мог избежать и коллег, которые в том числе и его случай обсуждали – при нем самом, и Абель мог участвовать в их обсуждениях, потому что его случай – это всего лишь один из случаев. Фабиан изучал его научные работы, даже интервью, черт побери, всяким высоколобым узкоспециализированным изданиям: и там была эта интонация – «это интересно», «даже хорошо, что я могу не просто участвовать в разработке, но и на собственной шкуре проверять, каково это: быть не в состоянии – и быть в состоянии». И глаза его при этом горели. Мальчишка, с горькой нежностью думал Фабиан, мальчишка, который радуется новой игрушке, обретенному умению совершить невероятный трюк, быть уникальным. Мальчишка, который отказывался унывать. Хотя бы на людях. Абель подпускал Фабиана все ближе к себе, притворялся все меньше, и лучше бы он этого не делал. Он боялся. Он страдал от болей. Он пытался хорохориться, и не всегда это получалось. Он тосковал. Он ненавидел себя временами, весь мир. Он и Фабиана ненавидел – просто так и за то, что Фабиан видел все это. И – Абель радовался. И – Фабиан не мог избавиться от горечи даже тогда, когда чувствовал себя счастливым. Он жутко злился, когда Фабиан пытался помочь ему. – Я сам, – гнусно шипел он, когда Фабиан пытался помочь ему справиться с креслом, открыть дверь или что-то еще. И через полминуты: – Чего стал, как пень? Помоги мне. – Серьезно? – вежливо спрашивал Фабиан, стоявший перед ним со сложенными на груди руками. – Шипеть не будешь? Абель злобно щурился. Фабиан невозмутимо улыбался. Абель фыркал и нехотя улыбался. Теодор Руминидис знал, сволочь такая. Еще бы ему не знать. Увидел, как к машине неторопливо идет Фабиан, рядом с ним этот в кресле и, кажется, растерялся. Абель подкатился с нему, вежливо поздоровался, как и положено пай-мальчикам, не менее вежливо поинтересовался, приспособлена ли эта экспресс-карета для перевозки калек вроде него. – Прекращай юродствовать, – ровно произнес Фабиан. – Разумеется, приспособлена. Он угрожающе посмотрел на Руминидиса, тот понял, что говорить что бы то ни было – очень неразумное решение, и посторонился. Фабиан усаживал Абеля, стараясь быть как можно осторожней, но все равно чувствуя, как он задерживает дыхание от боли, не видя, но все равно зная, как он кривится от нее же. Он устроился рядом и шумно вздохнул. – Какое счастье, что я не медбрат, – угрюмо признался он. – Это да. Законы принимать куда легче, – буркнул Абель. – Отчего мне кажется, что политология прошла мимо тебя? – повернулся к нему Фабиан. – Нифига, у меня по ней высший балл. Мне вообще со всякой шелухой везет. А что такое? – Консулы не принимают законов, – процедил Фабиан. – А я разве о консулах говорил? – невинно захлопал ресницами Абель. И – зацокал языком, засранец. – Какое самомнение! Фабиан с шумом выдохнул воздух, засмеялся. Взял его за руку, отмечая, что она холодная, рассеяннно думая, чувствует ли Абель его прикосновение. Кажется – кажется, он попытался сжать руку, значит, чувствовал. Фабиан посмотрел вперед, на Теодора, на водителя, поднес руку Абеля к своей щеке и прижался к ней. – Кажется, на старости лет я вляпался в удивительно отрезвляющее знакомство, – сказал он. – Нужно что-то значительней моей скромной персоны, чтобы отрезвить твое самолюбие, – огрызнулся Абель. Фабиан опустил его руку. – Что-то мне подсказывает, что твоя персона обладает эго, соразмерным моему, – усмехнулся он. – Что ты принимаешь за эго, является на самом деле моей скромностью, – заметно успокоившись, отозвался Абель. – Разумеется, самая скромная, самая элитная скромность величиной с небоскреб «Вторая Республика»? Абель повернулся к нему и ухмыльнулся. – Что-то вроде этого, – согласился он. – А куда мы едем? – Пить кофе. Или шоколад. Что тебе понравится. А потом пикник. – Негромко говорил Фабиан, легко поглаживая его пальцы. Абель смотрел на его руку и молчал. Он спросил позже: – Ты не боишься, что тебя опознают, признают в тебе великого и ужасного консула, попытаются взорвать, четвертовать, линчевать или еще что? Или, не знаю, набросятся с целью сладострастно изнасиловать прямо посреди улицы? – Потому что я невероятно привлекателен? – приосанился Фабиан. – Ага, – скептически протянул Абель, изучая его прищуренными глазами. – И ты будешь заливать мне про мою самую скромную скромность. Да она блоха рядом с тобой. Потому что ты из этих, – пояснил он, указав глазами наверх. – Из высокопоставленных? Так ко мне куда больше привлечет внимание очень серьезная охрана, чем я сам. Ты думаешь, здесь кто-то ожидает увидеть консула? А раз не ожидает, то и не узнает во мне никого из небожителей. – Ну да, – внезапно помрачнел Абель. – И тем более в медбрате рядом со мной. Фабиан нахмурился. Казалось бы: давно пора привыкнуть к сменам настроения, а все равно застают врасплох. И он чувствовал себя беспомощным: на него не мешало бы прикрикнуть, чтобы бросал маяться дурью, но. – И что именно в тебе уникального, что рядом с тобой невозможно представить человека, получающего удовольствие от твоего общества? – скрипнув зубами, спросил Фабиан. Абель молча постучал костяшками пальцев по подлокотнику кресла. – И? – любезно произнес Фабиан. – Что именно делает тебя уникальным? За исключением, разумеется, приоритетного доступа к новейшим разработкам. Вашего ли центра, других ли? Абель угрюмо посмотрел на него, опустил голову. – Пошел ты, – буркнул он. – С твоего позволения за пирогом, – сказал Фабиан, вставая. Он остановился, задержался на секунду, но ничего не сказал. Он вернулся с двумя тарелками, и Абель встретил его почти счастливым взглядом. Куда только делось его уныние, угрюмость, тоска, объяснимая и понятная – Абель внимательно следил за Фабианом и довольно щурился. Как будто объелся мёду. Как будто что-то такое предвкушал. Фабиан с трудом удержался, чтобы не проверить сиденье на стуле: а что, с Абеля сталось бы подложить ему какую-нибудь гадость. Хотя неумолимое и черствое рацио говорило: с какой бы стати, а самое главное – как? И Фабиан поставил тарелки с пирогом перед Абелем и собой, уселся и спросил: – Какой пакости мне следует от тебя ожидать? – Я не могу просто радоваться жизни? – широко распахнув глаза, обиженным голосом спросил Абель. – Разве во всем, что я делаю, следует искать второе дно? – Ну насчет второго не знаю, – пожал плечами Фабиан. – Но с тебя станется организовать третье, а то и четвертое, и тогда пиши пропало. Абель надулся. – Ничего личного. Твой интеллект, а также репутация и опыт вращения в определенных кругах обязывают, – хладнокровно пояснил Фабиан и оглянулся. Абель согласно поднял брови. – Кого ты там высматриваешь? – подозрительно спросил он. – Что, твои тирады о том, что в простом праздношатающемся тебе просто невозможно признать главного государственного павлина, – это всего лишь лапша на уши бедного меня? – Бедного, – хмыкнул Фабиан и подозвал Руминидиса. Тот подошел, и Фабиан коротко и сухо приказал ему не маячить на периферии зрения с устрашающе выдвинутой челюстью, сесть, желательно подальше, и заказать себе что-нибудь съедобное. – Всего лишь, – пояснил он пристально следившему за ними Абелю. – И в который раз я повторяю: я – всего лишь один из главных государственных животных. Абель прищурился. – Но это же не значит, что ты не прикладываешь усилия по изменению статус-кво? – кротко спросил он. – В той же мере, в которой и ты стремишься к государственной премии по кибернетике, – ухмыльнулся Фабиан. Абель кокетливо прикрыл глаза и стрельнул по Фабиану наглым, веселым взглядом. – Я всего лишь претендую на то, что заслуживаю, – потупился он. – А вот что за почесун подстегивает тебя на самые вершины власти, я понять не могу. Идиотом же нужно быть, чтобы хотеть этой власти. Над половиной мира, надо всеми этими людьми, этой инфраструктурой – это просто помешательство. Ни умом обхватить, ни на бешеной кобыле за год не объехать. Фабиан смотрел на него, слабо улыбался, а затем просто пожал плечами. – Сегодня чудесный день, Абель. Почему бы нам не наслаждаться им? – произнес он. – Так оставим же твои представления о политологии далеко и насладимся чудесным кондитерским изделием добрейшей Кларетты. Тебе помочь? – Не надо, – процедил Абель, враз ощетинившись. – А ведь только что ты был таким милым мальчиком, – печально вздохнул Фабиан, глядя вдаль. – Ты достал, – по-детски обиженно огрызнулся Абель. – Ты реально очень сильно меня достал. Фабиан улыбнулся ему. Манипулятор, который, по словам Абеля, был разработан в их отделении и допилен долотом и кувалдой в его лаборатории, управлялся с вилкой ловко, удивительно ловко. Абель охотно рассказывал о нем, об интерфейсе, который позволял ему распознавать и вербальные команды, и невербальные нейроимпульсы; он даже повернул голову, чтобы показать Фабиану клипсы, закрепленные за его ушами, которых вроде как хватало, чтобы управлять манипулятором. – Но ты предпочитаешь не оформлять его в экзопротез, – с любопытством следя за рассказом, прокомментировал Фабиан, следя за манипулятором – за Абелем, рассказывавшим о нем, изучая его, знакомясь с иным Абелем, не заключенным в своей лаборатории и не зацикленным на ней – и тем же, что и в ней, непосредственным, азартным, увлеченным. В чем-то инфантильным. В чем-то – удручающе мудрым. Словно ему было лет этак девяносто. И тут же– словно ему еще и пятнадцати не исполнилось. – Это может и должно быть выбором каждого человека. Перенастроить внешний манипулятор в экзоопротез дело пяти минут. Но это будет обычным позерством. Ну, для меня так точно. Смотри. Ты прикрепляешь руку к экзопротезу, либо сверху, либо снизу. В первом случае – это тренажер какой-то получается. Во втором – ну, только для удовольствия, чтобы вроде как иметь возможность двигать рукой. – И? Почему в твоем случае возможность двигать рукой, пусть и благодаря экзопротезу, – это позерство? – Да потому что смысл в том, чтобы двигать рукой, не имея возможности ни ухватить, ни удержать ничего – ну какой? Фабиан пожал плечами. – Чтобы прикоснуться. Он потянулся к нему, провел кончиками пальцев по его щеке. – Например так, – прошептал он. И ему показалось: он лишился сил. Потребовали бы от него взять Абеля за руку – он не смог бы. Потребовали бы сжать руку в кулак – не осмелился бы. Все, на что Фабиана хватало – это просто поднести руку к его лицу, просто провести по ней, омертвевшими пальцами, просто вспыхнуть от шквала ощущений, окативших его. Затрепетать от беспокойного взгляда Абеля. Безвольно опустить руку. Многозначительно улыбнуться – это рефлекс, за много лет в консулате въевшийся в кость. Улыбаться, когда не определился, что делать, когда не знаешь, черт побери. Снисходительно, многозначительно, насмешливо, призрачно, улыбайся, чтобы скрыть, что бушует внутри тебя. Чтобы обмануть того, кто сидит перед тобой. И особенно – улыбаться, когда щиплет глаза. Как пером по обнаженным нервам, по коже прокатился неровный выдох Абеля, смотревшего на Фабиана круглыми глазами, неверяще открывшего рот, напряженного, растерянного. Фабиан отвел глаза. Уронил руку и как последний трус отвел глаза, внезапно засуетился, заинтересовался плиткой на тротуаре, деревьями, росшими неподалеку, скатертью на их столике. И как оплеуху себе влепил: не сметь. Заставил себя посмотреть на Абеля, все смотревшего на него. – Попросить Кларетту сделать нам шоколад? – тихо спросил он. – Твоя матушка с инкубом не того, не согрешала? – жалобно выдавил Абель. – Нет так нет, – отозвался Фабиан. Наверное, если бы он заказывал погоду для пикника, она была бы именно такой – солнечной, теплой, со свежим ветерком, с ароматным воздухом; наверное, если бы Фабиан выбирал место для своего последнего часа на земле, он снова выбрал бы его – на берегу огромного озера, но так, чтобы рядом не было никого. Кроме Руминидиса и его церберов, разумеется, которые, словно чуя что-то, держались далеко, так, что Фабиан, оглядываясь, не сразу обнаруживал их, хотя знал наверняка: они где-то поблизости. Наверное, если бы Фабиан выбирал компанию для своего последнего часа на земле, он бы остановился на ней же – на Абеле, и больше чтобы никого не было рядом. Если бы у него было последнее желание, Фабиан пожелал бы, чтобы Абель сидел рядом с ним, держа за руку, положив голову ему на плечо. И тогда одного часа было бы достаточно – и бесконечно мало. Абель тихо ворчал, что ему холодно, что ветер сырой, что затея идиотская, и это время можно было бы провести с пользой. – Например, придумать универсальное лекарство от всего? – предположил Фабиан. – Или универсальное оружие против всех, – огрызнулся Абель. – Есть предложения? – остановился Фабиан. Абель развернулся к нему. – Ты серьезно? – подозрительно спросил он. – Совершенно. Я как один из главных государственных мужей не могу не интересоваться возможностями защиты государственных интересов. – Тебе достаточно окатить весь мир своим универсальным государственным презрением, чтобы защитить интересы государства. Едва ли во всем мире найдется хотя бы одна сволочь, которая осмелится тебе противостоять. Я со своим универсальным оружием против всего тебе совершенно ни к чему. Фабиан усмехнулся, положил руку ему на плечо и осторожно погладил. Абель покосился на него. – Как раз наоборот, ты мне совершенно к чему, – ответил Фабиан, словно ждал этого взгляда. Абель недоверчиво сдвинул брови, Фабиан невесело усмехнулся. – Сам диву даюсь, – признался он. – Знаешь, что самое дурацкое во всем этом? – мрачно спросил Абель. – Я хочу тебе верить. Фабиан опусился перед ним на корточки. – Тогда верь, – прошептал он, заглядывая Абелю в глаза, выжигая их, опаляя его взглядом, словно ставя на нем свое тавро. – Потому что я тоже хочу, чтобы ты мне верил. Несколько недель спустя Атанасиус Елфимов охотно прочитал Фабиану еще одну лекцию о новейших достижениях нейрологии, нейрокибернетики и некоторых футуристических нейротехнологий – и все для того, чтобы, когда Фабиан осторожно поинтересовался, есть ли возможность помочь Абелю – к примеру – как человеку, страдающему от болезни, подходящей по профилю его центру, замереть в позе римского патриция перед почетной смертью и драматично спросить, не путает ли господин пятый консул передовой центр с магической школой самого дурного пошиба? Фабиан потребовал объяснений. Елфимов, вошедший в образ глядящего на смерть патриция и надежно в нем обосновавшийся, вскинул голову, затрепетал ноздрями, начал было даже руку простирать, дабы указать в туманное будущее; на свое счастье, он вовремя заметил, что Фабиан смотрит на него крайне недружелюбно, вовремя же понял, что недружелюбие пятого консула не обращено на предмет разговора, а на него лично, и присмирел. – Ты знаешь, что до сих пор не создано компьютера, способного полностью смоделировать человеческий мозг? – усевшись, стряхнув с себя мишуру, устало, как-то обреченно спросил он. – Э-э, – сардонично протянул Фабиан. – Мы пользуемся искусственным интеллектом чаще, чем носовым платком – и не способны смоделировать человеческий мозг? Атанасиус, в какую задницу, прости, нейрокибернетика вбухивает огромнейшие государственные средства, если на поверку выясняется, что она не занимается своей прямой задачей? – Ты путаешь разные вещи. – Строго ответил Елфимов. – Искусственный интеллект – это одно. Это система, способная с колоссальной скоростью совершать ряд задач, тем самым облегчая функционирование человека, машины, системы машин, системы людей, в общем, упрощать человеку жизнь. А теперь смотри: это всего лишь колоссальная скорость обработки информации и замена некоторых функций какого-то массива относительно самостоятельных объектов. Понимаешь? А теперь посмотри на себя. В тебе, мой дорогой Фабиан, на сегодня, между прочим, что-то около ста триллионов клеток. Каждая, каждая из которых является уникальной системой, в которой беспрестанно проходят самые разные процессы. Ни один отдельно взятый ИИ в мире не способен воспроизвести их параллельное функционирование. А ведь они еще и взаимодействовать умудряются. Фабиан угрюмо смотрел на него. Елфимов вскочил, начал ходить по кабинету, размахивать руками, восхищаться невероятной логистикой человеческого организма, прикидывать, сколько ИИ нужно объединить воедино, чтобы полностью смоделировать, к примеру, один орган, и что бы для этого потребовалось. – А протезы? – спросил Фабиан. – Протезы. – Елфимов задумался. – Они заменяют руки. Некоторые значительно превосходят по ряду функций прототипы. Если, скажем, взять материал понадежней, то рукой-протезом можно будет, например, крошить камни. Зачем это нужно, другой вопрос, но можно. Вся беда в том, что это – функциональная замена органа, а не его воспроизведение со всеми тканями, процессами и прочей фигней. Я еще раз повторю свой тезис, за который бываю нещадно бит. Я действительно имею честь возглавлять ведущий исследовательский центр, который покрывает несколько областей, эм-м, никак не связанных друг с другом, в общем-то. Но создать, к примеру, модель человеческого мозга, которая бы хотя бы на девяносто девять процентов соответствовала прототипу, я не в состоянии. Проще, наверное, еще один астероид на землю притаранить. После долгой паузы Елфимов признался: – Вообще если кто-то скажет тебе, что отлично понимает, как функционирует человеческий организм, смело можешь сжечь его на Площади Первой республики, потому что это шарлатан. Впрочем, если я вдруг скажу тебе, что понимаю, как функционирует человеческий мозг, можешь придушить меня своими руками, потому что это будет значить только одно: я сошел с ума. Фабиан подошел к окну. Он стоял, глядел на стекло – чистое, прохладное, почти прозрачное, смотрел сквозь него на ровные дорожки, на сотрудников, стоявших и оживленно переговаривавшихся, сидевших и лениво перебрасывавшихся фразами, лежавших на траве, игравших в мяч – детский сад, а не научный центр. – Скажи, – развернувшись к Елфимову, сказал Фабиан, – Абель Аддинк. Он ведь обречен по большому счету. Он не живет, а умирает. Да? Елфимов поежился. Фабиан говорил об Абеле, о человеке, хорошем знакомом, любимце Елфимова, как о чем-то – о предмете. О стопке бумаг, которую предстояло сжечь. В позе Фабиана, в выражении его лица было что-то неуловимое: он казался отстраненным, его взгляд – испытующим, похожим на действия того же искусственного интеллекта, выбирающим из множества действий самое рациональной, из множества последовательностей действий самую эффективную, относящегося к этическим нормам как к условностям и готового выполнять их ровно настолько, насколько это выгодно ему либо насколько это запрограммировано, непреклонного, не отвлекающегося на жалкие человеческие слабости. И Елфимов, гордившийся своей «антисентиментальностью» – качеством, которому он изобрел имя, что оказалось еще одной причиной для гордости, – очень захотел оказаться подальше от него. Но Фабиан ждал ответа. И он получил бы его любой ценой. А цену пятый консул мог заплатить очень высокую, но он бы потом и взыскал ее с Елфимова. И тот ответил: – Ну, по большому счету... Фабиан молчал. Ждал. Он знал – зачем ему еще и слышать было? Но он ждал. – Его состояние стабильно. Некоторые побочные эффекты устранены, если не будет неожиданностей, Абель и десяток лет может протянуть. Или даже больше, – пробормотал Елфимов, не пытаясь звучать убедительно. Фабиан снова повернулся к окну. – Жалко его, – неожиданно сказал Елфимов. – Мальчишка бы многого достиг. Фабиан откинул голову назад, подставляя лицо небу. Он закрыл глаза, словно это помогло бы ему выжечь слова из своей памяти. Но они звучали в его голове, звучали набатом. – Что могло бы ему помочь? Из тех теорий, которые предлагают профильные центры? – повернув к Елфимову голову, спросил Фабиан. Его голос звучал глухо, чуждо, словно не было Фабиана ни в этом кабинете, ни даже в этом теле. Елфимов хмыкнул, попытался подобрать слова пообтекаемей. Минимально честные, пусть и правдивые. – Магия, Фабиан, – наконец решился он. – Ну или шаманства с наноботами. Может, если удастся создать умные молекулы, которые смогли бы находить больные нейроны и как-то консервировать их... бред. Бред, бред, бред! Я скоро сам шаманить начну. Бред... умные молекулы. Я скоро договорюсь до разумных протеинов. А потом еще и кварки умные пойдут. Чушь какая, полный и абсолютный бред. Фабиан был с ним согласен. Абель встретил его подозрительным прищуром. – Господин пятый павлин решил перенести свою резиденцию в наш скромный вертеп? – спросил он. – Не резиденцию. Исключительно свой хвост, – надменно посмотрел на него Фабиан. – Тебе привет от тетушки Кларетты, какой-то совершенно уникальный шоколад, изготовленный горными эльфами по рецепту дубравных фей, – сказал он, ставя стул рядом с креслом Абеля, протягивая ему коробку со сладостями. – Она приглашает тебя на совершенно отмороженную вечеринку, которую затевает их виканская община, и что-то там еще не менее несуразное. Абель живописно скривился. – Она вроде разумный человек, – жалобно пробормотал он. – Но эти ее пляски с виканами, этот ее эльфийский шоколад... Он дотронулся до коробки. – Достань мне одну штуку, пожалуйста, – тихо попросил он Фабиана. Фабиан кивнул. Абель следил за ним, рассматривал конфеты, которые Кларетта сложила в коробку, выбирал; Фабиан разворачивал и угощал его, Абель блаженно жмурился и довольно улыбался. Фабиан смотрел на его руки – пристегнутые к эндопротезам, но не поверх, а снизу. – И почему ты не желаешь делать это сам? – полюбопытствовал он, взяв руку Абеля и осмотрев ее. Ладонь Абеля была открыта, пальцы перехвачены у второй фаланги. Фабиан погладил его руку. – Потому что его учить еще надо. Пока не получается. Я-то своими пальцами уже ничего сделать не могу. – Тихо ответил Абель. – Кое-что, правда, уже должно получиться. Он поднял руку, положил ее Фабиану на щеку, осторожно погладил. – Чувствуешь? – спросил он. Фабиан кивнул. – А я – фигово, – признался Абель. – С такой позиции с ориентацией у меня неважно совсем. Фабиан снова кивнул. Он подался вперед, прижался щекой к его щеке, закрыл глаза. Наконец, собравшись с силами, коснулся ее губами.