And the guitar player gets restless

Кит, щурясь, поднял голову и поморщился. Небо было густо затянуто облаками, но с каждого квадратного метра белесой туманности, казалось, по глазам бил рассеянный солнечный свет. Громкое карканье заставило его вздрогнуть: в воздух неопрятным комом взвилась большая серо-черная птица и, теряя перья, тяжело полетела — кажется, в том направлении, куда пойти собирался и сам Кит.       Он опустил взгляд: Марлон все так же жался к его ноге, безмолвно тараща на него глаза. Кит наклонился и потрепал его по голове, отметив, что волосы у ребенка грязные и нечесаные. Отметив с тем отсутствием эмоций, которое могло бы напугать его самого, но вполне логично объяснялось недавним нервным срывом.       — Марлон... — пробормотал Кит и затих. Попытки подпустить в собственный голос ласковые ноты показались ему до тошноты фальшивыми. Он откашлялся. — Марлон, ты же можешь идти сам?       Вопрос идиотский. За него стало неловко даже перед трехлетним ребенком. Ну конечно, он может ходить, бегает по дому как молния. Вопрос в другом: сможет ли он пройти столько, сколько нужно его отцу (он сам не знал, сколько)? В приемлемом темпе. То есть быстро. Выйдя из дома десять минут назад, Кит на эмоциях прошел, почти пробежал с полкилометра с сыном на руках. Остановился, только осознав, что вот-вот свалится: в глазах у него темнело от жары и усталости, пот стекал по лбу и шее, пропитывая воротник рубашки. Да и Марлон — на самом деле слишком маленький и худой для своего возраста — как будто внезапно стал весить тонну, так что спину у Кита немилосердно ломило, и руки тоже затекли.       — Я хочу есть, — сообщил Марлон.       Кит скрипнул зубами: он, конечно, и так догадывался, что за время его недельного отсутствия Анита не удосужилась организовать в доме регулярное трехразовое питание, хотя бы нанять кого-то взамен всех тех женщин, которые готовили пищу, а затем уходили, не выдержав характера хозяйки.       Но сейчас от слов сына его словно окатило холодной водой: он сам не понимал, то ли Марлон и правда выглядит как маленький голодный беспризорник, то ли он просто слегка проголодался, а истерические мысли Кита о том, что ребенка могли неделю не кормить, были следствием обыкновенной родительской паранойи.       Кит перевел дыхание. Панику следовало отложить на неопределенное время. Сам, в конце концов, в это ввязался, сам все и разгребай. Главное — дать понять Марлону, что всё нормально.       — Я тоже хочу есть, — доверительно сообщил Кит, сев на корточки. — Я со вчерашнего утра не ел. А ты? Когда вы с мамой ели последний раз?       — Вчера.       — Когда именно? Утром, днем, вечером?       — Не знаю.       Кит беспомощно вздохнул. Не было смысла расспрашивать ребенка: наверное, он и так плохо понимал, что от него хотят. К тому же понятие "режим" в доме всегда отсутствовало: завтрак мог с одинаковым успехом быть в семь утра и в три часа дня. Да, родитель из него хреновый. Сам ничем не лучше Аниты: грузит сына какими-то разговорами, в то время как надо просто пойти и где-нибудь перекусить. В аэропорт. О да, конечно, им сейчас же надо в аэропорт.       — Пойдем. — Кит поднялся и взял Марлона за руку. — Не отставай, ладно?       — Куда мы идем?       — Домой. Домой... Поговорим потом, хорошо?       — Дом там. — Марлон показал рукой назад и нетерпеливо обернулся.       — Нет, нет. В... в другое место. Идем скорее.       Свободной рукой он расстегнул себе рубашку, взъерошил мокрые от пота волосы. Жарко было до ужаса. Нет нужды удивляться, на Ямайке всегда так. Единственная возможность сносно существовать на этом острове — проводить всё время либо на пляже, имея возможность в любой момент выпить холодного пива или нырнуть в воду, либо в хижине с гулкими глиняными стенами, внутри которой прохладно и темно. Туристические каталоги с фотографиями райских пейзажей, белоснежного песка и лазурного океана, конечно, не искажают реальность, но вводят в заблуждение большое количество народу.       Покупка Китом дома на Ямайке была вполне осознанным выбором, многократно обдуманным: он любил этот остров и понимал, что это место подходит ему, чтобы бросить там якорь. Наверное, нельзя было назвать недальновидностью тот факт, что ему не пришел в голову вопрос: а комфортно ли будет ему в знойном тропическом поясе, если он сбежит из собственного дома с ребенком под мышкой?       В старом "форде" не было кондиционера. Если быть точным, то кондиционер — наименьшее из того, чего там не было. Дно машины так подозрительно скрипело на ухабах, что Кит всерьез опасался, что оно вот-вот отвалится. Ремней безопасности тоже не наблюдалось: он сидел на пассажирском месте, за неимением детского сидения крепко прижимая к себе обмякшего сонного Марлона, и бездумно смотрел на дорогу.       Из-за налогов в Англии ему можно проводить три месяца в году, не больше. Кит и так собирался временно вернуться в Лондон: не сейчас, может, чуть позже. Но планы имеют свойство меняться. Точнее сказать, не планы, а невротические импульсы — что-то настолько сильное, что совершенно перекрывает трезвым мыслям путь.       Он безмятежно провел неделю у Фредди Сесслера, в трех часах езды от ямайского дома, а вернувшись, обнаружил Аниту, с отсутствующим взглядом сидевшую на диване в гостиной, все в той же одежде, в которой она была, когда он покинул особняк. Кит и до этого догадывался, что она сидит на героине так же сильно, как он, если не еще сильнее.Он не выпал из социума, не потерял человеческое лицо, подсев на наркотики. Но у него вроде как было то, благодаря чему, возможно, он еще не умер. Самоконтроль и чувство меры. Что-то такое. У Аниты не было ни того, ни другого. А он догадался оставить с ней трехлетнего сына на неделю. Господи. Что за идиот.       Он тогда почти моментально рванул вверх по лестнице на второй этаж. В одной из комнат окно было распахнуто настежь. У окна — прямо на уровне подоконника — стоял большой письменный стол. На столе сидел Марлон. Второй этаж, трехметровые потолки в доме, маленький ребенок.       Дальнейшее Кит уже помнил плохо — хоть это и произошло не больше часа назад. Кажется, он захлопнул окно, схватил Марлона и помчался вниз, спотыкаясь на ступенях, едва ли не снося все на своем пути. Героин обычно расслабляет, вводит в состояние созерцательного оцепенения. С Кита эту туманную пелену как рукой сняло. За те секунды, что он торопливо спускался по лестнице, прижимая к себе сына, в его резко включившемся мозгу проносились жуткие картины, одна другой ярче и объемнее.       А если бы кто-то по недосмотру Аниты не потушил камин? А если бы Марлон в одиночестве доковылял до проселочной дороги? А если бы он поскользнулся на верхней ступеньке лестницы — что вполне вероятно, ведь как-то же он попал на второй этаж без посторонней помощи? В голове ширилась туча панических "а если", заполняя всё, туманя зрение и разум.       Кит вспоминал с трудом, будто сквозь дымку: вот он встряхивает Аниту за плечи, вот начинает орать какую-то бессмыслицу, вот не выдерживает и, в смятении, не находя, куда выплеснуть гнев, лишь бы не ударить ее по лицу, с силой толкает ее, а она отшатывается и скрывается в ванной, захлопнув дверь и защелкнув оба замка — в той ванной, где у них всегда всё хранилось.       "Пап, ты что?!" — нет, надо учиться себя контролировать. У ребенка кости тонкие, легкие, как у птицы, а он хватает его с такой дикой силой и вываливается на крыльцо, на набирающее мощь утреннее солнце, чуть не задохнувшись от царящего в доме затхлого мрака.       Кит поморщился от ярких недавних воспоминаний и прикрыл глаза. Он совсем не был уверен, что поступил правильно, он даже не имел представления, могут ли за этим последовать проблемы с законом. Но вид спящего у него на руках Марлона примирял с действительностью.       Мысли Кита противоречили друг другу: с одной стороны, он обдумывал свои действия, с другой — четко знал, что иначе он поступить не мог. Марлон был маленькой копией Аниты: те же глаза, тот же тонкий очерк скул, те же светлые волосы, длинные и легкие, как пух; он выглядел так, будто родился у своей матери без участия посторонних людей, а сам Кит — с его грубоватым, простым лицом английского работяги — не имел к нему ни малейшего отношения. И тем не менее, это, черт возьми, его сын. Единственное маленькое существо, которое — Кит четко это осознавал — нуждается в нем, нуждается бескомпромиссно и безусловно.       Кит любит сына. Во всяком случае, уверен, что любит. Как может быть иначе? В чем измеряется любовь, абсолютна или относительна она? Он любит Марлона, пожалуй, больше маленькой дочери Энджелы; хотя он совсем не уверен, можно ли любить кого-то "больше" или "меньше".       Он знает, что может любить: безотносительно глупых сравнений, не так, как любят родителей или детей. Он не хочет сейчас думать об этом: ему суеверно кажется, что мысли на эту тему не должны мелькать в голове, когда у тебя на руках твой ребенок.       Сухая дорога, глинистая, неровная, миля за милей разматывалась под колесами. Кит откинулся на кресле и обессиленно закрыл глаза.       — Мистер... Ричардс? Молодая девушка за стойкой регистрации пытливо всматривалась в его лицо. Кит заторможенно кивнул, поудобнее перехватывая клюющего носом Марлона.       — Вам в тот зал на прямой рейс до Хитроу. У вас нет багажа? Он молча покачал головой.       — Мистер Ричардс... — повторила она, нерешительно помолчав. — Нам по правилам необходимо проверять пассажиров.       — Обшмонать меня хотите? — неожиданно для себя проговорил Кит и выдавил невеселую улыбку. Сегодня он может себе позволить некоторую фамильярность. Он чист, он вышел из дома без грамма героина в кармане: поначалу не подумав, что будет делать дальше, а затем решив, что лишний раз таскаться с наркотой по улице в любом случае не стоит. Возможно, в Редлэндс у него кое-что сохранилось, а если нет — он всегда сможет позвонить по нужному номеру и попросить что-нибудь привезти.       Девушка опустила взгляд. Боковым зрением Кит подметил, что она поставила печать, закрыла его паспорт и подвинула обратно.       — Вы все-таки с ребенком... — Она вздохнула. — Хорошо, идите. Приятного полета.       Кит устало покачал головой и усмехнулся. Именно сегодня его могли бы прижать к стене, обшарить его карманы и уйти ни с чем — и, надо же, именно сегодня вид задолбанного папашки с маленьким ребенком смягчил сердце девушки за стойкой, смягчил до такой степени, что она, сочувственно улыбаясь Киту и умиленно — Марлону, оказалась готова поступиться какими-то правилами местных авиалиний. Что ж, он не доставит ей проблем. Все, что у него сейчас с собой — это паспорт, документы сына и немного наличных денег, оставшихся после покупки билетов. Он даже не помнил, когда в последний раз пересечение границы было настолько законным и благообразным. * * *       Дождь стекает по волосам Кита по лицу и шее, под рубашку, на обтрепанные на коленях брюки, капает с кончиков пальцев на рыхлую землю. Дождь стоит почти стеной — куда ни глянь, и кусты, зеленые до такой степени, что глазам больно, вздрагивают под напором тяжелых капель, пружинят крепкими молодыми листьями. Кит оглядывается — вокруг никого, почему-то все те, кто только что создавал ощущение толпы, скрылись за пределами природных декораций, громкий шум голосов перетек в едва различимый ровный гул, вплетающийся в звук текущей воды.       Кит глубоко вздыхает — воздух, истекающий запахом дождя и зеленых листьев, пьянит и подкашивает ноги, заставляет дышать глубоко и часто — и, раздвигая руками гибкие ветви, делает шаг вперед. Хлесткий отросток ударяет его по щеке — не больно, просто холодная вода попадает в глаз. Кит отшатывается и вздрагивает.       "Мик," — одними губами говорит он, потому что тут действительно Мик, настоящий, живой, ослепительно юный, возмутительно прекрасный Мик в своем белом свитере, сидящий на узкой обшарпанной садовой скамье.       Мик поднимает на него глаза. Он похож на хмурого ребенка, просто потому что он всегда так выглядит, когда думает, что на него никто не смотрит. В течение половины секунды он хмурится, а затем, увидев Кита, вдруг расплывается в улыбке. Сам Кит готов расплыться не в улыбке, а целиком — растечься в лужу по мокрой траве. Неожиданное и абсурдное появление Мика почему-то напоминает теплую волну, навкрывающую с головой.       "Можно? — молчаливый вопрос одними глазами, почти мольба: Киту сейчас кажется, что его судьба зависит от ответа Мика. — Можно, Мик, я сяду с тобой?" Мик кивает. Кит улыбается. Он промок насквозь, но совсем не чувствует холода. В руках у Мика ветви сирени, как будто минуту назад срезанные: на соцветиях не поблек ни один цветок, крупным планом на лиловых лепестках видно прозрачные капли. Он кладет связку веток Киту на колени и застывает, почему-то опустив голову вниз. Кит слепо нашаривает руку Мика и удивляется: она почти обжигающе горячая и твердая. Как будто что-то единственно настоящее в этом мираже зелени, сирени и капель. Ответное пожатие — и Кит обессиленно закрывает глаза, с оцепенелым интересом прощупывая свои эмоции: что он сейчас чувствует? Даже не видя ничего вокруг, он замечает тихую усмешку Мика: совсем близко, в нескольких дюймах, стоит только глаза открыть. Другой рукой он берет его за локоть, прижимается теснее. Вот так, теперь ясно: горячая у него не только ладонь — сам Мик весь горячий как печка, даже сквозь свитер.       Киту впервые за долгое-долгое время не хочется шевелиться: он мог бы вечно сидеть в сиреневом дурмане, положив голову Мику на плечо, прижавшись к его теплому боку, стискивая пальцами его ладонь, вдыхая полузабытый запах мокрых листьев и слушая дождь. То ли кислотная галлюцинация, то ли бред при отходняке: такого осязаемого, гипнотически спокойного созерцательного счастья в жизни быть не может. Мик беззвучно убирает волосы с его лица, и Кит благодарно улыбается: каждое прикосновение его пальцев заставляет вздрагивать в мучительной истоме, проваливаясь в тягучее смущение.       — Мик, — бездумно еле слышно говорит он; ему просто нравится произносить это вслух. Кит утратил ощущение времени: он не может сказать, когда именно все вокруг поменялось — шум дождя стал отчетливее, под ногами вдруг оказался спрессованный мокрый песок. За стеной из мокрой сирени раскинулось озеро, свинцовая поверхность воды бликовала и рябила от бесконечных капель: теперь стало ясно, почему плеск дождевой воды такой ровный и гулкий.       — Мик, — одними губами повторяет Кит и застывает, потому что сейчас — именно сейчас тот самый момент, когда очень нужно обнять Мика. Можно почувствовать его всего-всего, от твердых ключиц до торчащих ребер и лопаток, от гибкого позвоночника до тонкой талии, можно самому оказаться в обхвате сильных рук, раствориться в этом парадоксально новом, но совершенно знакомом чувстве. Как будто все, что он сделал, все, чем он жил до этого — все теряет какую-то значимость. Жить следовало разве что для того, чтобы в итоге обнимать Мика в мокрой сирени у небольшого озера.       Кит вздрогнул и выпрямился. Пробуждение, если ты имел глупость задремать в самолете, обычно бывает неспешное и ожидаемо мучительное: сначала сквозь сон ты понимаешь, что у тебя затекла шея и болит спина, затем вытираешь рукавом стекающую по щеке слюну и с некоторым (значительным) трудом разлепляешь глаза. В этот же раз Кит резко сел в кресле и качнулся вперед, запустив пальцы в волосы. Сердце у него колотилось как бешеное, липкий пот ощущался на лбу и висках, колени ослабели. Как же хорошо, что он сидит. Еще яркие образы этого сна стремительно теряли краски: Кит понимал, что отчаянно пытается сохранить в голове первоначальные ощущения, ловя ускользающие детали, и догадывался, что гораздо разумнее было бы дать наваждению бесследно раствориться. Он тяжело вздохнул и стиснул зубы.       Покосился вправо: Марлон спал в соседнем кресле, свесив голову набок и обнимая жуткого вида плюшевую лягушку, купленную в аэропорту. Мельком, сквозь противную дрожь и не желающие уходить мысли подумалось: неудобно, наверное. Кресла в первом классе этой авиалинии большие и мягкие, трехлетний ребенок может без проблем лечь, подтянув ноги к животу.       Вокруг вообще-то почти все спали, потому что рейс был ночной, долгий, мучительный. Спали, как подобает приличным людям, откинувшись в своем кресле и сидя ровно, с каменными лицами, наверняка не испытывая во сне такого издевательства со стороны подсознания.       Такие сны Кит видел не в первый раз. Иногда в гостинице, после концерта, когда мешком валишься на кровать и моментально отключаешься. Иногда дома — причем обязательно когда рядом не было Аниты, когда он спал в другой комнате или в кабинете. Зрительные образы, правдоподобные тактильные ощущения могли быть различными, но неизменным оставалось одно — щекочущее пульсирующее ощущение сжатого в тугой узел обжигающе горячего счастья, готового вот-вот выплеснуться наружу из груди. И Мик. Мик Джаггер, друг, коллега, старый знакомый, Сверкающий Близнец, персонаж всех снов Кита, тоже, конечно же, был неизменен.       Ну почему именно сейчас? Глупость какая, надо же. И ведь не прыгнешь в океан, чтобы охладить мозги — замкнутое пространство, железная банка, бежать некуда. Так и сиди, вспоминай, как надо дышать, мучительно обмирая и кусая изнутри губы и щеки, чтобы не выдать себя ничем, даже когда никто не смотрит — ни вздохом, ни взглядом, ни случайной болезненной гримасой.       Любить Мика было, кажется, совершенно естественно. Как дышать. Как есть хлеб или пить воду. Как делать всё то, без чего ты обязательно умрёшь. Осознание когда-то давно ударило обухом, стало полнейшей неожиданностью, вылилось в колющую боль в груди и рвущиеся непрошеные слезы — но сама эта любовь как будто была с Китом всегда, росла вместе с ним, ширилась порой до жутких объемов, глядишь, грудная клетка лопнет — но стоило вздохнуть поглубже, дать себе успокоиться, как все становилось на круги своя.       Мик был тощий как жердь, Мик был подвижный, обаятельный и улыбчивый, Мик чересчур старательно изображал выговор низших слоев жителей Лондона — и Киту поначалу было смешно: ну право же, что за глупость, зачем что-то из себя строить?       Он беззаботно улыбался чудачествам Мика, а потом понимал, что продолжает улыбаться, думая о нем. Они проводили вместе приличную часть каждых суток шестьдесят второго года, и Кит непроизвольно впитывал взглядом, как губкой, все, что делал Мик. Это было завораживающе: движения исполнены естественной, бесхитростной грации, а черты подвижного лица в определенные моменты прямо-таки вспыхивали нарочито невинной детскостью — обычно когда он молчал или внимательно что-то слушал, задумавшись.       Лицо Мика, жесты Мика, голос Мика, в жизни его постоянно присутствовал Мик — и стоило им разойтись на пару дней, как Кит вдруг начинал смутно ощущать, что чего-то не хватает. Он искал его: если не в буквальном смысле, то у себя в голове — постоянно. Мик Джаггер незримо присутствовал в его сознании, появляясь даже во снах; мысли о нем обрастали все большим количеством непонятно откуда взявшихся выражений; боги, да как вообще это могло придуматься, он и в книгах-то никогда такого не видел! Яркая, практически дикая (до чего дурацкое слово!) будоражащая притягательность, проглядывающая сквозь призрачный налет почти девичьей очаровательности — ну какого же черта это до такой степени похоже на правду?       Кит на удивление легко сросся с этим, любя Мика остро и по-собственнически болезненно, но обладая достаточным самообладанием, чтобы скрывать это столько, сколько он считал необходимым. Точнее говоря, всегда, всю жизнь, свой собственный кусок вечности. Он любил Мика; но любил он и женщин — всех женщин мира, всех сразу, за все то, что он недополучил в ранней юности. Любил простые прикосновения и эмоциональную отдачу, любил улыбки и разговоры. Он когда-то даже любил Аниту Палленберг — только самого этого чувства уже давно не помнил, храня в голове лишь воспоминания о нем. Это было слишком давно — как ослепительная вспышка, заставляющая забыть обо всем, а сейчас, годы спустя, померкнувшая и оставившая после себя только искаженные кадры воспоминаний.       Кит опять вздохнул; у него болело всё тело, а внутренности все еще мелко дрожали, сведенные противной слабостью. Ему хотелось домой.