Факелы на зиккуратах

Фабиан позволял Велойчу говорить, а сам делал вид, что внимательно слушает. Улыбался вежливо, хотя хотелось оскалиться и вцепиться в его горло, рвать мышцы, выгрызть сердце, дробить кости. Мог бы, справился бы. Ну или голыми руками растереть его в фарш, изломать, как пряничную куклу, смять в однородную кашу и выбросить в ближайший мусорный бак. И – улыбался вежливо, пил себе кофе, следил за ублюдком. Велойч почувствовал что-то, замолчал, отставил чашку, сложил руки на коленях, склонил голову. Как будто и не он только что рассказывал, как может аукнуться консулу, вообще государственному мужу уведомление широких масс о его связи с человеком одного пола. Как это скажется на том человеке одного пола с пятым консулом, с которым оный связался. Как это может быть преподнесено в СМИ, а уж как это может быть обставлено в том научном центре, в котором работает тот милый мальчик – простор для фантазий. И кстати, интересно, как с этим вот... с этой тысячу раз изломанной куклой удовлетворяет свои потребности бодрый и энергичный консул. – Летти, милая, – снисходительно произнес Фабиан. – Я знал, что ты шалунья, – он даже пальцем помахал. – Но чтобы с твоим либидо все было так плохо, что тебя только замочные скважины возбуждают – как убого. Он поцокал, неодобрительно покачал головой. Допил кофе, отставил чашку, сложил руки на коленях, склонил голову. Словно и не он только что закипал и заставлял себя успокаиваться, смаковал картины окровавленного Велойча и отгонял их. Словно не он только что прикидывал, как половчее, поболезненнее выдрать сердце у гадины. – Фабиан, милый. – Снисходительно улыбнулся Велойч. – Наблюдать за тобой – одно удовольствие, даже сквозь замочную скважину. – Меня только интересует, зачем ты это рассказал мне, – лениво полюбопытствовал Фабиан. Велойч поднял брови, изобразил недоуменную улыбку. – Ну, вместо того, чтобы побежать на центральные каналы... хотя нет, лучше на те, отрыжки глашатаев гласности, – поморщился Фабиан, – и заставить их ославить меня и.., – и он осекся. Велойч подался вперед – чувствовал, сволочь, что Фабиан был почти откровенен, и эта заминка неспроста, она непроизвольна, в отличие от прочих слов, ухмылок и снисходительных жестов. Фабиан же рассеянно скользил взглядом по комнате. Наконец снова обратил внимание на Велойча. – Ты твердо намерен делать это? – скучным голосом поинтересовался он. Велойч откинулся назад в кресле, прищурился. – Зависит от твоего благоразумия, – тихо произнес он. – Признаться, твоя реплика подразумевает, что я как минимум должен прочитать твои мысли, чтобы понять, что ты подразумеваешь под благоразумием, – сухо бросил Фабиан. – А что в твоей голове творится, едва ли сможет достойно отфильтровать самый лучший психотерапевт, – сказал он. Велойч одобрительно улыбнулся. Фабиан внимательно изучал его. – Но как мне подсказывает опыт, ты явно рассчитываешь, что под благоразумием я должен понять... Фабиан замолчал, широко улыбнулся ему, приглашающе развел руками. – Твой благоразумный уход на иные пастбища, – после паузы произнес Велойч. Фабиан взял паузу. Он молчал, ухмылялся, разглядывал Велойча, и его глаза недобро поблескивали. Решись один из них на поединок, и Велойча не спасло бы ничто. Решись Фабиан на рукоприкладство, и Велойч не смог бы противопоставить ему даже минимальных приемов самозащиты. На стороне Фабиана была молодость – относительная, он давно уже не мальчишка; в любом случае разница почти в два десятилетия играла не в пользу Велойча. И едва ли он мог так уж много противопоставить опыту Фабиана – тот, в свое время бывший щенком при Альбрихе, при нем самом, черт побери, перенявший кое-что и у Содегберга в том числе, нынче был матерым волком, глубины коварства которого Велойч недооценивал. Кажется, все-таки недооценивал. – Мой? – кротко спросил Фабиан наконец, когда на висках Велойча проступила испарина и его губы побелели. – Не твой? Велойч вскинул голову. – Ты готов рискнуть карьерой того калеки, его доступом к ведущим медицинским центрам и мирным сожительством после твоей тихой отставки в уютном домике где-нибудь на юге? – грустно спросил Велойч. Фабиан ухмылялся. – Эрик, милый, я не собираюсь рисковать ни отставкой Абеля, ни его доступом куда бы то ни было, – тихо, угрожающе прошипел он. – И знаешь, почему? – спросил он. Лицо Велойча исказилось. Ему стало страшно, когда он представил себя в корсете, в макияже в сюжете на центральном канале. Студт-то там оказался, отчего бы и ему через это не пройти? Фабиан рассмеялсял. Взгляда он не отводил, но смеялся громко, весело, искренее. – Милая, милая Летиция, – веселился он. – Ты так скверно обо мне думаешь? Он неторопливо встал, не поворачиваясь к нему спиной, подошел к бару, взял два бокала. – Давай выпьем, милый Эрик. Нам хорошо работалось вместе. Жаль, что это придется изменить, – сказал он, подходя ко столу. – Твое здоровье, бывший вечный второй, – сказал он, наливая вино. – Мне будет не хватать тебя. Велойч молчал, сверлил его ненавидящим взглядом, глядел немигающе, сидел, вцепившись в подлокотники, – и молчал. – Драконт, детка, покажи-ка нам отчеты республиканской статистической службы по планетарному аэропорту, – не сводя глаз с Велойча, обратился Фабиан к искусственному интеллекту. – Раздели экран на две части. Выведи на вторую половину заключение независимой аудиторской фирмы. Умница. А теперь раздели на три части. На третьей выведи последний отчет финансовой полиции. Милый Эрик, обрати внимание на счета, которые я с твоего позволения выделю синим цветом. – Фабиан поставил бокал перед ним, подошел к экрану, все так же не поворачиваясь спиной к Велойчу, провел пальцем по одному счету, другому; ряды цифр окрасились синим цветом. – Вино, милый Эрик, восхитительное. Виноградник, на диво, куплен законно. Но за незаконно низкую цену. А его бывший владелец предпочитает доживать свой век где-то далеко, вспоминая тебя очень недобрым словом. Удивительно, что земля все плодоносит, и урожаи не обращают внимания на такие мелочи. Велойч посмотрел на этикетку на бутылке, прикрыл глаза. – Тебе просто захотелось заполучить такой уютный домишко, да? Бывает, – сочувственно сказал Фабиан. – Но что это я. Не будем о таких мелочах, когда речь идет о более значительных суммах. Продолжим с аэропортом. Фабиан рассказывал ему, показывал все новые документы. Его бокал опустел, перед Велойчем – так и стоял нетронутым. – По самым скромным подсчетам, хватит на государственную измену. Может, лет этак на двести строжайшего режима. Была бы смертная казнь – и на нее раз этак пять, – печально закончил Фабиан. – Если. Велойч вздрогнул: слово было совсем коротким, но упало ему на плечи, как многотонная гранитная плита. Вроде как в саркофаге сделали перекрытие, на котором намеревались воздвигнуть траурного ангела из мрамора. – Если хоть одно недоброе слово прозвучит об Абеле. Если хоть одно нехорошее телодвижение против него будет замечено в его центре, где угодно. – Тихо, угрожающе говорил Фабиан. Дорожка пота прокатилась по шее Велойча, впиталась в воротник рубашки. Его грудь часто поднималась, он сам боялся пошевелиться. Фабиан молчал. – Ты не допьешь вино? – печально спросил он. – Жаль. В таком случае вон отсюда. – Хлестнул он. Лицо Фабиана неуловимо изменилось – сощурились глаза, дрогнули ноздри, поджались губы. Пальцы рук вцепились в подлокотники. Он подался вперед. Велойч встал. Встал и Фабиан. – У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы подать в отставку, – тихо сказал он. – Посмеешь убраться из страны – не вернешься в нее никогда, и там, где решишь осесть, тебе покоя не будет. Он сделал шаг в направлении Велойча. Тот попятился к двери. Фабиан надвинулся на него еще. Велойч подался к двери. Фабиан теснил его из кабинета, затем из приемной. Затем развернулся к Альберту, стоявшему у своего стола и растерянно моргавшему. Посмотрел на Томазина, глядевшего на него круглыми глазами. – Свяжи меня с главным редактором «Доброго дня», – сухо сказал Фабиан. Альберт вздрогнул. Томазин поежился. – Шевелись, – прорычал Фабиан. Это было одно из самых популярных шоу на втором инфоканале. Оно выходило в эфир в полдень, длилось без малого час; оно состояло из трех блоков – от самых серьезных до самых развлекательных. Не то чтобы его считали рупором социальной политики республики, не то чтобы оно оказывало значительное влияние на умы широких масс, но участвовать в этой программе не гнушались ни сенаторы, ни прокуроры, ни магистры. Для консулов, особенно когда их осталось четыре, «Доброго дня!» было слишком незначительной программой. Для Аластера Армониа – прорывом. О том, что он появится в этом шоу, Аластер не сказал только тем, с кем не смог связаться или кто его избегал. Фабиан – тот вынужден был дать клятву, что обязательно будет смотреть его выступление. Фабиан хлопнул дверью. Через две минуты он говорил с главным редактором «Доброго дня!». Еще через семь минут – с Аластером. Еще через десять минут менял пиджак и галстук – ему хотелось выглядеть чуть менее официально, куда более непринужденно, тем более с Аластером. В октокоптере, который должен был доставить его в студию, Фабиан говорил с Огбертом; с генпрокурором; с директором фискальной полиции; с Евангелиной Балиану; требовал от Кронелиса и Севастиану срочной встречи. Шел по коридорам в студию – и все говорил с Севастиану. Аластер выскочил ему навстречу. За ним – гример с огромной кистью в руке, готовый возмущаться. – Ты охренел?! – зашипел Аластер. – Ты какого приперся? – Тебя поддерживать! – навис над ним Фабиан. Аластер сжался – Фабиан был в ярости. Точнее, Фабиан казался совершенно спокойным, готовым веселиться, очаровывать, как всегда – но он был в ярости. – Доброе утро, Фабиан, – настороженно сказал Карстен Лорман, ставший за спиной Аластера. – Я удивлен тебя видеть здесь. Это неожиданно. Фабиан улыбнулся. – Я сам удивлен, – любезно сказал он. Перевел взгляд на ведущую – Марину Вейсс, которая спешила по коридору ему навстречу. Изготовился очаровывать – широко улыбнулся, начал говорить ей дежурные комплименты. Она делала вид, что польщена, переводила взгляд с Аластера на Фабиана, жаждала – вожделела объяснений. – Кажется, он решил угробить свою карьеру, – скорбно сказал ей Аластер. – Либо он построил настолько далеко идущие планы, что расхлебывать их придется нашим прапраправнукам. – Вы хотите пойти первым блоком? – спросила Марина Вейсс у Фабиана. – Мы хотим идти первым блоком? – обратился он к Аластеру. – Меня вполне устраивал второй. Я готовился ко второму, – осторожно сказал Аластер. – Я тоже. Не обращайте на меня внимания, я просто поддержу Аластера, просто вставлю пару своих слов. – Но на всякий случай вызовите несколько бригад реаниматологов, если после слов милого и кроткого Фалька ваан Равенсбурга вы, ваши продюсеры и руководство канала свалится с инфарктом, – радостно оскалился Аластер. Улыбка Марины Вейсс померкла; Карстен тяжело вздохнул. Марина Вейсс посмотрела на Фабиана. Тот – пожал плечами. – Мы дружим с Аластером что-то около двух с половиной десятилетий. Он неплохо изучил меня, – с виноватой усмешкой сказал он. Марина Вейсс подозвала ассистента, велела принести копию сценария передачи, вручить ее Фабиану, проинструктировать его. – Я... – начала было она, но перебила себя и вместо этого воскликнула: – черт побери! Она сжала кулаки, радостно подпрыгнула и решительно зашагала в студию. – Господин пятый консул? – робко сказал ассистент. Он нервно икнул, заметив на себе очень тяжелый взгляд Руминидиса. Фабиан все связывался с чиновниками, не обращая внимания на гримера, на нервничавшего Руминидиса, на суетившегося вокруг него Аластера, который просто изнывал от любопытства. Он требовал от Огберта личной встречи, ругался с Кронелисом, который отказывался перенести выступление перед магистратом, шипел на неустановленного человека, который отчитывался о каждом шаге Велойча, и упорно отказывался думать о том, что через пять минут – уже четыре – ему предстоит войти в студию с Аластером, а он еще совершенно не знает, что говорить. Зато он успел набрать сообщение и отправить его Абелю – ничего особенного, просто чтобы он переключился на второй инфоканал. Что Севастиану и Кронелис его смотрят, он не сомневался. Пока шла реклама, Марина Вейсс сообщила ему, что их смотрит в два с половиной раза больше человек, чем обычно, и кажется, их аудитория все растет. – Что бы вы там ни говорили, господин пятый консул, вы сделаете нам сезон, – сказала она. – А может, и не один. – Фабиан, – улыбнулся он. Она округлила глаза и настороженно моргнула. – Фабиан, – повторил он. – Можете звать меня по имени. Думается мне, вы сумеете распорядиться этим приятным бонусом по достоинству. – Охотно, – торжественно пообещала она, потерла руки и хищно улыбнулась. Она начала говорить в камеру, сообщая темы, о которых пойдет разговор во втором блоке, представила Аластера, которого должны были знать многие зрители, и с благоговейным выражением на лице представила Фабиана. – Вы решили поддержать вашего друга в нашем шоу, Фабиан? – спросила она. – Не только. Его кампанию тоже. Его фонд. Сам-то Армониа в поддержке не нуждается, он сам кого хочешь поддержит, – хмыкнул Фабиан, покосившись на Аластера, сидевшего с довольным, но и настороженным видом, ждавшего подвоха и явно не представлявшего, в чем он может заключаться. – А что для вас значат его компания и его фонд? – поинтересовалась Марина Вейсс. – Для меня? Для меня лично? – уточнил Фабиан. – Для вас лично. Насколько я могу судить, консулат, и вы в том числе, выступая в качестве его представителя, поддерживали эту кампанию. – Поддерживаю, – согласился Фабиан. – В первую очередь, это возможность помочь тем людям, которые не обладают достаточными бойцовскими качествами, чтобы в одиночку выстоять против всего света. Некоторых такое противостояние закаляет, некоторых растаптывает. Но об этом Аластер расскажет куда лучше меня. Он повернулся к Аластеру; тот перехватил инициативу, начал рассказывать о движении, о его целях, приводить примеры, вспоминать о некоторых случаях. Марина Вейсс слушала его с интересом, задавала вопросы, смеялась, хмурилась, казалась искренне заинтересованой. Но – Фабиан видел – недаром она слыла акулой среди ведущих таких ток-шоу: она поглядывала на него и поджидала удобного момента, чтобы вцепиться в него снова. И Фабиан ждал этого, с нетерпением, черт побери. Аластер обратился к нему, дал возможность присоединиться к разговору, они напару вспомнили забавный случай, случившийся во время одного из посещений фонда. – Ах, – драматично вздохнул Аластер. – Его так легко понять – броситься на шею Фальку – что может быть естественней, правда? – хитро прищурился он, ухмыляясь Марине Вейсс. – Еще бы, – веселилась она. – Но Фабиан, вы сказали: в первую очередь. Значит, есть и вторая? – Разумеется, – невозмутимо отозвался он. – Я хочу заполучить для меня и моего партнера возможность не притворяться и не прятаться. Такую же, которой контрабандой завладел Аластер. Аластер выдохнул и обиженно уставился на него. – Вашему партнеру? – быстро переспросила Марина Вейсс. – М-гм, – охотно подтвердил он. – Я изнываю от нетерпения узнать все о человеке, который смог завладеть вашим сердцем, – призналась она. – Я сам изнываю от нетерпения представить его всему миру, но сдается мне, пока это преждевременно, – спокойно сообщил Фабиан. – Я боюсь представить, что меня ждет за мое самоуправство, – криво усмехнулся он. – Если переживу мою с ним следующую встречу – посмотрим. – Я уже люблю его, – заломив руки, воскликнул в потолок Аластер. Фабиан засмеялся, покосился на Аластера, снова посмотрел на Марину Вейсс. – Так что, как видите, за любым, пусть даже самым благородным деянием, могут стоять самые эгоистичные мотивы, – произнес он. – Я поддержал Аластера и его идею с кампанией, потому что изменившееся общественное мнение не могло не сыграть и мне на руку. Думается мне, что не мне одному. В конце концов, что там говорят психологи? Это не порок, а вариант развития, да, Аластер? – Ага. Попытка уравнять ориентацию и распутство – это попытка уравнять красное и мягкое. Прости, Фальк, но твой бывший коллега, этот Студт – живой тому пример. Гетеросексуальный и при этом отвратительно распутный. Я лично знаком со многими жертвами его распутства. А спроси его – он ведь будет разглагольствовать о слабостях, еще о чем, преподносить это как такую фривольную милость. Фабиан заскрежетал зубами, недовольно скривился и отвернулся. На экране это смотрелось очень хорошо – выразительно, в меру эмоционально, очень красноречиво. – Кстати о Студте, – подобралась ведущая. – Меня, моих коллег не могла не удивить энергичность, с какой развивались события вокруг него. Вы не стали противодействовать расследованию, не так ли? Хотя, осмелюсь предположить, возможности у вас наверняка были. – Разумеется, мы не стали. Более того, мы оказали всяческое содействие, – избегая прямого визуального контакта, как бы неохотно ответил Фабиан. – Некоторые вещи недопустимы. Я, как и мои коллеги, испытываю самые разнообразные чувства, когда нам доводится снова сталкиваться с напоминаниями о тайной стороне личности этого человека. Естественно, положительными их не назовешь Марина Вейсс повернулась к Аластеру, начала спрашивать его о жертвах Студта, с которыми он был знаком лично. Фабиан помалкивал. Аластер рассказывал о них, о других детях, старательно избегая любого упоминания о политике. Ему это было совсем ни к чему; Фабиан тоже предпочитал находиться в студии в качестве друга Аластера – прежде всего, затем – в роли человека, поддерживающего его начинание, и только в третью очередь в качестве политика. И он все ждал: она еще раз обратится к нему с попыткой выяснить хотя бы что-то об Абеле? Обратилась. После смеха, вызванного рассказом Аластера о каком-то мелком недопонимании с Карстеном, его возмущением насчет того, что совместная жизнь ужасно сложная штука, она повернулась к Фабиану: – Это действительно сложно? – Еще бы, – охотно подтвердил Фабиан; он ухмыльнулся, покосился на Аластера, на Карстена, стоявшего за камерами и сурово смотревшего на Аластера. – Жизнь вообще сложная штука. – А... – она замялась, подбирая слова. – Ваш друг – с ним сложно? Фабиан хмыкнул. – Марина, мой друг – Аластер, – ровно сказал он. – Вам, журналистам, не мешало бы понимать ценность этого дара – правильно подбирать слова. И да, с Аластером очень непросто. Он, к счастью, очень сложный человек. – Непросто, да? – бодро произнес Аластер, подмигнув Марине Вейсс. – Наша коммуникативная культура с каким-то упорством цепляется за эту лакуну, словно это ее спасет. Вы можете подобрать кучу слов для обозначения гетеросексуальных отношений, в равной степени возвышающих и унижающих, и на порядок меньше слов для обозначения гомосексуальных. Хотя они, между прочим, не менее устойчивы. Я предпочитаю быть не другом Карстену. Нет, это тоже, но не в том смысле, с которым вы используете это слово. И не любовником, кстати – это слишком узко. Партнер – единственное относительно оптимальное слово, которое допускает кодекс речевого поведения в нашем обществе, которое не унижает меня, к примеру. Уж не знаю, как насчет Фабиана. М? Он повернулся к Фабиану – тот внимательно слушал его и согласно кивал. Марина Вейсс прислушалась к тому, что ей говорил режиссер. – Еще пара минут. И, пожалуй, соглашусь с вашими замечаниями. Ваш партнер – с ним сложно? – все-таки спросила она Фабиана. – Разумеется, – с готовностью отозвался Фабиан. – Не скажете пару слов о нем? Фабиан усмехнулся. – Кроме того, что он твердолобый и самонадеянный мальчишка? – устроившись поудобней, сказал он. – Талантливый человек, с устойчивыми принципами, очень внятными представлениями о добре и зле. В чем-то моя внешняя совесть. У него внезапно подозрительно заблестели глаза. Он пожал плечами и отвел взгляд. – Мне повезло с ним, – тихо признался Фабиан. – Куда больше, чем ему со мной. А камеры все следили за ним, хотя Фабиану хотелось то ли голову под струю холодной воды сунуть, то ли лицо в руках спрятать, непонятно. Замолчать – точно. Уткнуть лицо в колени Абелю – непременно. Узнать, что он будет прощен – хотелось бы, чтобы это заняло не больше вечности. – Я рада за вас, – тихо сказала Марина Вейсс. И громко поблагодарила гостей, обратилась к зрителям, объявила рекламную паузу. – Ты должен мне объяснение. – Грозно предупредил Фабиана Аластер. – Долгое, подробное, обстоятельное объяснение. – Угу. Вот вернусь из ада и всенепременно, – огрызнулся Фабиан. Обернулся – за спиной стоял продюсер передачи и изнывал от нетерпения. – Ну? – сухо спросил он. Продюсер рассказывал о невероятном успехе передачи, о десятках каналов, которые умоляют о записи, об огромном количестве зрительских окликов. Фабиан посмотрел на Руминидиса. – Свяжись с Альбертом, попроси о сводке, – бросил Фабиан. Собравшись с духом, он включил коммуникатор. Абель прислал-таки сообщение: «ИДИОТ!!!!!». Фабиан вздохнул с облегчением и улыбнулся. Аластер тянул шею, пытаясь рассмотреть, что такое прочитал Фабиан, что у него выражение лица пятнадцатилетнего влюбленного мальчишки. – Не знаю, кто тебе это прислал, но он прав, – пробурчал он. – Посмотри на себя в зеркало, если вдруг засомневался. Ты выглядишь как идиот. Это вдобавок к твоему поведению идиота. Фабиан хмыкнул, обнял его и прижал к себе. – Я бесконечно счастлив, что ты соблаговолил удостоить меня твоим бесценным мнением, милый, – озорно отозвался он. – Ну, пожелай мне удачи. – Удачи, – тихо произнес Аластер. – Она тебе чертовски понадобится. Фабиан снова шел по коридорам, и странное дело: менее двух часов назад он представлял себе, что хотел сделать, совершенно не знал, как, и ему было жутко. Теперь – он знал, более того, сделал шаг – решающий шаг, враз отрезавший его ото всех путей отступления, и ему было радостно. Фабиан испытывал и страх, дураком был бы, если бы совсем ничего такого не ощущал. Но при этом и что-то похожее на ликование. В октокоптере он прикрыл глаза, потянулся, спросил у Руминидиса: – Где Велойч? – Не покидал консулат. Передвижения эскорта не зафиксированы, – угрюмо ответил Руминидис. – Абель? – Стерегут, как зеницу ока, шеф. Никто подозрительный поблизости не зафиксирован, – буркнул Руминидис. Фабиан посмотрел на него. – Ты чем-то недоволен? – вежливо осведомился он. – Вы не поспешили? – помявшись, спросил Руминидис. Фабиан уставился в окно перед собой. – Скорей я слишком затянул, – мрачно сказал он. – Я рассчитываю на десять лет. Но это могут быть и десять месяцев. Так что чем дольше я осторожничаю, тем больше времени краду у себя. Ты, черт побери, – процедил он, яростно сжав зубы. Успокоившись, он продолжил: – Ты, черт побери, должен понимать. В это кафе мы могли сходить и не сходили. В этом озере могли поплескаться и не поплескались. Или еще что. Руминидис закивал головой. – Или еще что, – мрачно подтвердил он, отворачиваясь. После приземления, стоя рядом с дверью, оглядывая окрестности, он сказал Фабиану, ставшему рядом с октокоптером: – Вас съедят. – Ты думаешь, меня это пугает? – усмехнулся Фабиан. – Мне бы с Абелем примириться. Руминидис неожиданно хрюкнул. – Экзопротезы у него справные, – буркнул он, толкнув дверь октокоптера, чтобы она закрылась. – Треснет – мало не покажется. – Во-о-от, – ухмыльнулся Фабиан. Он похлопал Руминидиса по плечу и пошел к лифту. Эберхард Кронелис сидел, опершись локтями о стол, и изучал ногти. Севастиану стоял у окна. В его руке стыла чашка с кофе – допивать его он, очевидно, не собирался. Попросту забыл. – Это откровенно унизительно, – тихо говорил Севастиану. – Этот выбрык. Это публичное размахивание подштанниками. Кронелис посмотрел на него, промолчал и вернулся к ногтям. На данный момент они были самым интересным предметом в комнате. Фабиан должен был появиться через десять-пятнадцать минут. Велойч – кажется, он не должен был присутствовать вообще. – Мальчишка слишком увлекся. Сказать, что он самонадеян, значит оскорбить само понятие самонадеянности. Это просто эксгибиционизм. Кронелис откинулся на спинку кресла, вытянул руки, лениво подумал о том, что не мешало бы потребовать от помощника пилку. Вместо этого он сложил руки на груди, осмотрел комнату и уткнулся взглядом в стол. По сравнению с истерикой Севастиану стол был просто образцом здравомыслия и трезвости, даром что неодушевленный предмет, а не возмущенный, близкий к истерике Севастиану. – Ты отказываешься говорить, Эберхард. Ты еще не можешь определиться с тем, на чьей стороне выступишь? – подчеркнуто любезно спросил Севастиану, усаживаясь. Он поставил чашку, резким движением отодвинул ее, оперся о стол. – Я позволю себе колоссальную расточительность, Герман, – неохотно сказал Кронелис. – Я буду откровенным с тобой. Позволишь? Моя откровенность не будет воспринята тобой как угроза твоей картине мира? Севастиану молчал, хмуро смотрел на Кронелиса, лихорадочно обдумывал свой ответ. Свои действия, если быть точным. Кронелис поднял на него взгляд, вскинул брови. – Буду счастлив, – натянуто улыбнулся Севастиану. – Чушь, – в сторону бросил Кронелис. Он вздохнул, переставил ноги, пожевал губы. – Итак. Равенсбург выкинул Студта. Севастиану негодующе фыркнул, шумно засопел, всем своим видом выказывая, что он об этом думает. – Причем он и Эрика, эту старую блядь в это вовлек. А уж Велойч от таких грязных дел старается очень далеко держаться. Но тут не удержался. Делал. Послушно делал, что ему Равенсбург говорит. Севастиану постучал кулаком по столу – он откровенно злился. Не в последнюю очередь от собственной беспомощности. – Я примерно так же себя чувствовал, когда... – Кронелис криво улыбнулся. – Кстати, а твоей дочке нравится работа? Севастиану замер и уставился на него. – Евангелине, – подтвердил Кронелис. – Она вроде с Равенсбургом в приятельских отношениях. Севастиану заскрежетал зубами. Кронелис саркастично ухмыльнулся. – Вот что-то мне подсказывает, что как ее поставили возглавлять БР, так и уберут. Равенсбург такие вещи ловко проделывает. Согласен? – Ты так говоришь, что я начинаю думать, что у него есть что-то и на тебя, – натянуто улыбнулся Севастиану. Кронелис усмехнулся. – Не знаю. И очень не хочу узнать об этом с экрана головизора, – невесело признался он. – А ты? Севастиану помотал головой. Позвал своего помощника, поинтересовался, смог ли он связаться с Велойчем. Кронелис внимательно следил за их диалогом, и у него неожиданно начало подниматься настроение. – Кажется, Эрик решил оставить нас троих, – бодро сказал он. – Верней, нас двоих наедине с нашим юным коллегой. И у нас есть выбор, дражайший коллега. Мы можем забаллотировать нашего юного коллегу, а можем подпакостить ему, выдвинув вперед. У помощника Севастиану открылся рот. Сам Севастиану владел собой несравнимо лучше, но и он был изумлен. – Учитывая его... – замялся он. – Партнера, – подтвердил Кронелис. – Кстати, не узнали, что это за джокер такой? Помощник Севастиану испуганно затряс головой. – Или наши люди работают недостаточно хорошо.., – глухо начал Севастиану. – Или люди Равенсбурга все-таки работают лучше, – подхватил Кронелис. Он встал и подошел к окну. – Если бы не эта выходка с открытой поддержкой того Армониа, – скривился Севастиану, – если бы не его открытое признание, что он сам содомит, я был бы полностью согласен с тобой. В конце концов, он был бы отличным первым, вот пусть бы и был им. Но это его признание – это как минимум легкомысленно. Безответственно. Самонадеянно. Несвоевременно. – Чушь, – буркнул Кронелис и, помедлив, уселся за стол. Фабиан вошел в зал через семь минут. На нем снова был темный пиджак, невыразительный галстук, и он был привычным Равенсбургом – и вместе с тем иным. То ли голова была вскинута по-особенному, то ли во взгляде что-то такое было, но Кронелис и Севастиану подобрались. Он сел на свое привычное место, ухмыльнулся, глядя на пустующее кресло Велойча, обратился к секретарю: – Велойч уже подал прошение об отставке? Кронелис устроился в кресле поудобней, посмотрел на Севастиану. Затем обратился к Фабиану: – А он должен? – Дражайший коллега, «должен» – ни в коем разе. Может – да. Я не смею лишать нашего ветерана свободы выбора, – недобро ухмыльнулся Фабиан. – Такой же, какая была предоставлена Кристиану? Фабиан развел руками. Кронелис переглянулся с Севастиану. Секретаря окликнули страшным шепотом, он извинился и поспешно вышел. Кронелис посморел ему вслед, повернулся к Фабиану и сказал: – Знаешь, сказать, что я был удивлен, слушая твое признание, значит не сказать ничего. Фабиан самодовольно улыбнулся. – Учитывая спонтанность решения и полную неподготовленность к выступлению, я не смотрелся полным идиотом, – признал он. Севастиану фыркнул. – Но не полным же, Герман, – добродушно возразил Фабиан. – В любом случае, дело сделано. Вам придется смириться с этим. А мне – с этим жить. Секретарь вошел обратно и растерянно оглядел их троих. – Господин Эрик Велойч подал прошение об отставке в связи с ухудшившимся здоровьем, – растерянно сказал он. – Господин государственный канцлер подписал его прошение. – Бред какой! – возмутился Севастиану. – Ты сомневаешься в законности прошения? – елейным голосом спросил Фабиан. – В том, что Огберт так просто мог это сделать! – воскликнул Севастиану. – Утром, черт побери, утром я видел Эрика в полном здравии – и на тебе, его здоровье ухудшилось настолько, что он подает прошение? И более того, черт побери, Фабиан, это прошение оказывается удовлетворенным! – Копия прошения и решения Огберта есть? – обратился Фабиан к секретарю. Его голос звучал сухо, очень недобро, он сжал руки в кулаки, постукивал ими по подлокотникам. Секретарь кивнул, положил по копии перед каждым консулом, отступил от Фабиана подальше. Кронелис скользнул взглядом по прошению, отыскал резолюцию Огберта, засмеялся. – Чертов крючкотвор, – сказал он. – Герман, обрати внимание на количество нормативных актов, которые он туда вписал. Готовился заранее, сучий подонок. Он посмотрел на Фабиана, который смотрел на него – на Севастиану – и совершенно не обращал внимания на копию, которую секретарь положил перед ним. Отодвинув бумаги, откинувшись назад, Кронелис усмехнулся. – Я отказываюсь быть первым. – Сказал он. Севастиану встревоженно посмотрел на него. На Фабиана. Тот – изучал Севастиану и ухмылялся. – Как насчет реструктуризации консулата? – спросил Севастиану. – Это было бы логичным завершением его эволюции, которую мы наблюдаем уже который год. – Которое десятилетие, – тихо поправил его Кронелис и развернулся к Фабиану. – Удиви меня, наш юный коллега, и предложи уже готовый проект.