Факелы на зиккуратах

Республика менялась, неприметно, но неуклонно. Шла, переваливаясь, неуклюжим монстром к цели, которая была известна Высшему Разуму, как о нем проповедовали в экуменических церквях экуменические пасторы; возможно, наметки того, как возводить безупречное, выверенное здание Высшей Республики, содержались в истории Консульской Республики – об этом спорили историки, историографы, философы на многочисленных конгрессах, на которых даже консулы не гнушались появляться, но простому люду эта высшая цель так и оставалась неочевидной. Для человека тридцати лет от роду изменения в Республике были очевидны, но несущественны; человеку лет пятидесяти изменения в привычном укладе жизни казались существенными, но он был уверен: во времена его юности-молодости было много подобного, просто об этом не говорили, больше прикрывались величием целей, долгом перед обществом, скрывались за отцами-основателями. Человеку восьмидесятилетнему так и вообще было все равно: он вынужден был подбирать часовенку, в которой его будут отпевать, и ничего другого его уже не интересовало. И Мариус Друбич тоже не особо менялся. Он был все так же тощ, сутул и невысок. Он так же, как и раньше, носил мятые темно-синие джинсы, так же нащупывал карманы, прежде чем сунуть в них руки, так же избегал глядеть собеседнику в глаза. Зато изменилось место его пребывания. Отныне он восседал в огромном кабинете в административном корпусе ведущего химико-биологического центра Республики. Пока не в качестве его главы, а всего лишь руководителя одного из отделов, но и возраст у него был скромный, времени, чтобы добраться до самых высоких этажей, – предостаточно. Если, конечно, Мариус Друбич воспылает жаждой всенепременно стать главой этого самого научно-исследовательского центра. Фабиан не был уверен в этом, но не спешил сбрасывать Мариуса со счетов. Он регулярно заглядывал к нему в гости, обменивался с ним новостями из смежных и совсем далеких от Мариуса отраслей, выслушивал сам то, о чем не говорилось на конгрессах-симпозиумах, допытывался до личного мнения Мариуса, которое ценил тем более, чем лучше узнавал его, и просто общался с человеком, который был полностью лишен обаяния, остроумия и прочищ прелестей светского льва, но при этом был очень интересным собеседником. Мариус Друбич все оставался один. Насколько Фабиан знал, была попытка одной лаборантки наложить на плешивого Друбича свои наманикюренные ручки. По крайней мере, именно об этом заговорил с ним Друбич однажды, неловко оглаживая на себе халат. На ленивое «Оно тебе нужно?» Фабиана Мариус задумался, озадачился, долго пытался привести аргументы за и против, в общем вел себя, как и положено теоретику чистой воды. Фабиан слушал его измышления, с трудом сдерживая зевок. При первой же паузе он хлопнул рукой по бедру, привлекая внимание, и сказал: – Мариус, душка, еще раз повторяю вопрос: оно тебе нужно? Отвечать да или нет. Прочую словесную шелуху оставь для академиков. Мариус не смог ответить на этот вопрос; Фабиан заглянул к руководителю кафедры, к которой был приписан Мариус, женщине суровой, молчаливой и очень независимой, поинтересовался ее мнением о лаборантке и возможном альянсе этой мамзельки с Друбичем. У Карлы Хромат вылезли глаза. – Как? И его?! – спросила она. Фабиан ждал чего-то подобного и тут же кивнул, состроив неодобрительную гримасу. Карла Хромат нахмурилась и сжала кулаки. При следующей встрече Фабиан поинтересовался у Мариуса, как обстоят дела с его любовной жизнью. – Ты имеешь в виду ту мою попытку определиться с возможностью внести некоторые изменения в мою жизнь? – вопросом ответил на его вопрос Мариус. – Это была крайне опрометчивая попытка. Кстати, Карла призвала к порядку и меня и ее. Она велела поблагодарить тебя, что ты не пускаешь на самотек некоторые разрушительные симптомы. Фабиан пожал плечами, совершенно не считая заслуженной эту благодарность. Мариус Друбич снова принадлежал центру целиком и полностью, и странное дело для неподготовленных – он чувствовал себя полноценным человеком. Простого приятельства, простых редких посиделок с хорошими знакомыми ему хватало за глаза. Простого приятельства с Фабианом – тем более. Крути как хочешь, с ним было приятно проворачивать самые разные дела, пытаться противостоять, зная изначально, что дело это безнадежное, подчиняться, болтать на самые различные темы, тайно завидовать успешности, целеустремленности, уверенности, обаянию, много чему еще – и при этом радоваться, что сам он – всего лишь мелкая сошка в крупном центре, а не человек, постоянно вынужденный находиться под пристальными взглядами самых разных людей. В любом случае Мариус был рад видеть Фабиана, даже если и знал, что почти наверняка тот обратится к нему с какой-нибудь просьбой. Как правило, ничего незначительного. И как правило, просьба будет требовать некоторых интеллектуальных усилий – что уже хорошо – и, вероятно, не полностью соответствовать общепринятым представлениям о приличиях и благопристойности – что самого Мариуса волновало меньше всего. Но прежде всего, он был рад поделиться с Фабианом новыми достижениями своего отделения, посетовать на недостаточное финансирование – оно всегда недостаточно, и Фабиан без малейших угрызений совести пропускал эту часть их беседы мимо ушей, и подозрительно посмотрел на Фабиана, который вручил ему пакет, на сам пакет и снова на Фабиана. – Чай, всего лишь чай, – пояснил Фабиан, усаживаясь в кресло. – Новомодный сорт, выращенный на чистейших, благословеннейших склонах каких-то там гор, собираемый нежнейшими руками местных девственниц, в общем, избавь меня от удовольствия воспроизводить рекламный проспект. Но чай неплох. – Никогда в них не разбирался, – буркнул Мариус. – Я знаю, – невозмутимо ответил Фабиан. – Но это не супер-пупер-элитный сорт, Мариус. У него есть вкус, который способен распознать даже дилетант. – Вроде меня? – покосившись на него, спросил Мариус. – Вроде нас с тобой, – уточнил Фабиан, криво улыбаясь. – Не поверишь, учили меня, учили чай любить, а только и научили, что самую малость разбираться и вовремя делать умное лицо. Мариус выдавил смешок, занялся чаем; Фабиан встал, прошелся по его кабинету, подошел к доске-напоминалке, поизучал записки, в обилии к ней прикрепленные, подошел к столу, передвинул пару журналов, лежавших поверх бумаг, взял один и снова устроился в кресле. Принеся чай, поставив чашки на стол, Мариус замер рядом с Фабианом, глядя на страницы, которые тот читал. – Когда ты рассказываешь о своих экспериментах, это звучит куда более увлекательно, чем... – Фабиан потряс журналом. Мариус пожал плечами, сел напротив, вцепился руками в колени, оглядел кабинет. – Можно подумать, ты не знаешь, какова разница между самим исследованием и способами его представления, – хмуро буркнул он. – Нам постоянно нужно думать, чтобы не сделать слишком оптимистичных замечаний, правильно? И чтобы слишком пессимистично не звучало. Кстати, вон та выдержка, которую ты читаешь. Очень рекомендую присмотреться к исследовательской группе. Конечно, масспродуктовые лекарства – это вроде как устаревающая сфера, но у них очень интересная разработка по адаптации лекарств к организму-реципиенту. – Киберфармакология в действии, – развеселился Фабиан, листая журнал. – Ничего смешного, – надулся Мариус. – Это действительно очень интересно. Понимаешь, какая штука, важно ведь не только разработать само вещество, но и продумать способы его транспортировки. – Наноботы? – Фабиан на секунду поднял на него глаза и снова перевел их на страницу журнала. – И дозировки... – Наноботы? – ухмыльнулся Фабиан. – И взаимодействия с тканями внутри организма. Фабиан поднял на него глаза, прищурился – Мариус самодовольно улыбнулся. Фабиан отбросил журнал. – Э! – вдруг, спохватившись, дернулся он и потянулся за журналом. – В этом было или не в этом? Хитрая такая капсула с дозатором, которая еще и поставляет внешнему компьютеру данные о биохимии организма. – Этой разработке уже два десятка лет, – снисходительно махнул рукой Мариус. – Каждые два года придумывают к ней новый трюк и выдают за новую. Есть разработки с узи-анализаторами, например, или, скажем, попутно определяющие индекс здоровья. Пытались даже многоразовые ввести, но это для совсем отмороженных эко-людей. Фабиан поежился, представив капсулу, которую раз за разом отправляют в рот, после того как она покинула организм естественным путем. И плевать на то, как энергично ее мыли-стерилизовали. – Ты никогда не слышал? – удивился Мариус. – Слышал, но затея до сих пор поражает меня, эм, своей возобновляемостью, – скривился Фабиан. Мариус пожал плечами и снисходительно улыбнулся. – Это было в то время, когда возобновляемость была ключевым словом к успеху, – ответил он. Фабиан листал журнал, внезапно остановился, сложил его, чтобы было удобней читать, сосредоточенно нахмурился. Мариус вытянул шею. – Какая прелесть. – Задумчиво произнес Фабиан. – Индивидуально подобранная диета и физиотерапия способны продлить жизнь больным боковым амиотрофическим склерозом на целых пятнадцать процентов. Мариус подался вперед. – Что за группа? – Центр междисциплинатрых исследований в пятьдесят четвертом округе. Кстати, это не там расположена та странная деревушка, в которой на восемь относительно здоровых людей приходятся два больных этим БАС? Фабиан поднял на него глаза: Мариус смотрел на журнал, словно пытался что-то в нем разглядеть. – Кажется, – сделав вид, что не заметил ни паузы, ни обращенного к нему вопроса, буркнул Мариус. – Чай стынет, – сурово сказал он, пододвигая чашку ближе к Фабиану. – Ваш центр ведь тоже принимал участие в совместных исследованиях? – беспечно поинтересовался Фабиан, откладывая журнал и беря чашку. – Да, некоторые отделения, – угрюмо ответил Мариус и повернулся к нему вполоборота. Он уставился на мемо-доску, словно в его кабинете на этот момент она была самым интересным предметом. Фабиан отпил чаю. – Неплох, не так ли, Мариус? – любезно поинтересовался он. Мариус буркнул что-то невразумительное. – Позволь узнать причину твоего внезапно испортившегося настроения, – все так же любезно продолжил Фабиан. – Ты хотел бы заполучить эту тему безраздельно в свою власть? – Чушь какая, – фыркнул Мариус, покосился на Фабиана и снова уставился на доску. – Да? – настаивал Фабиан. – Ты вообще представляешь размах проблемы? – вскинулся Мариус и попытался посмотреть на него свысока. Но под внимательным, слегка сочувствующим взглядом он сник, ссутулился, зажал руки между колен. – Объясни мне, – кротко предложил Фабиан. Мариус поёжился. Такого Фабиана он тоже знал – видел пару раз, как глава центра стоял перед ним, исходя на пот, боялся вздохнуть, только мял платочек в руках, а Фабиан с этой вот улыбочкой объяснял, почему главе – мужику под семьдесят, перекусывавшему оппонентов одним движением челюстей, следует считать себя неправым, а самое главное – что глава центра соглашался. Очевидно, пока все было некритично, но до той грани, за которой Фабиан возжелает аннигилировать все живое, доводить все-таки не хотелось. – БАС – заболевание редкое, под него, естественно, не выделяется такого финансирования, как, скажем, под кансер, – издалека начал Мариус. – Я так понимаю, для тебя это не секрет? – он осмелился посмотреть Фабиану прямо в глаза, оживился, осмелел. – Проблема еще и в том, что... в общем-то, и в нашем центре есть рабочие группы, которые сотрудничают со многими другими группами в других центрах. Иначе проводить исследования смысла нет, да вообще нет смысла проводить исследования в одном изолированном центре. Знаешь, я рад, я просто счастлив, что мы установили гиперкомпьютер в нашем центре, потому что возможность мониторинга отдельных научных исследований – она просто дар небес, честно! – Мы отвлеклись, – изобразив улыбку, произнес Фабиан. – Да, прости. – БАС, исследования, редкое заболевание, – напомнил Фабиан Мариусу, растерянно моргавшему, словно припоминая, о чем шла речь. – Исследования. Их много, очень много, и при этом они... – Мариус встал и прошелся по кабинету. – Для тебя ведь это не будет сюрпризом, да? Мы до сих пор не понимаем, что за болезнь такая этот БАС. Фактически каждый, каждый случай уникален, – говорил он, то замирая, то снова продолжая ходить вокруг стола и кресел, подходя к окну, выглядывая из него, снова подходя к столу. – С достаточной степенью вероятности установлены геномы, дефекты в которых могут, могут, Фабиан, становиться причиной отмирания нейронов, но при этом, не все из этих дефектов однозначно указывают на БАС, ты понимаешь? Иногда дефект гена есть, а болезни нет. Или, скажем, какая из комбинаций дефектных генов послужит триггером для болезни, а какая нет. Или, скажем, механизм отмирания нейронов. Да даже протеины, чье накопление в нейронах может вызывать их отмирание, даже и они не унифицированы. И кстати, исследование влияния среды на возможность запуска механизма болезни – оно просто абортивное, по правде говоря. Исследуется влияние отдельных микроэлементов, устанавливаются какие-то корреляции, но никогда и никто не скажет: в почве избыток магния, цинка, в организм поступает недостаточно селена, и на этом фоне может запуститься БАС. Это просто хамелеон какой-то, а не болезнь. Я уже не говорю, что возможность предсказать развитие болезни отсутствует. Есть пара десятков случаев, когда болезнь удавалось сдерживать в течение пятнадцати лет, пятнадцати! Совершенно уникальные – до шестидесяти. Но это уж просто единичные. Но есть и другие случаи, когда пациент умирал через три месяца после установления диагноза. Причем, осмелюсь отметить: по-прежнему методом исключения, ты представляешь? Словно выдохшись, он опустился в кресло. – Иными словами, физиотерапия и кетоновая диета способны оказать положительный эффект на стабилизацию состояния больного, – покосившись в сторону журнала, предположил Фабиан. – Иными словами, – Мариус сложил перед собой руки домиком, пожевал губы, похмурился. – Иными словами, сегодня в восемь часов я выйду из этого здания, и вне его будет вечер. Значит, я, выходящий из здания, являюсь причиной наступления этого вечера. Скорее всего, уважаемые коллеги элегантно забыли о многих других факторах, которые могли иметь не решающее, но существенное значение. В некоторой степени, подобная избирательность наверняка как-то объясняется, но я едва ли заинтересуюсь данным исследованием. Скорее всего, это какой-то провинциальный институтик развлекается, да? – Не имею ни малейшего понятия, – легкомысленно ответил Фабиан. – Если ты заинтересовался, попроси своего секретаря, чтобы разузнал. Мариус недовольно посмотрел на него и пригладил волосы на голове. – Не знаю, целесообразно ли это. Профиль исследования не соответствует моему совершенно, – осторожно произнес он и опасливо посмотрел на Фабиана. – С этим не поспоришь, – задумчиво отозвался Фабиан и отпил чай. – Ты зря отказываешься от него. Он и остывший неплох. Мариус фыркнул, но сделал глоток. – Да, действительно не чрезмерно утонченный вкус, – признал он. После двухминутной паузы он отставил чашку и выжидающе уставился на Фабиана. – А что с лекарствами? – с готовностью, словно ждал этого взгляда, спросил тот. – Они есть, – охотно ответил Мариус. – Регулярно создаются новые. В изобретательности нашему брату не откажешь. – И? – усмехнулся Фабиан, предполагая ответ. – И. – Мариус развел руками. – Мы вынуждены создавать новые. Он снова встал и зашагал по комнате. – Видишь ли, все снова упирается в эту хамелеонскую природу болезни. Лекарство по сути своей – это правильно дозированный яд, не так ли? Но вред от этого яда ни в коем случае не должен превышать пользы и даже быть равным с ней, иначе получится, что одна часть человеческого организма лечится, а вторая – очень даже наоборот. И, знаешь ли, Фабиан, все самое сложное заключается в том, что нейроны отмирают ведь не только в спинном мозгу, но и в головном. А к очагам поражения в головном мозгу мы с достаточной степенью точности мы так и не научились транспортировать лекарства. Понимаешь? – Кажется, – после паузы отозвался Фабиан. – Скажи, а ты хотел бы принять участие в исследовании БАС? – Каком из? – невесело усмехнулся Мариус, усаживаясь. – Даже если мы говорим о центре БАС в двадцать втором округе, о центре междисциплинарных исследований в пятьдесят четвертом, то это очень мощные центры с перспективными кадрами, но я и здесь себя неплохо чувствую. В нашем отделении индивидуальной фармакологии время от времени изготавливаются лекарства и для этих центров, но не более того. И если ты хочешь знать мое мнение, биохимия не сыграет ключевую роль в борьбе с БАС. – Почему? – просил Фабиан. Ему удавалось сохранять эту дурацкую непринужденную позу, даже эту дурацкую заинтересованную мину в течение всех тирад Мариуса, хотя это было все сложней. – Потому что только моя профессиональная гордость мешает мне признаться, что мы едва ли будем в будущем более успешны, чем до этого. Чем, в общем-то, теперь. Я, наверное, могу сбить неплохую команду разработчиков индивидуальных препаратов, с учетом всех физиологических показателей пациента, но это в любом случае будет изначально проигрышный раунд. Хотя если мы выиграем ему процентов двадцать пять времени, это уже будет неплохо. За какой надобностью Фабиан прихватил с собой и журнал, который вертел в руках, он так и не понял. Остановился, подумал было вернуться к Мариусу, чтобы отдать журнал, но махнул рукой; это можно будет сделать и позже, с курьером. Только у самого выхода он швырнул журнал в урну и рванул на себя дверь. Она поддавалась нехотя, словно делая одолжение. В этом центре все выглядело так: все казалось ленивым, неторопливым, снисходительно смотрящим на суету. С чего бы ему быть другим, центру, в котором ежедневно обращались с ядами, умерщвляли ни в чем не повинных мышек и производили расчеты, заранее указывая в статистике количество летальных исходов? Едва ли Фабиан был зол – слово было слишком простым, чтобы выразить, что в нем бурлило, кипело, рвалось наружу. Казалось, еще час назад казалось: он знает все, что скажет ему Мариус Друбич, этот зануда, которого куда больше волнуют статистические данные, проценты и корреляции. И сказал он именно то, к чему Фабиан готовил себя изначально, и все равно – как удар в солнечное сплетение, короткий удар, точный, нанесенный то ли мощным кулаком, то ли не менее мощным протезом – и дышать нечем, и глаза ничего не видят. Теодор Руминидис стоял рядом, молча дожидаясь, когда Фабиан определится: прогуляется ли он немного, чтобы проветрить голову – беспокойным он был после неожиданного визита в этот дурацкий центр, куда больше похожий на саркофаг семьи чинуш, чем на уважаемое научное заведение, – или сядет в машину и они отправятся в город. Фабиан, словно вспомнив о свидетеле, который даром что был молчалив, но все видел и все примечал, и кто знает, какие при этом делал выводы, развернулся к нему. Руминидис попятился. – Скажи, а что ты чувствовал, когда умерла твоя жена? – неожиданно спросил Фабиан. Руминидис сжал челюсти и недобро посмотрел на Фабиана. Тот – глядел, не мигая. Ждал, гипнотизировал, подчинял себе, раздирал кожу, тянулся к самому ядру. Руминидис – задышал тяжело, рвано, судорожно, отвел глаза. Обошел машину, чтобы хоть что-то поместить между собой и Фабианом. И все эти пять метров он чувствовал на себе странный тяжелый, удушающий, горячий, вязкий взгляд Фабиана. Едва ли у него получится отвертеться от ответа, но хотя бы время будет, чтобы подобрать слова. Фабиан сел в машину, уперся подбородком в грудь, перевел дыхание. Врачи были оптимистичны, чего уж: при надлежащем уходе Абелю Аддинку и десятилетие может быть отмерено. Конечно, с него следует сдувать пылинки, иммунная система – такая штука, один раз дала сбой, и второй раз засбоит, ее нужно всячески поддерживать и обеспечивать максимальный уход и за ней, и за бренным телом, в котором содержался в заключении неуемный дух Аддинка. И все равно – это было злейшей, жесточайшей насмешкой. Ему, Фабиану, никогда не страдавшему от скудного выбора, обладающему чуть ли не уникальной возможностью выбирать из бесконечного множества совершенно здоровых людей, подфартило – возжелать человека, которому бессильна помочь самая передовая медицина. – Теодор, заедь-ка в ту шоколадную лавку, – вскинув голову, потребовал Фабиан. – Высадите меня в начале квартала и, во имя высших сил, держитесь вне поле моего зрения. Машина остановилась, Руминидис открыл дверь. Фабиан вылез из машины, выпрямился перед ним, зашипел: – Ты должен мне ответ. Он отошел на полметра. Руминидис сказал, глядя перед собой: – Вырвите себе сердце – узнаете. Фабиан шел по улочке, упорно цеплявшейся за псевдоромантический дух: мимо магазинчика, продававшего глиняную посуду с этническими мотивами – Фабиан купил в нем подарок «на отцепись» Валерии и ее мужу на юбилей их знакомства, набор глиняных горшочков, украшенных нелепыми квадратами-треугольниками-спиральками, и Валерия пришла в детский восторг; мимо цветочного бутика, в котором покупал букет, когда вынужден был идти на свадьбу дочери Огберта; мимо магазинчика чеканщика, пара цацек из которого украшала халупу Лормана и Армониа и в которой нынче изготавливались колыбельки для двух горлопанов этих двух оглоедов; в шоколадную лавку, в которой дородная женщина, с нескрываемым уважением относившаяся и к кофе, который обжаривал ее муж, и к шоколаду, который делала сама, дни напролет лепила конфетки, упаковывала их, ориентируясь отчасти на пожелания клиентов, но куда больше – на свою собственную интуицию. Даже если она и признала в Фабиане «того красавчика-политика, который вел переговоры с теми ужасными террористами», то виду не показывала, интересовалась, понравились ли его невесте конфетки, которые она упаковала в прошлый раз. Невесте, невесело усмехнулся Фабиан, берясь за ручку двери. Кларетта – по простоте душевной назвавшая магазинчик своим именем – занималась упаковкой конфет. Она поприветствовала Фабиана, поинтересовалась, пришел ли он за кофе или все-таки за конфетами, и так задорно подмигнула, словно ей и не пятьдесят с лишком лет и ее старший сын вот-вот сделает ее бабушкой, а от силы восемнадцать. – Сначала кофе, а затем можно и конфеты. И мне сейчас к кофе тоже пару штучек, милая Кларетта, – улыбнулся Фабиан. А может, все не так и плохо – вон, в двадцать втором округе центр, в пятьдесят четвертом. Сам Абель наверняка не баклуши бьет, а тоже пытается как-то с этим бороться. – Невеста ждет? – игриво спросила Кларетта. – Нет, – мягко ответил Фабиан, натянуто улыбаясь. Кларетта задержала на нем любопытный взгляд. – Ее мать? Сестра? Подруга? – гадала она – и получала в ответ все то же «нет», сдобренное натянутой улыбкой. – Друг, – наконец сказал Фабиан; он наконец смог улыбнуться искренне. Кларетта заморгала, сгрузила пакеты с конфетами в корзину, уперла руки в боки. – Но как невеста? – осторожно спросила она. – Но он об этом еще не знает, – поддержал Фабиан. – Молодой? – В меру. – Хорошенький? – игриво спросила Кларетта. – Очень, – с готовностью подтвердил Фабиан. Кларетта лукаво посмотрела на него. – Попробуем кое-что оригинальное, – подняв палец, сказала она. – Но он любит сладкое, – предупредил ее Фабиан. – Он любит сладкое или шоколад? Фабиан долго думал. – И, – наконец сказал он. Кларетта подняла голову от корзин. – Отлично. Какой мудрый мальчик, – бодро сказала она. – Немного конфет с острым перцем, немного с зеленым и белым, имбирь – засахаренный – на сладкое, немного молочного шоколада с тростниковым сахаром. Годится? Какой цвет он любит? Фабиан усмехнулся. Какой цвет любил Абель? Зеленый? Красный? Голубой? – Яркий, – наконец решил он. – Похвальная мудрость. К какому-то одному цвету можно и в конце жизни привязаться. А пока следует наслаждаться всеми. Правда? – посмотрела она на него. Попробовал бы Фабиан сказать ей нет. – Держите, – сказала она, ставя пакет с конфетами и усаживаясь рядом с ним. Она сложила руки на коленях и, помолчав, сказала: – А ведь моего дядю за отношения с другом из редакции выгнали. – Местной, что ли? – Да нет, что вы. Так высоко мы никогда не летали. Муниципальная редакция. Задрипанная. В сорок седьмом округе. Моя матушка из тех краев, мы перебрались сюда, когда все эти стычки просто жизнь отравили. То грабят нас, то грабят грабителей, а потом нас. Хорошо, что сейчас можно не так бояться, что бросят камнем в спину. – Неожиданно закончила она – Думаете? – механически спросил Фабиан, думая о своем. Кларетта осмотрела его. Но ничего не ответила. Фабиан расплатился и собрался было уходить. Кларетта неожиданно сказала: – Люди мало меняются. Моему дядюшке уже под семьдесят, а его другу и того больше. Они помогают всем в нашем квартале составить там рекламный проспектик, там листовочку. Кто плевал им в спину тогда, сделает это и сейчас, хотя кругом говорят, чтобы жили сами и давали жить другим. Кто помогал им тогда, помог бы и сейчас. А остальным нет дела, если честно. Как всегда. Фабиан усмехнулся. – Передавайте привет вашему дядюшке, – сказал он. – Обязательно, – улыбнулась Кларетта. – Передавайте привет вашему мальчику. Фабиан вышел из лавки, огляделся, выискивая Теодора, кивнул ему, пошел к машине. Тот порысил следом, глядя по сторонам. Остановившись у машины, Фабиан сунул руку в пакет и выхватил одну конфетку; как угадал – с перцем чили. Он вручил ее Теодору. – Я не потому спрашивал, ты, идиот, чтобы задеть. А чтобы знать... – Фабиан поморщился. – Едем на работу. – Не в центр? – просил Руминидис, сверля взглядом его спину. Фабиан обернулся, осмотрел его, закатил глаза. – Уволю гада, – бросил он. Руминидис усмехнулся, закрыл дверь, уселся впереди и развернул конфету. Абель Аддинк выглядел сонным, взъерошенным, злым, уставшим – объяснимое состояние в полночь. Фабиан, напротив, чувствовал себя невероятно полным сил. – Мне интересно, господин пятый консул, вы специально херите мне весь режим и заставляете развлекать вас вместо того, чтобы заботиться о благосостоянии ценных научных кадров и настаивать на нашем полноценном отдыхе? – скривившись, спросил он. – Более того, господин ценный научный кадр, я готов лично проследить за соблюдением вашего ценного режима, особенно в той части, которая ночной отдых. Даже одеяло могу подоткнуть, – невозмутимо ответил Фабиан, протягивая пакет. – О! – радостно воскликнул Абель. Фабиан потряс у него перед носом пакетом и бросил его Абелю на колени. – Будет ли мне позволено сделать кофе ценному научному кадру, а заодно и себе, или мне следует убираться восвояси, чтобы в гордом одиночестве зализывать душевные раны? – неторопливо говорил он, обходя кресло, в котором сидел Абель, чтобы подкатить поближе к столу. Абель поудобней положил пакет. – Снова от Клариссы? – довольно промурлыкал он. – Вы ей там не годовую ли выручку удвоить решили? Он вытянул одну конфетку, поднес ее ближе к лицу, чтобы повнимательней изучить, затем уронил ее и опустил руку на подлокотник. – В зависимости от обстоятельств может быть и двойная годовая. А если ты решишь разбить мне сердце, так тройная точно. Я осяду у нее, буду пожирать конфеты в немереных количествах и запивать их шоколадным ликером, – склонившись к нему, доверительно прошептал Фабиан. Абель покосился на него, затаил дыхание, притаился сам. Фабиан подкатил его к столу, принялся готовить кофе. – Подумать только. Душевные раны. Разбитое сердце, – скептически протянул Абель. – Вы обладаете очень странным представлением о своем «Я», господин пятый консул, категорично не соответствующим действительности. – Абель, сколько раз говорить, бросай ты эти политесы. У меня есть имя, и я ничего не имею против обращения ко мне на «ты», – раздраженно огрызнулся Фабиан. – У меня тоже есть имя, и я тоже не против обращения ко мне на «ты», – промурлыкал Абель, глядя, как Фабиан совершает простые, немудреные действия, и все так ловко, так споро, как он сам никогда не мог. В его интонации было что-то такое – ядовитое: Фабиан замер, неспешно повернулся к нему, склонил голову, изобразил на лице интерес. Абель улыбался, глядел на него, прищурившись. – Но? – предположил Фабиан. – Но господин пятый консул не соизволил поинтересоваться им, а просто решил, что все позволено Юпитеру. Фабиан засмеялся, подошел к нему, погладил волосы и ущипнул за нос. Абель скривил недовольную мину. – Должен признать, что после разделенных на совместной трапезе пяти килограммов шоколада и выпитых десяти литров кофе цепляться за эти формальности кажется мне детским упрямством, – мирно произнес Фабиан. – Тебе развернуть конфету? – Разверни, – буркнул Абель, отворачиваясь. Фабиан медленно сел рядом с ним на корточки, осторожно взял конфету, которая скатилась с бедра Абеля и приземлилась на сиденье кресла, развернул ее и поднес к губам Абеля. – Прошу, – прошептал он. Он не замечал сам – у него потом будет время, Абель не обращал внимания, но Фабиан стал на колено, чтобы скормить Абелю конфету. Абель смотрел на него подозрительными, растерянными, перепуганными, жадными глазами и все не решался ухватить губами конфету. Фабиан смотрел на него – выжидающе, пристально, гипнотизирующе, недоуменно – и ждал. Абель осторожно ухватил конфету губами, взялся рукой за руку Фабиана – совершенно ненужный жест, а его губы скользнули по пальцами Фабиана. Он и не спешил опускать руку, смотрел, как мальчишка надкусывает конфету, молчал. Кажется даже, не дышал. Затем опустил руку ему на бедро. – С перцем, – невнятно пробурчал Абель. Фабиан поднес руку Абеля к своей щеке, прижал ее, коснулся губами. – С перчинкой, – поправил он. Через пару секунд встал. Отряхнул колено, огляделся, словно что-то изменилось в комнате. Чтобы сказать хоть что-то, спросил: – Ты не слишком много времени проводишь на работе? – Здесь все есть. А дома – что делать? – хмуро огрызнулся Абель. Фабиан поставил перед ним чашку, пододвинул стул, сел, посмотрел на него, пожал плечами. – Хороший вопрос. Спать, – криво усмехнулся он. Абель подозрительно посмотрел на него. – Я сам задаюсь вопросом, за каким хером все время возвращаюсь домой, если там все равно нечего делать, – невесело пояснил он. – Но упрямо возвращаюсь. – И как? – с любопытством спросил Абель. – Все так же. Дом стоит, в нем ничего не меняется, дела не заводятся. Тараканы – и те не заводятся. – Помирают от тоски и одиночества? – предположил Абель. – Вроде того, – усмехнулся Фабиан. – Кларетта должна была положить засахаренный имбирь. Хочешь? Могу найти. – Я сам! – поспешно, нервно и слишком звонко воскликнул Абель. Фабиан прищурился, ухмыльнулся, отвел глаза. У Абеля на скулах начал проступать румянец, уши – так враз заалели. – Сам так сам, – пожал плечами Фабиан и взял чашку. Абель столкнул с колен пакет с конфетами. Несколько высыпались на пол; Фабиан посмотрел на них, на Абеля, поднял брови. – Ты меня достал, – угрюмо признался Абель. Фабиан пожал плечами. – Ты не уникален, – легкомысленно улыбнулся он. – Кстати, не хочешь познакомиться с Клареттой, выбрать себе конфет, выпить горячего шоколаду? Она бы добавила тех специй, которые ты сам подберешь. Абель смотрел на него круглыми глазами. – А потом мы могли был выбраться в одно очень укромное местечко на берегу очень большого озера. Погода замечательная, можно было бы устроить пикник прямо на берегу. Хочешь? – искушающе предлагал Фабиан, читая ответ в его глазах.