Факелы на зиккуратах

Словно с размаху вмазаться в стену – кажется, это так называется. Фабиан сел и облизал губы. – Абель, – снова попытался он, стараясь звучать не соблазняюще – мягко, кротко, словом, как если бы он был мамкой, уговаривающей непоседу. Абель сидел, опустив голову, повернувшись к нему спиной. – Не хочу, – глухо сказал он. – Терапия выглядит очень перспективной, – глубоким голосом продолжил Фабиан. Абель развернулся к нему. Нет, это было бы слишком лицемерным заявлением – кресло развернулось. Абель поднял глаза – тусклые, блеклые, полные слез – и посмотрел на него. И не отводя взгляда – этого обреченного, знающего куда больше, чем все эти проклятые медцентры, все эти исследователи и прочие эскулапы, он повторил: – Знаешь, сколько на мне проверяли этих терапий? Которые все выглядели очень перспективными? После одной самой перспективной у меня рука отказала, прикинь? После другой, передовой, новаторской, еще что, спроси у Елфимова о лекарстве под номером БЛ-256/44... – он опустил глаза,перевел дыхание; рука, прикрепленная к манипулятору, поднялась к лицу; Абель непослушными пальцами провел под глазами, – меня три месяца лечили от тошноты и скачков давления. Лекарство, кстати, запретили, потому что оно оказалось слишком токсичным. И с переливанием крови тоже пробовали. Фабиан, когда ты читаешь в какой-нибудь медицинской энциклопедии, что БАС неизлечим и до сих пор не существует доказанных способов его лечения или хотя бы консервации, верь этому. Он опустил глаза; кресло развернулось и подъехало к окну. Фабиан подошел к нему и опустил руки на плечи, нагнулся, прижался щекой к его щеке. – Думаешь, стоит верить вере? – тихо спросил он. – У меня нет вашей ловкости в обращении со словами, господин пятый консул, – прошептал Абель. – Я вроде чувствую, что в вашей фразе заключается подвох, но уловить его не могу. Фабиан стал на колено рядом с его креслом, осторожно провел подушкой большого пальца под глазами – правым, потянулся, коснулся правой щеки губами – левым, и снова коснулся губами его лица. – Перед твоей непосредственностью блекнет самое злостное коварство самого коварного консула, Абель, – прошептал он. – Но давай все-таки посмотрим, что говорят умные люди в лице Еноха Агазариана. – Еноха? – тихо переспросил Абель. Он сидел, прикрыв глаза, приоткрыв рот, тихо вдыхал запах Фабиана, и его руки подрагивали – экзопротезы были очень чуткими, хорошо обученными, отлично улавливали нейросигналы – и то поднимались, то опускались снова, слишком наглядно демонстрируя растерянность, в которой пребывал Абель. Фабиан предпочел не обращать ни своего внимания, ни Абеля, на такие мелочи, посмотрел ему в глаза, поднес ладонь к его щеке, потянулся губами к его губам. Осторожно, на долю секунды, и снова отстранился. – Он передает тебе привет, – пряча лицо у его шеи, пробормотал Фабиан. – Кстати, несмотря на всю свою хваленую хитрож...мудрость, он не требовал от меня дополнительного финансирования, а только рассказывал о своих успехах. Он выпрямился, заглянул Абелю в глаза. Кажется, его не слышали. Не слушали. Фабиан не слышал – кожей ощущал, как отчаянно бьется пульс Абеля, яростней, чем перепуганная птица об окно. Зато он слышал свой пульс, глухим набатом отдававшийся в ушах. Он понимал, что не мешало бы отстраниться и либо разговор продолжить, либо – что либо, Фабиан не мог сказать, ибо абсурдно. Сама мысль о более близком телесном контакте казалась ему абсурдной, нелепой, не в последнюю очередь унижающей. С другой стороны, танцевал же Абель в свое время с девочкой-лаборанткой, с тетушкой Мелхолой, управлял тем экзоскелетом, не в последнюю очередь посредством нейроимпульсов, чувствовал же он что-то при этом, даже если и был закачан обезболивающими и стимулирующими средствами по самое «не могу». Неужели и сейчас нельзя помечтать о том, что могло бы быть, если бы не ..? Абель смотрел на него круглыми глазами: ему было страшно, жутко, он робел, он боялся. Не верил. Пугался совершенно новых эмоций, о которых если и знал, то никогда, никогда не смел примерять на себя. Кажется, его глаза наполнились слезами. Фабиан сжал веки, чтобы дать ему пару секунд передышки, и снова потянулся к губам – уж они-то у него были подвижными. Он осторожно провел языком по ним, ухватился зубами за нижнюю губу, легонько сжал их и снова провел по губе Абеля языком. Открыл глаза, чтобы его сбили с ног эмоции – щемящая нежность, восхищение, жадность, чтобы по нему волной прокатилась дрожь: Абель сидел, закрыв глаза, затаив дыхание, ждал – упивался. Фабиана тоже мучил страх: как не увлечься, но и как не дать слишком мало, как не перестараться, но и как не щадить Абеля чрезмерно – пусть он был мальчишкой совсем, в сравнении с Фабианом так точно, но все-таки прошел через немало испытаний, закалился в них, многому научился, немало узнал о себе. То, о чем Фабиан просил его – не терапия, шут с ней, подождет – то, о чем он просил поцелуями, было для Абеля чем-то совершенно новым, может, неуместным. И Фабиану было ясно, давно ясно, какие ограничения накладывает на него желание утвердить отношения с Абелем. Не желание – намерение. Не намерение – решение. И все эти эмоции, возбуждение, которое никак нельзя было утихомирить, желание, которое, казалось, дремало, когда Фабиан занимался своими делами, но которое мгновенно вскидывало голову, когда он оказывался в непосредственной близости от Абеля – с ним ведь тоже нужно было справляться. Глупо было требовать от себя укрощенного либидо; еще глупее было требовать от Абеля его укрощения. А оно бушевало, беспокойно металось внутри, искало выхода, требовало удовлетворения. Но отчего-то впервые Фабиан испытывал незнакомое, неудобное чувство: он не хотел оскорблять Абеля своей неверностью. И тем более он не хотел требовать от Абеля неисполнимого. А исполнимое – его было мало, и его было много. Фабиан целовал его, отрывался, чтобы подшутить над тем, как он задерживает дыхание и вздрагивает, еще раз посмотреть на него, чтобы убедиться, что Абель понимает, что делает, и делает это добровольно, чтобы убедиться, что чувства не подводят Фабиана и Абель получает удовольствие, и снова прикрывать глаза, тянуться к его губам, осторожно проводить по рукам, вздрагивать, когда Абель вздрагивал, и вспыхивать от его судорожных, неловких, жадных, отчаянно, по-детски упрямо скрываемых вздохов. Самым сложным после этого было переключиться на непринужденное поведение. От Фабиана враз потребовалось все мастерство, вся его выдержка и хитрость, все его чутье, чтобы его непринужденность не выглядела безразличием, чтобы она не казалась слишком легкомысленной и одновременно не звучала так, что Фабиану только и дела было, что потакать своему либидо. И чтобы при этом Абель не сомневался: это серьезно. Контролируемо, но серьезно. Абель, не до конца пришедший в себя, следивший за ним беспокойными, растерянными – призывающими глазами, кажется, дулся. И при этом – кажется, был благодарен за то, что позволил себе Фабиан. А он – заставлял сердце успокоиться, возбуждение – спасть, мозг – включиться наконец и переключиться на насущные темы. Чем дольше Фабиан оставался рядом, тем мрачнее становился Абель. Хотя нет: «мрачнее» было все-таки неправильным словом. Фабиан продолжал разговор – и не мог не замечать, как Абель поначалу поддерживал его, но со все меньшей оживленностью, он отводил глаза, опускал голову, отказывался реагировать на шутки, на маленькие, ничего не значащие вопросы, которые Фабиан задавал ему, чтобы проверить: слушает ли, слышит? Абель не слышал. И наконец он угрюмо буркнул, что устал и хочет отдохнуть. – Мне кажется, я вправе рассчитывать на пояснение, – ровно, заставляя себя не злиться, произнес Фабиан. А разозлиться было тем проще, если учитывать, что остатки возбуждения все еще бродили в крови, вспыхнуть было – проще некуда, и Фабиан считал, был уверен, черт побери, что Абель, каким бы мальчишкой он ни был, понимал, что они оба, Фабиан и Абель, взяли, добровольно причем, на себя кое-какие обязательства. – Я устал, – бросил неразборчивое ему в ответ Абель, его кресло откатилось назад, он развернулся спиной к Фабиану. Тот встал на его пути и сложил на груди руки. – Внезапно, – спокойно – все еще ровно, но уже сквозь зубы – сказал он. – Это дает тебе право быть невежливым? Абель бросил на него беглый взгляд и опустил голову. – Твое хрупкое эго не разбилось вдребезги? – огрызнулся он. Фабиан заблокировал дверь, развернул кресло с Абелем, уселся напротив, положил ногу на ногу, сверху руки, скупо улыбнулся. – Я все-таки хотел бы, чтобы ты пояснил, что стало причиной твоего внезапно испортившегося настроения, – сухо произнес он. – Соответствует клинической картине моей болезни, – Абель развел руками. Хвала экзопротезам, точно кодировавшим и декодировавшим нейроимпульсы и реагировавшим так споро. – Особенно ювенальному БАС. Скачки настроения, склонность к истерикам. Депрессиям там, все такое. Фабиан опустил глаза. Снова поднял. – И как долго ты собираешься размахивать клинической картиной своей болезни? – поинтересовался он. – Трусовато, однако. Глаза Абеля наполнились слезами. – Я не трус, – процедил он. Фабиан тяжело вздохнул. – Я разве сказал, что ты трус? – обреченно спросил он. И снова переместился ближе к нему. – Абель, – тихо произнес Фабиан. – Абель, – повторил он, и имя зазвучало не только в его сердце, оно зазвенело в мышцах, запело в крови, затрепетало в костях. – Абель, – если и есть в этой комнате смелый человек, то это ты. Но это не мешает тебе вести себя трусовато. Он положил ладонь Абелю на щеку, а тот попытался отвести голову. Безуспешно – мешала спинка. Фабиан прижался щекой к его лицу с другой стороны, коснулся губами его кожи – нездорово прохладной, влажной, вздохнул. – У тебя есть время, – тихо сказал Фабиан. – Есть. – Повторил он, когда Абель издал истеричный смешок. – А ты боишься. – Я правда устал, – детским, обиженным голосом пробурчал Абель. – Ну хорошо, – обреченно произнес Фабиан. – Раз ты настаиваешь. Он встал. Абель осторожно шмыгнул носом. – Давай я все-таки оставлю тебе материалы, а ты познакомишься с ними поближе, – отрешенно сказал Фабиан, оглядываясь. – Что они могут нового придумать, – огрызнулся Абель. – У тебя медицинское образование, чтобы ты так просто отмахивался от разработок Агазариана? – сухо спросил Фабиан. – Частично. А еще у меня опыт. Фабиан уставился на него. Абель поднял руки – тонкие, на которых незаметны были мышцы, с пальцами, безвольно висевшими под планками экзоскелета, прихваченные к ним ремешками. – Что-то около двадцати проектов, и девяносто процентов из них были новаторскими, – невесело усмехаясь, пояснил Абель. – И каждый раз проект заканчивается, или там прекращается, потому что в связи со смертью, ухудшением состояния, еще какой хренью участников слишком мало, или я там блюю так, что кажется, что желудок выблюю, или когда палата вокруг меня наполняется тенями, пятнами, зверями всякими, хрен еще чем, и я думаю: а если бы я не участвовал, не было бы мне лучше? Он опустил руки. – Я же правда думал, Фабиан, часто думал: вот эта терапия, ну до чего хорошо звучит, должна же помочь, не может не помочь. А потом ввязываюсь в нее, начинаю присматриваться, задаю вопросы, а почему курс составлен для людей с одним дефектным геном, а у меня другой, почему пытаются разрушать протеины одного типа, а у меня другой, как собираются активировать нейроны, которые по ходу давно сдохли, или там что еще, а ответов – нет. И я выблёвываю легкие, у меня скачет давление, у меня такие боли, что лекарства просто не справляются, а потом читаю в умных журналах: терапия показала сравнительно неплохие результаты, негативные последствия в пределах статистической погрешности, или еще чего там. Кстати, Агазариан очень ловко такие вещи пишет. И дрогнувшим голосом, срываясь в шепот: – Это правда зря все, Фабиан. И я правда устал. – Я провожу тебя, – тихо ответил Фабиан. – Не надо! – неожиданно выкрикнул Абель, зло глядя на него. – Я сам! Фабиан попятился. – Не надо, – мотнул головой Абель. – Правда, не надо. Два центральных, отчетливо проправительственных инфоканала показали документальные фильмы об одном же примерно в одно и то же время – прайм-тайм, сразу же после вечерней новостной передачи. Первый, исключительно лояльный консулату, начал с социальной политики, перешел к фонду Аластера Армониа, сообщил о нем, его семье – партнере и детях, причем не одобрительно и не осуждающе – нейтрально: ну да, партнер и партнер, и – интервью Аластера, в котором тот рассказал о фонде, о проблемах, с которыми он сталкивается, об основных направлениях помощи, о том, какие направления не планировались изначально, но были вынужденно добавлены в программу. Интервью с одним психотерапевтом, другим, еще одним. Интервью с молодой женщиной, которая рассказывала о насилии в семье. Ее спросили, готова ли она назвать имя насильника. Она – после долгой, напряженной паузы – назвала. Кристиана Студта. Второй инфоканал, не менее лояльный консулату, но куда менее скованный кандалами официальности, транслировал фильм о насилии над малолетними. Аластер и его фонд были помянуты, а с ним и консультанты-психологи, которые рассказали о связи первого консула с малолетними девочками. Анонимно и с использованием цифровой маски для изменения отпечатка голоса кое-какие сведения сообщил и сотрудник прокуратуры, в частности что расследование ведется давно и достаточно успешно, следственная группа обладает многими достоверными сведениями о тех и тех людях, и он полагает, что успешное расследование завершится не менее успешным арестом. Консулы в количестве четырех человек смотрели обе эти передачи в малом зале. Студта не было – его должны были доставить в прокуратуру для допроса – пока для допроса. Попутно с полудня аудиторская фирма в открытую проверяла все его счета. Попутно же – Фабиан не считал нужным ставить коллег в известность еще и об этом – антитрастовый совет при магистрате очень тщательно изучал жалобы нескольких компаний на слишком активную лоббистскую деятельность Студта. Причем в совет по настоятельной просьбе Государственного Канцлера Огберта были включены и два представителя консулата, в чьей дотошности Фабиан был абсолютно уверен; Альбрих, стоявший за парой компаний, узнав об этом, связался с Фабианом. – Я не знаю, благодарить тебя или проклинать, – сказал он после нескольких общих фраз. – Мог бы просто не обращать внимания, – пожал плечами Фабиан. Альбрих смотрел на него – и молчал – и смотрел на него. – Ты позволишь немного сентиментальности? – спросил он. Фабиан поежился. – Я знаю, Фабиан, – усмехнулся Альбрих. – Наверное, для нас обоих параллельное существование оказалось лучшим выходом. Мы даже смогли оказаться приятелями. Я иногда вспоминаю о тех глупостях, которые натворил тогда, и мне становится смешно. Тогда я считал себя неуязвимым, да еще и думал, что делаю все во имя великой любви. Хотя в тебе тогда было куда больше разумности, чем во мне. Хорошо, чтоб хотя бы один из нас не был одурманен. Фабиан не мог подобрать ни одной фразы, которая могла бы оказаться относительно вменяемым ответом на его тираду. Хотелось надеяться, что Альбрих не нуждался в бессмысленной реплике, сказанной для всего лишь проформы. Вроде: «Неужели?». Или: «Действительно». – Честно. Еще пару лет назад я думал, что если бы все-таки смог тебя удержать, то растоптал бы. Сломал. Ты чертовски самолюбив, Фабиан, и упрям. И своенравен. Это привлекало меня в тебе, и одновременно мешало. А теперь думаю, что скорее всего наоборот. Скорее всего я остался бы сломанным. Может даже, растоптанным. Альбрих молчал, все глядел на Фабиана, и его взгляд был слишком похож на тот – те, когда они оба еще не решились поддаться друг другу. Казалось: поведи Фабиан бровью, ухмыльнись призывно, и Альбрих снова попытается его завоевать. – Если тебе нужна будет помощь, дай знать, – наконец, после бесконечной паузы, после бесконечных взглядов, после того, как и на его лице померкла улыбка, сказал Альбрих и – отключился. Фабиан вздохнул с облегчением: кажется, они в расчете. Он думал об этом и о многом другом, досматривая фильмы в компании коллег –четверых, пятого уже допрашивали. Велойч, скорее всего, вместе с руководителями отделов протоколов и связей с общественностью уже набросал обличительную речь, в которой пресс-секретарь должен был неявно, но недвусмысленно откреститься от Студта; жена Севастиану наверняка готовила праздничный ужин по случаю назначения Евангелины Балеану главой Банка Республики; хотелось надеяться, что Кронелис тоже подготовился к некоторым переменам, хотя в случае чего его отставка никому не помешает и не поможет. И Фабиану казалось: какие-то сверхважные для себя решения принимает Кронелис, потому что слишком уж эмоционально он терзал подлокотники кресла. Велойч же смотрел фильмы с мертвенным спокойствием. Он не вздрогнул даже, когда интервью давал чей-то племянник – не из высокопоставленных, простой парень, просто помогавший Аластеру, рассказывавший об отчиме, насиловавшем его добрых пять лет, пока он не сбежал. Фабиан не рискнул смотреть на Велойча – змей мог почувствовать взгляд; он предпочел изучать картину на стене рядом с экраном. Он бы сам почувствовал взгляд Велойча, посмотри тот на него. Но – не довелось. Очевидно, Фабиан и он прошли точку невозврата. – Для передач, сделанных на основе совсем свежих сведений, эти представляются вполне цельными, – решил прервать молчание Севастиану. – Очевидно, не настолько свежи эти сведения, – угрюмо заметил Кронелис. Севастиану посмотрел на Фабиана, отрешенно глядевшего в окно. – Мне интересно ваше молчание, Фабиан, – спокойно, почти любезно сказал он. Фабиан перевел взгляд на него, пожал плечами. – Сведения могут быть свежими. Темы стары как мир, – глухо произнес он наконец. – Словно вы никогда не учились в школе-интернате. Севастиану вскинул голову, сжал губы, повернулся к Велойчу. Тот – молчал и внимательно смотрел на Фабиана. – Так это личное? – поинтересовался Велойч. Фабиан перевел на него взгляд – тот улыбался. Как если бы знал, куда кусать, и был уверен, что Фабиан не увернется. – Разумеется, – снисходительно ответил Фабиан. – Как и для каждого из нас. Велойч предпочел промолчать, повернулся к Севастиану, предложил обсудить дальнейшие действия. Севастиану же попросил Фабиана поинтересоваться, как обстоят дела в Госканцелярии, в прокуратуре и вообще. Кронелис хмыкнул – он предпочитал молчать и сверлить взглядом стол. Велойч – тот делал вид, что происходившее забавляло его. И вся республика с тревогой смотрела на самый верх. О том, что там творились странные дела, которые невозможно было достоверно проанализировать и предсказать, догадывалиь давно. Но чтобы так открыто сдать одного из своих – на памяти многих и многих такое случалось как бы не впервые. Когда консулы были у власти, о них ходили самые разные слухи – как без этого; ими могли восхищаться, их же могли и осуждать, но это были слухи, которые, даже если их распространяли инфоканалы самого разного толка, никто не удосуживался опровергать, тем самым подтверждая. После отставки консулов всплывали и сведения об их темных делишках. Об этом говорили чуть более открыто, но снова всего лишь на уровне слухов: о каждом ушедшем в отставку – или в отставку «уйденном» – могли рассказать очень много интересного. Отставленные всплывали в самых разных ипостасях – то ли как консультанты очень крупных компаний, то ли как зиц-председатели в самых разных фондах, то ли как внештатные представители правительства за рубежом. Можно было догадываться о степени недовольства отставленными и о том, насколько сами отставленные были недовольны, но связь со старыми приятелями была очевидна, и каждому было ясно: власть предержащие поддерживают своих давних приятелей, и: бывших государственных деятелей не бывает. Но чтобы в одночасье всплывало столько явных огрехов консула, да еще не лишенного пока своей мантии, – случай небывалый. И все ждали: кому это понадобилось и зачем? Генпрокуратура республики объявила о расследовании по фактам, сообщенным в документальных фильмах, и о том, что люди, рассказывавшие о насилии над ними, приглашены для дачи показаний. Госканцелярия сообщила, что проводит проверку деятельности господина Студта, выполнявшего функции первого консула, причем не самостоятельную, а совместно с другими государственными службами. Пресс-секретарь консулата дал пресс-конференцию, которая побила рекорды неинформативности: консулат знает, что один из его членов привлек к себе внимание правоохранительных органов, и единогласно принято решение отстранить его от исполнения полномочий на время расследования. Более ничего вменяемого не было сказано. Эрик Велойч буквально на следующий день отправился на юго-восток республики, где должен был участвовать в заложении первого модуля новой космической станции, которая одновременно должна была исполнять ряд функций технологического центра. Естественно, его спросили о Студте. – Все мы делаем ошибки, – пожал плечами Велойч. – Но не все мы прислушиваемся к нашему внутреннему компасу, который призван предостерегать нас от новых ошибок или от повторения старых. Я не думаю, что все, что делаете вы, может считаться приличным. Хм, думаю, за каждым из нас водится пара-тройка грешков. Но журналист настаивал. А Велойч упрямо не хотел говорить на эту тему: – Я полностью доверяю нашим правоохранительным органам и верю, что наша республика обладает очень развитым следственным, надзорным и судебным аппаратом, который позволяет нам всем, ее гражданам, рассчитывать на справедливое рассмотрение таких вот случаев... Кристиан Студт показал себя как достойный коллега, обладающий взвешенным подходом ко внутренней и внешней политике нашей республики, и я с удовольствием сотрудничал с ним... Консулат единодушен в том, чтобы оказывать поддержку Кристиану в ожидании решения прокуратуры... Нет, прокуратура занимается только проверкой сведений, сообщенных теми несчастными девушками в тех передачах.., разумеется, и достоверностью тех интервью тоже. Поддержка, которую оказывал Кристиану Студту консулат, была скудной. Так, домашний арест, а не тюремное заключение, обеспечение максимального комфорта, первостепенное рассмотрение дел, первоклассные адвокаты, не более. И пристальное внимание, с которым консулы следили за тем, чтобы ни одна буква закона не оставалась неучтенной; это касалось всего: обвинений, которые предъявлялись Студту, и мер, которые принимались в его поддержку – и в поддержку прокуратуры. Его счета были арестованы, и Фабиан с веселым удивлением узнал, что думал о Студте куда лучше – не только потому, что его счета оказывались куда более увесистыми, но и потому, что схемы их пополнения были слишком грубыми; с советниками ему так не везло, или сам он был настолько твердолобым? Прокуратура рыла дальше, допрашивала других женщин, с которыми Студт встречался, и их дочерей, и Фабиан с мрачным удивлением узнавал, что думал о Студте слишком хорошо. Михаил Томазин сообщал ему, что Велойч, по слухам, крайне неохотно соглашается на контакты со Студтом и ограничивается очень неопределенными обещаниями, которые пытается выбить из него Студт. Фабиан пожимал плечами: мог бы пообещать, все равно с Велойча станется обойти свое обещание; но насколько Велойч не желал иметь ничего общего со Студтом, было показательно. Герман Севастиану ходил гоголем, принимал поздравления о назначении его приемной дочери, охотно заглядывал к Фабиану на чашечку чая, приглашал его на семейные вечера, а Фабиан думал, насколько надежна память этого хитреца и поможет ли он, если что. Эберхард Кронелис вел себя тише воды, ниже травы; Руминидис, которого Фабиан пригласил посидеть вечером, потрепаться о том, о сем, как бы вскользь упомянул, что его сынуля предпочитал жить за границей, но подумывал вернуться домой, если к нему и его другу – оба скульпторы, оба надежные середнячки, не обделенные заказами – отношение будет куда более благосклонным, чем в свое время лет двадцать назад. Фабиан посмотрел на Альберта, и тот своим унылым голосом предположил: скорее да, чем нет, народ благодушен, Армониа-Лормана народ принял, примут и тандем скульпторов, чего бы и нет. Примут и отца одного из них, пусть он и консул. Оставался Велойч; и никто, даже Михаил Томазин, не мог предположить, откуда он может ударить. – Вы уверены? – скептически спрашивал он. – Вы всегда устраивали Велойча, с вами очень просто быть вторым консулом, и никто не сомневается, что и вы удовлетворены сотрудничеством с ним. – Я уверен, Михаил, – спокойно отвечал Фабиан. – Я абсолютно уверен. Так, что ожидаю его атаки в любое мгновение и удивлен, что Эрик до сих пор ничего не предпринял. – Я позволю себе высказать свое личное мнение, которое, возможно, ничего общего с действительностью не имеет. Я знаю вас очень давно и видел в самых разных ситуациях. Должен сказать, когда вы были юношей, вы были привлекательны своей стойкостью, этим внутренним стержнем, убежденностью, которой, в общем-то, не каждый обладает, – говорил Томазин, отчего-то избегая глядеть на него. – Вы были не самым простым противником уже тогда, и я в чем-то даже рад и удовлетворен, что это не изменилось. Альберт Смид присутствовал при разговоре. Стоял по своему обыкновению рядом с Фабианом, держал в руке планшет, был готов в любую секунду принять к сведению очередное распоряжение Фабиана и приступить к его исполнению. На Альберта Фабиан и посмотрел, удивленный этим странным вступлением Томазина. Альберт – хмурил брови и внимательно слушал его. – Должен сказать, вы не стремитесь показывать всем и каждому, что можете оказать сопротивление. – Продолжал Томазин. – Ну и вообще, мало людей знают, какое сопротивление вы можете показать. Альберт поднял брови – едва-едва, совсем неуловимо – и, кажется, ухмыльнулся. Фабиан изобразил удивление. – Вы не афишируете ваши возможности и то, на что способны. Об этом знают совсем немногие, но и их вы можете удивить, не так ли? – Томазин посмотрел на Фабиана и невесело усмехнулся. – И я думаю, господин Велойч – один из тех, кто знает слишком хорошо, что вы будете защищаться изо всех сил, а их у вас на данный момент едва ли не больше, чем у него. И дело даже не в ваших возможностях. А в... – он постучал себя по солнечному сплетению. – В ядре. Даже если господин Велойч и чувствует себя в некоторой опасности рядом с вами в консулате, я не думаю, что он настолько безрассуден, чтобы выступить против вас. Фабиан похлопал ладонью по подлокотнику. – Михаил, вы забываете одну незначительную деталь, – смиренно ответил он на его тираду. – Иррациональное личное. Я уверен, что Эрик выступит против меня, пусть это иррационально, потому что, боюсь, я затронул его личную сферу. – Он мстителен, – согласился Томазин. – И может вести себя иррационально. В таком случае да помогут вам высшие силы. К сожалению, я слишком рационален, чтобы предсказать поведение господина Велойча. – Спасибо, – искренне отозвался Фабиан. – Мне в какой-то мере даже лестно, что я могу работать на вас, – признался Томазин. – Спасибо, – искренне улыбнулся Фабиан. И Абель. Который внезапно решил, что их союз – это такой мезальянс, просто всем мезальянсам мезальянс. Это он выдал по коммуникатору, когда Фабиан связался с ним, чтобы предложить провести выходной на одном из курортов на севере, рядом с какими-то невероятно целебными пещерами. Фабиан чертыхнулся и помчался к нему. И с порога заорал: – Ты что себе надумал, говнюк?! Абель уставился на него круглыми глазами. – Ты идиот? – недоуменно спросил он. – Идиот! – рявкнул Фабиан. – Подумать только, я считал, что у тебя есть мозги. А у тебя кроме твоих идиотских комплексов ничего нет! – Придержи язык, ты! – зашипел Абель. – Кто давал тебе право решать за нас двоих? – заорал Фабиан ему в лицо и дернул за волосы. – Кто дал тебе право, что и кто есть мезальянс, ты, мальчишка! – А разве нет? – возмущенно выкрикнул Абель. – Ты скачешь с экрана на экран, с самолета на корабль, оттуда еще куда, весь такой красивый, подвижный, сука, такой гладкий и скользкий, такой ловкий, такой, сука, неуемный. А на меня посмотри! Я сдохну через десять лет, а к тому времени буду сидеть в кресле личинкой и дышать через трубку, я что для тебя? Что я могу для тебя сделать, что дать могу? – Какая тварь тебе это набрехала? -прорычал Фабиан ему в лицо. Его рука так и оставалась в волосах Абеля – в растрепанном хвосте на макушке, но желание снять с него скальп поуменьшилось. – Какая сволочь тебе напела всю эту хрень про мезальянсы? – А я, по-твоему, идиот? Я что, не могу видеть, не могу ничего думать? – обиженно спросил Абель. Фабиан шумно выдохнул, сел на пол рядом с его креслом, положил руку на подлокотник, на плечо Абеля, опустил голову. – Не знаю, – наконец сказал он. – Судя по послужному списку – умница, каких поискать. Судя по поведению – хрен знает. Мальчишка. – Говорят же, что этот Студт тебе дорогу перешел, – все еще сердясь, буркнул Абель. – Ты его и уделал всем на радость. Здорово прямо уделал. Фабиан посмотрел на него. – Да ладно. Это я ему дорогу перешел. Чтобы он меня не вытурил, пришлось защищаться, – пожал он плечами. А затем опустил голову ему на колени. – Ты будешь идиотом, если из-за того, что веришь в эти твои представления о болезни, о жизни, о чем там еще, откажешься от себя самого. От того, что ты хочешь. – Говорил он. – От меня. Ты можешь отказаться от меня? – вскинул он голову. – Можешь? Хочешь? Потому что если ты действительно хочешь, я ничего не смогу сделать. Абель с усилием отвел от него глаза. – Абель, – тихо позвал его Фабиан. – Не увиливай. Абель заскрипел зубами. – Я... – и Фабиан осекся. – Если это всего лишь твой страх, я его понимаю. Когда мы привыкли быть вместе, отказываться куда тяжелей. Только Абель, до того момента, когда... когда... до него еще нужно дожить. И время у нас все-таки есть. И он снова уткнулся головой ему в колени. Слава великим умам за эндопротезы, которые были сказочно чутки к нейроимпульсам. На волосы Фабиана опустилась ладонь Абеля. – На экзоскелете батареи съемные. Есть очень емкие, можно пару штук с собой взять, – тихо сказал Абель. – Я попробую уговорить дядюшку Атанасиуса. Фабиан поднял голову, а Абель не успел отвести глаза. Фабиан усмехнулся и поцеловал его ладонь. Первым, кого встретил Фабиан в понедельник, был Эрик Велойч. Он вошел в кабинет, словно ничего не было, улыбнулся, словно был счастлив видеть Фабиана и соскучился невероятно, по-хозяйски уселся в кресло. Альберт стоял в двери с каменным лицом, но взгляд у него был растерянный – беспомощный. – Делай кофе, – тяжело вздохнув, велел ему Фабиан и отбросил свой коммуникатор. – Тот же яд, который ты принес с собой, не нейтрализуется в кофе? – весело спросил он у Эрика. Велойч посмотрел в сторону Альберта. – Ты так плохо обо мне думаешь, – пожурил он Фабиана. – Чушь, – отмахнулся тот. – Что есть, то и думаю, Факты, милый Эрик. Ничего, кроме фактов. Велойч польщенно засмеялся. – Ты доволен своим уик-эндом? – спросил он, когда Альберт ушел. Он сидел, держа в руках чашку кофе, глядя на Фабиана маленькими торжествующе поблескивавшими глазами, улыбался счастливо, словно ему вручили Орден Республики. Фабиан задержал дыхание на секунду. Вот оно что. – Очень. Замечательная погода была. – Улыбнулся он и приглашающе поднял брови. – Вам, кажется, повезло с солнцем. Хотя вы забавным образом не наслаждались им так много, как принято в таком милом местечке, – продолжал Велойч. – Милый мальчик. Но какой у тебя странный вкус, Фабиан... – он поцокал языком. – Кто бы мог подумать. Как, кстати, называется эта перверсия? – Какая? – Ну эта, любовь к инвалидам. – Ах, это. Перверсия, милая Летти, – это твоя любовь к корсетам. Или чулкам в сетку. А любовь к человеку – отнюдь. – Действительно, – печально потупился Эрик. – Интересно, – вскинул он голову, – а что думают об этом широкие общественные массы?