II. A bitter pill to swallow
4 ноября 2014 г., 11:04
Кит, наконец справившись с непослушным ключом от входной двери Редлэндс, напряженно вглядывался в пространство, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Дверь во внешний мир медленно закрылась, и единственный источник света — щель на улицу — окончательно померк.
— Марлон, ну и духота тут у нас! — проговорил он, на ощупь делая шаг вперед, к окну, отдергивая прямо-таки пропитанные мельчайшей пылью тяжелые шторы и открывая створку настежь. — Жуть какая. Черт возьми, ну да, тут же девять месяцев никого не было.
— Уже ночь, да? — неуверенно подал голос Марлон.
— Подожди. Сейчас окна открою, будет не ночь... Разувайся пока. Давай, ты же умеешь снимать сандалии сам?
— Я устал, — сник он, но принялся послушно дергать липучки на обуви.
Наверное, Марлон и не помнит, что это вообще за место. Девять месяцев — громадный срок для такого маленького ребенка, и воспоминания такой давности вытесняются сиюминутными яркими кадрами. Ямайка — сплошной яркий кадр, а вот чтобы хоть что-то в Англии надолго зрительно впечатлило — это надо еще поискать. Даже сам Кит по дороге из аэропорта непроизвольно беспомощно осматривался: ему все казалось, что на пейзажи той же Ямайки наложили мутную плёнку, которая скрадывает яркие цвета, сглаживает причудливые формы.
— А теперь мыться, Марлон. Тебе надо в ванну. — Он направился вдоль по коридору и, чуть погодя услышав топот детских ног и боевой вопль (при слове "ванна" усталость как рукой сняло?), ускорился. Ему бы и самому в ванную — холодная испарина, покрывавшая тело двенадцать часов назад, оставила после себя ощущение липкой грязи на коже. Но в первую очередь надо искупать ребенка, накормить и, наверное, уложить спать. Который вообще час? Кит даже представления не имел, утро сейчас, день или, может, уже вечер? Часовые пояса сбивали с толку, оставляя ощущение вырванности из привычного хода времени. Так или иначе, Марлону надо спать. Детям вообще надо высыпаться. Особенно если их родителям необходимо свободное время, чтобы как следует все осмыслить.
— Хочешь взять в ванну лошадь или утку? — предложил Кит, наугад выудив из кучи игрушек две наименее промокаемые на вид. Каждый раз, когда дело доходило до прямого диалога с сыном, он слегка терялся. Разговаривать с детьми как с умственно отсталыми было, по его мнению, отвратительно. Но не общаться же с ними как со взрослыми людьми, на равных? Трехлетний мальчик все равно ничего тогда не поймет. Наверное, мать ребенка должна иметь представление, как с ним обращаться. Но, конечно, большую часть этих трех лет Кит провел в разъездах. А воссоединяясь с семьей, видел, что у Аниты нет ни желания, ни возможности заниматься воспитанием Марлона. Все общение ограничивалось усталой руганью, когда сын нечаянно оказывался на траектории ее движения.
— Это кентавр, — поправил Марлон, посмотрев на Кита с плохо скрываемым презрением. — Кентавры любят купаться.
— Хорошо. — Кит послушно кивнул. — Бери кентавра и лезь в воду. А то сейчас через край перельется.
По правде говоря, уровень развития сына оставался для него загадкой. Кит мало видел своего ребенка и еще меньше разбирался в детской психологии и педагогике. И, конечно, сейчас он понятия не имел, что Марлон умеет делать, как с ним надо разговаривать, что вообще ему необходимо для комфортного существования. Хорош папашка: главным поводом для скоропостижного отъезда из ямайской резиденции стала именно безответственность Аниты, в то время как он, оказавшись один на один с ребенком, и сам толком не знал, что делать дальше.
— Это пещера кентавра, — деловито сказал Марлон, показывая на гору пены и виртуозно уворачиваясь от руки Кита, пока тот пытался намылить сыну волосы.
— Это пена, — устало сказал Кит.
— Нет, пещера, — возразил Марлон и наконец милостиво позволил смыть пену со своих волос.
Кит вытер руку от мыльной воды и тяжело вздохнул. Реальность текущей ситуации наваливалась на него со всех сторон, как будто ему на плечи набрасывали сырые одеяла, одно за другим. Схватил ребенка, купил билеты на самолет, никому ни слова не сказал... Конечно, он знал не только повод, но и по какой причине это произошло, и в то же время удивлялся себе все сильнее, как будто это случилось с кем-то другим. Воистину, ему нужно связаться с внешним миром. Просто чтобы хоть кто-то имел представление...
На тумбочке рядом с ванной — старинной, бронзовой — стоял телефонный аппарат с большим диском. Кит знал, что электричество проведено во все комнаты дома, но предполагал, что телефон, несколько лет пылящийся без дела, уже давно не работает.
Услышав в трубке дребезжащие гудки, он и сам не понял, как его пальцы набрали домашний номер Мика Джаггера так быстро.
***
Удостоверившись, что Марлон спит и не реагирует на тихий зов, Кит бесшумно вышел из детской комнаты и чуть позже, обнаружив в ванной остатки неразбавленного героина с неведомо каких времен, привычным жестом затянул жгут на руке и ввел жидкость из ложки в вену на сгибе локтя — на том месте ещё с предыдущей инъекции не успел сойти фиолетовый синяк, становившийся постепенно желтым. Он вышел из ванной, ловя себя на мысли о том, что усиленно твердит себе: это — не как Анита, у него всё совсем по-другому. Оправдать себя перед самим собой всегда сложнее всего, потому что никто не знает тебя лучше, но сейчас в голове у Кита вертелось: наркотик никак не влияет на него. Никак. Он не чувствует никакой перемены после дозы, не испытывает тошнотворного желания расслабляться, не кажется себе безвольным куском эктоплазмы, глядящим в одну точку на стене; он заботится о ребенке, по крайней мере, пытается. Это просто еще одна потребность, вроде как спать или есть. Если он пропустит дозу, то станет плохо всем: и ему, и тем, за кого он отвечает. Вернее, Марлону. Что лучше: отец, который употребляет наркотики, или отец, который вдруг прекратил их употребление — и теперь в течение нескольких суток блюет и загибается от боли, терзающей тело раскаленными крючьями? Кит с трудом открыл погнутым ключом почтовый ящик и присвистнул, оценив масштаб стопок музыкальных журналов, скопившихся там за девять месяцев. NME, Роллинг Стоун, еще какие-то издания — черт побери, он вообще подписан на все это или ему приносят их просто так? Может, у таких журналов есть список музыкантов, которым положены бесплатные номера? Недоуменно пожав плечами, Кит выгреб из ящика все содержимое, шагнув назад, споткнулся об очередную игрушку Марлона и, выругавшись, уронил верхние журналы со стопки на ковер. — Твою м... Он на долю секунды задержал взгляд на раскрывшемся от падения развороте и в следующий момент замер, стараясь выровнять сбившееся дыхание и успокоить неожиданно сорвавшееся с размеренного темпа сердце. Целую половину страницы занимала фотография Мика Джаггера крупным планом — улыбка во весь рот, глянцевые синие тени для век, а ретушь у фото на редкость поганая — видно, что первые следы морщин пытались скрыть, да не скрыли до конца, и получилась проглядывающая сквозь свежее, молодое, совершенно знакомое лицо новая пугающая маска. Всё это Кит подметил почти сразу, при мимолетном взгляде. Он, кажется, совсем плох, раз так реагирует на самое обыкновенное фото. Он совсем плох и, в довершение ко всему, слишком долго не видел Мика. Этот факт добивает его, подстерегает с самых неожиданных сторон. Кит был почти уверен, что если он сейчас включит первый попавшийся музыкальный канал, то там по закону подлости будет Мик — примерно то же самое, на что Кит кое-как привык смотреть за десять лет, только с противоположного ракурса. Он опустился на колени и склонился над журналом, невидящими глазами раз за разом пробегая текст и не понимая ни слова — фотография перетягивала взгляд на себя мощным магнитом, и Кит, сжимая кулак, не чувствовал, как ногти впиваются в ладонь. Он полчаса назад слышал этот голос по телефону в течение тридцати секунд, и только сейчас ему стало понятно, как сильно он скучал по Мику. В сознании прессы и массового обывателя они связаны, неразлучны: Сверкающие Близнецы, всегда вместе, почти как братья. И чем дальше, тем сильнее эта ассоциация закрепляется в умах масс и тем сильнее они с Миком отдаляются друг от друга. У Мика своя жизнь — где-то там, за океаном (даже когда они были в одном городе, Киту всё равно представлялось, что "своя жизнь" у Мика на другом материке); за эти месяцы на Ямайке Кит потерял связь с реальностью и мог лишь гадать, чем сейчас занимаются за закрытыми дверями знаменитости подобного масштаба. Он знал, чем занимается за закрытой дверью он сам, и порой казалось, что пристрастие к опиатам придавливает его, оказываясь сильнее, что он теряет контроль над ситуацией и интерес ко всем прочим видам деятельности. Кит четко представлял себе эту границу, становящуюся все шире и прочнее: Мик ведет богемную жизнь, в то время как он сам на пару со своей женщиной плавит в закопченной ложке героин сомнительного качества. И лишь случай с Марлоном послужил отрезвляющей пощечиной, пощечиной поистине глобального масштаба, разбудившей в душе Кита то, что, как он позже мог подумать, зрело там долгое время. Кит неподвижно сидел на ковре, машинально поглаживая большим пальцем напечатанное лицо Мика и по-прежнему уставившись невидящим взглядом в текст статьи; а затем не сразу понял, почему нечаянно выхваченные мозгом из общего потока слова обрели смысл и почему собственные внутренности вдруг без малейшего предупреждения сжались в такой холодный отвратительный ком. "Кроме того, Джаггер был неоднократно замечен в компании экстравагантного певца Дэвида Боуи (выпущенный в этом месяце шестой альбом которого имеет все шансы подняться на вершины чартов!), недавно публично рассказавшего о своей бисексуальности." Вообще-то удивляться нечему, тема старая: журналы очень любят перемывать кости пассиям Мика. Действительно многочисленным. Мик был хронически полигамен, и Кит думал, что этот факт помогает ему переносить накатывающее иногда желание тоскливо выть: простая связь мало что значила для Мика на глубинном эмоциональном уровне. Кит ощущал эгоистичное удовлетворение, прекрасно понимая, что Мик не любит никого — точнее, сказать, не любит никого так, как его самого тихо и истово, безнадежно и бесконечно любит Кит. Что за глупости? Черт, ведь они и правда намекают на то, что у Мика может быть интрижка с рыжеволосым глэмером с жутковатой внешностью аристократа, не так давно и в самом деле пробившимся на вершину чартов. Конечно, Бьянка, сняв трубку у Мика дома, сказала, что Мик у Дэвида, и продиктовала его домашний телефон, и Кит только что звонил Дэвиду и даже разговаривал с ним пятнадцать секунд, прежде чем тот передал трубку Мику. Да ясное дело, что они тусуются вместе. С кем Мик только не проводит время — и все-таки, все-таки... Кит озадаченно поскреб затылок, отчетливо понимая, что этого в самом деле просто не может быть. Ответ элементарен — он бы знал. Он бы знал, как он с давних пор знает о Мике почти все, и узнавал новое до последней поры (пока не скрылся от цивилизации на Ямайке); хоть они и отдалились друг от друга, но все еще оставались Близнецами, Близнецами не только в глазах общественности, но и на самом деле — что-то ведь до сих пор их связывает. Этот слух из свежего выпуска таблоида настолько дурацкий, что должно быть смешно, и в то же время теперь где-то внутри у Кита липко сжималась противно пульсирующая тревога, совладать с которой он пока был не в состоянии. — Добрый вечер! Он поднял голову, и это липкое чувство за грудиной упруго толкнулось, заставив покачнуться от неожиданной невозможности вдохнуть. — Мик? — сипло переспросил Кит, вглядываясь в знакомый силуэт на пороге. — Мик! Что ты здесь... — У меня ключи есть, — с готовностью пояснил Мик, делая шаг в комнату, и Кит, к этому моменту поднявшийся на ноги, быстро стиснул пальцами запястье другой руки, потому что лицо у Мика лучилось каким-то новым смешливым самодовольством, и он улыбался ему, и явно тоже смотрел на Кита, а не сквозь него. Мик загорел, и как будто похудел еще сильнее, и выглядел моложе, и Кит молча глядел на него, словно пытаясь впитать увиденное глазами. Потрясающе. Мик выглядел потрясающе, Мик был потрясающим, и то, что он заявился без предупреждения — это было потрясающе. — Что это у тебя? — Мик, прищурившись, посмотрел на ковер со стопкой периодики. — Ничего, — поспешно заверил Кит, босой ногой задвигая раскрытый журнал под диван. — Ерунда. — Сто лет тебя не видел, — покачал головой Мик, радостно хлопнув Кита по плечу. — И предполагал, что не увижу еще столько же! Как тебя угораздило? Кит с трудом сглотнул; его как будто вдруг обдало морозным ветром. Неужели сейчас придется рассказать все целиком? История нелепая, безобразная, дурацкая, и главное, ничего мгновенно не поправишь, и врать он Мику не хочет. Не может, точнее говоря. Голубые глаза Мика (осыпавшаяся старая тушь, тонкая устало пульсирующая венка, идущая от уголка глаза к виску) изучали Кита испытующе и внимательно, и тот, вздохнув, открыл бар и достал оттуда бутылку портвейна и два пыльных стакана. — Ты голодный? — спросил Кит. Гостей полагается кормить, даже если Мик в процессе выяснения новостей назовет его идиотом. — Голодный, — помедлив, проговорил Мик и брезгливо огляделся. — Но я не рассчитываю на ужин. Тебя не было едва ли не год, откуда тут свежие продукты? — Я прожил на необитаемом острове едва ли не год, откуда мне знать о существовании продуктовых магазинов, не правда ли? — парировал Кит. Он, несмотря на гнетущее предвкушение неприятного разговора, не мог сдержать улыбки. Это был тот Мик, которого он знал столько лет, и впервые за долгое время он пересекался с ним наедине в настолько неформальной обстановке. — Мы купили первое, что попалось под руку, но, ты знаешь, я теперь могу приготовить обед из чего угодно... Да не кривись ты, аристократ! Будет по меньшей мере съедобно, я обещаю. — Вы? — недоумевающе переспросил Мик. — Вы купили? — Ну да, — невозмутимо сказал Кит. Невозмутимость далась ему тяжко, ценой капель пота на лбу и полуминутного паралича мышц лица. — Мы с Марлоном. — Потрясающе, — проговорил Мик. — Тогда мне вдвойне интересно, в чем дело. Мне вот почему-то кажется, что что-то тут не... Ох, Кит... — Он вдруг засмеялся, покачал головой и, шагнув вперед, положил теплые неожиданно тяжелые ладони ему на плечи. — Ты совсем не изменился за десять лет. Всё так же не в состоянии что-то скрыть. Идем! Приготовишь нечто, достойное самой Джулии Чайлд, и расскажешь мне всё. Кит, как сомнамбула, проследовал за ним, чувствуя, как горят голые плечи в тех местах, где их коснулся Мик, и как это ощущение переползает на шею и лицо. Он совершенно точно обнимет Мика, как только опустеет эта бутылка портвейна. В конце концов, он так давно его не видел. — Я вообще ничего не планировал, это так спонтанно получилось, — поделился Кит, стряхивая большим ножом с доски нарезанную ветчину в чугунную сковороду, где уже жарилась картошка, сыр, помидоры и половина проросшей луковицы, найденной в углу буфета и явно пролежавшей там дольше девяти месяцев. Мику об этом знать было не обязательно. — В общем, я бы остался там, мне там нравится, но... — Ты пятый раз пытаешься с чего-то начать рассказ, — заметил Мик. — Почему бы не перейти сразу к сути дела? — Пожалуй, это хорошая идея, — согласился Кит, но в его голосе сквозила неуверенность: он вовсе не считал, что это хорошая идея. — Я... Меня не было там неделю, а затем я вернулся. Домой. Анита и Марлон были там. В смысле, пока меня не было. Я... Он запнулся и покосился на смесь в сковороде, которая даже в полусыром виде пробуждала своим запахом аппетит. Кит, оттягивая время, достал из холодильника несколько яиц и, разбив о край сковородки, вылил их в центр композиции. — Когда я вернулся домой, я понял, что все это время Анита была немного не в том состоянии, чтобы ухаживать за ребенком... Да и за собой тоже. Накачалась всем, чем можно, до такой степени, что мне — да, Мик, даже мне! — жутко стало. — Ты серьезно? — Ну ты понимаешь, она просто сидела в одной позе на диване и ни на что не реагировала! — Кит судорожно вздохнул. — Я соображал, как так вообще могло получиться, а потом меня будто током долбануло: блядь, а что с Марлоном?! Он был на втором этаже... знаешь, у нас там в одной комнате у самого окна стол стоит. Окно обычно нараспашку, потому что плохо закрывается. Потолки высокие. И он... о господи, Мик, он сидел на этом самом столе в тридцати ебаных сантиметрах от подоконника. Мик молчал, и Кит встревоженно обернулся. Вся эта картина снова встала перед глазами, и ему казалось, будто то ли в груди, то ли в голове что-то сейчас взорвется. — Кошмар, Кит, — наконец пробормотал Мик; он как будто сразу поник и растерял всю браваду. — Ну-ка посмотри на меня. — Я и так смотрю на тебя, — сказал Кит. — Я смотрю на тебя, хотя наш ужин сейчас сгорит к чертовой матери. — Выключи плиту и расскажи, чем все кончилось. И я не хочу разговаривать с твоей спиной. Кит, глубоко вздохнув, послушно повернулся; он чувствовал себя пленником, которого ведут на эшафот. Рассказывать под пронизывающим взглядом Мика, сбиваясь, теряясь и не зная, куда себя деть — он был почти уверен, что все будет выглядеть именно так. — Я не знаю, Мик... — Он тяжело опустился на стул, и Мик, проследив за его взглядом, плеснул портвейна в оба стакана. — Это был пиздец какой-то. Я как будто не контролировал себя. Чуть её не ударил. — Кит беспомощно посмотрел на свои руки. — Если бы ударил, не знаю, что было бы... Она в ванной закрылась. А я схватил Марлона и на улицу... И в аэропорт. Я просто не знал, что еще можно сделать. — И... что теперь? У Мика было странное выражение лица. Как будто он смотрит на кого-то, кому очень больно физически. Или как будто ему самому больно физически. Это было странно, даже ошарашивающе — почему, когда у Аниты были стычки с покойным Брайаном Джонсом, когда доходило до рукоприкладства с его стороны, Мик только отпускал издевательские шутки, но не бледнел и не менялся в лице? — Не знаю. — Кит пожал плечами, он и правда не знал. — Как-нибудь все утрясется. — "Как-нибудь все утрясется", — повторил Мик. — Кит, так не бывает. Так не делается. Обычно люди думают о последствиях своих поступков. — То есть я должен был в тот же момент сесть за стол, составить список пунктов "за" и "против", обсудить все это с Анитой и Марлоном и только потом принять решение? — вяло сказал Кит. Он уперся подбородком в сложенные руки. Внезапно вся усталость, накопленная за перелет и ощущающаяся в фоновом режиме, проявилась остро и тяжело. Если бы он не сидел на стуле, то ему наверняка пришлось бы прислониться к чему-нибудь, чтобы не подкосились ноги. — Мне кажется, ты просто не понимаешь, Мик. Я осознал, что в любую минуту могло что-то случиться. Что-то такое, что было бы уже не исправить, но что было так легко предотвратить. Я просто не выдержал. Ей нужна помощь. — Нет, Кит! — Переход Мика на повышенный тон оказался полной внезапностью. — Тебе, тебе нужна помощь больше всех, как ты не можешь этого понять? — Мне? Кит хотел что-то добавить, но, уже набрав воздуха в легкие, вдруг замолчал. Ему показалось, что в помещении вдруг стало очень жарко. С Мика будто по мановению руки слетела оболочка десяти лет, весь накопленный опыт, отраженный на лице, весь циничный лоск звездной жизни — теперь перед Китом сидел двадцатилетний Мик Джаггер, в глазах которого явственно читались негодование и шок. — Кит, это поступок ребенка. Глупого тинейджера. Думаешь, я не знаю, что ты сам употребляешь наркотики? — Но я могу себя контролировать. — Сегодня можешь, а что с тобой будет завтра? Ты остался один на один со своим сыном... Готов поспорить, ты даже не знаешь, чем кормят таких маленьких детей. Ты ешь и спишь, когда тебе вздумается, ты можешь снова уехать на неделю к кому-нибудь, как ты сделал это на Ямайке. — Мик раздраженно тряхнул головой, убирая волосы с лица. — Просто так, чёрт возьми, сбежать из дома с ребенком — тебе сколько вообще лет? — Я прекрасно осознаю всю ответственность, — медленно сказал Кит. — Чего не скажешь об Аните. Она сейчас совсем не смотрит за ним. Совсем! — Но ты же мог остаться и там, не правда ли? Уделяя чуть больше отцовского внимания своему сыну. И Аните — простого человеческого — кстати, тоже. Что-то мне подсказывает, что за ней тоже нужен глаз да глаз. — А ты так хорошо смотрел за Марианной, когда она торчала! — не выдержав, огрызнулся Кит. Говорить о Марианне — это был удар ниже пояса. Запрещенный прием. Но ничего не оставалось: Мик как будто осознанно давил на него. Знал, какие рычаги задеть. Знал, как довести Кита до такого состояния, чтобы тот явственно осознал — нет, он здесь не ради Марлона. Не только ради Марлона. Это был повод сбежать от Аниты, в какой-то степени — сбежать от части своей жизни. Своего рода подростковый бунт, Мик опять прав, как бы ни прискорбно это осознавать. Желание отгородиться от былой любви, любви как будто к Аните, обольстительной, умной, жестокой Аните, которая на какое-то время стала громоотводом его любви к Мику; а затем громоотвод оказался слишком слаб, чтобы безболезненно принимать это на себя. Любовь к Мику Джаггеру, постепенно понимал Кит, должна была быть адресована только Мику Джаггеру. И оказался в конце концов в Лондоне, рядом с Миком, практически бессознательно. — Не злись, пожалуйста. — Что? Мик сидел за столом, спокойно сложив руки перед собой. Нет, серьезно? Это какие-то неизученные слуховые галлюцинации, потому что фраза "не злись, пожалуйста" слишком сложна для Мика Джаггера. — Я просто... — Он замялся. — Мне же не может быть всё равно, что с тобой происходит. Поэтому я пытаюсь разобраться, в чем проблема. Кит вздохнул и покачал головой; внутри у него какой-то туго натянутый стержень, о существовании которого он не подозревал, вдруг ослаб и растекся теплой патокой. Будет враньем, если он скажет, что на Мика невозможно злиться. Невозможно делать это бесконечно. Особенно если он вдруг говорит, что ему не всё равно, что с тобой происходит. — Анита? — вдруг спросил Мик и странно посмотрел на Кита. — Не переживай. У вас все обязательно наладится. Просто помоги ей... Ну и сам себе тоже помоги. Кит рывком поднялся и взял из мойки две старых фаянсовых миски. — Как Марлон-то, ничего, а? — Ничего. — Стук ложки о дно миски разнесся по безмолвному дому неожиданно громко. — Спит, обняв пластмассового кентавра. Из рук не выпускает. Мик засмеялся. — Ну хорошо. И хорошо все-таки, что ты за ним пока что смотришь. Дети милые. Они любят тебя не за то, что ты Мик Джаггер, а за то, что ты просто есть. — Никто не любит меня за то, что я Мик Джаггер, потому что я не Мик Джаггер, — автоматически пробормотал Кит и выдавил улыбку, слушая неумолкаемую болтовню Мика о превратностях всепоглощающей популярности, о фанатах, о фанатах-подростках, о детях вообще и о своей дочери Джейд в частности. Он любил Мика не за то, что тот был Миком Джаггером, а скорее несмотря на этот досадный факт. Конечно, тот бы не оценил и не осмыслил глубины таких откровений. Зато это было чистой правдой. — Если ты так скучаешь по Джейд, то почему бы тебе просто не проводить с ней больше времени? — лениво поинтересовался Кит. — С Бьянкой вы вроде разводиться не собираетесь. Так в чем проблема? Мик неопределенно пошевелил пальцами: — Я редко появляюсь дома. Только на ночь иногда. Ребенок ночью спит. Режим — это очень важно. — И где тебя носит целыми днями? — У Дэвида. Ты же сам ему звонил. Мик не изменился в лице; он произнес это как нечто рядовое и обыденное. Но у Кита в голове уже запустилась цепочка ассоциаций, и после короткого раздумья ему вдруг на секунду показалось, что пол пропал и что он с тяжелым деревянным стулом летит куда-то в бездну, подобно Кэрролловской Алисе, бегущей за белым кроликом. — У Дэвида? Чёрт, Мик... — он напряженно засмеялся; точнее, превратил в подобие смеха попытку восстановить дыхание. — Такая чушь, представляешь. Мудаки из NME пишут, что ты... того, связался с Дэвидом Боуи. Вообще-то Кит не стеснялся называть вещи своими именами. И всё же, чёрт возьми — хоть бы Мик понял, хоть бы не посмотрел на него, издевательски подняв брови, как он умеет, хоть бы мгновенно развеял эти дурацкие сплетни, хоть бы начал разносить в пух и прах современную музыкальную публицистику, а Кит бы послушно поддержал его... — Ну "того", ага. — Нет, ты не понял! — Всё я понял. Эти крысы из NME всё пытались нас в чем-то уличить, а потом Дэвид сказал: "О'кей, давай дадим им то, чего они так хотят". — То есть... — медленно произнес Кит, облизал губы, откинул прядь волос с лица — жизненная необходимость отвлечься на мелкие детали, на что угодно, лишь бы не смотреть молча, как рушатся стены всей твоей жизни. — Я правильно понял, что ты проводишь время с Дэвидом Боуи в том самом смысле, в котором это так сладострастно освещается в NME? — Ага, — сказал Мик. Кит снова рывком поднялся со стула, задев бедром угол стола. Будет синяк. — Пиздец, Мик. — Он внезапно не узнал свой голос. — Пиздец, Мик, ёб твою мать, просто пиздец! Весь тонкий спектр потенциальных эмоций сросся в одну, беспощадную и ужасающую своими масштабами. Это был глубочайший шок. Еще не окрашенный в позитивные или негативные тона — просто потрясение в чистом виде, то самое, которое заставляет голос дрожать, а руки трястись. — Пиздец, Мик, — хрипло повторил Кит, резко разворачиваясь, тяжело дыша и делая шаг в никуда. У него было ощущение, что сейчас он врежется лбом в стену. В одну секунду ему показалось, будто на него свалили самосвал щебня, и теперь он погребен под тяжелой грудой, и готов задыхаться и судорожно кашлять в густой пыли. — Если даже тебе это так не понравилось, то что скажет Бьянка? — спокойно заметил Мик, обращаясь в никуда. — А почему мне должно это понравиться? — глухо сказал Кит. Странное чувство падения в бездонную дыру не оставляло его — он каким-то чудом держался на ногах, стоя лицом к стене и спиной к Мику. В груди что-то мучительно сжималось с каждым сердечным ударом, каждая секунда приносила почти физическую боль ужаса и мазохистского нетерпения — Мик должен заговорить, Мик должен рассказать ему подробности. Мик молчал. И тогда Кит заговорил сам. — Мик... — Он поспешно вздохнул, развернулся, тряхнул головой, словно усмиряя роящиеся в ней рвущиеся наружу слова. Как выразить то, чему не будет покоя внутри? Как? — Мик, это... у вас, типа, всё серьезно? — Имеешь в виду, был ли у нас секс? Что за дурацкие вопросы? Славно, от совсем простого предложения такое кошмарное чувство — на, получи еще гору песка в лицо, в глаза и в легкие. Нет, Кит имеет в виду не это, об этом он даже знать не хочет. — Нет. В смысле, ты его любишь? Как любят женщин, да? Что-то типа того? Мик расхохотался так громко, что откинулся на стуле назад, чуть не расплескав портвейн из стакана. Представление выглядело очень эффектно, но было в нем что-то зубодробительно нервное. — Господи, Кит!.. — он покачал головой, посмотрел на него без улыбки. — Дэвид — очень приятный молодой человек. Кит молчал. Он знал, что в любом случае не услышит своих слов из-за звона в голове, становящегося все более назойливым. Все похождения Мика по женщинам, все рассказы, вся эта самодовольная юношеская похвальба (которая уже много лет как канула в никуда) воспринималась гораздо легче. Кит знал, что глупее всего на свете для него будет сравнивать себя с женщинами Мика, и поэтому даже в мыслях старался обходить эту тему стороной. Дэвид Боуи не был женщиной. Он мог быть кем угодно, но прежде всего он был мужчиной. И Кит потерянно кусал нижнюю губу, никак не в состоянии осознать этот факт. Обстоятельства последних дней слепили, оглушали ударами по лицу, упругими ударами подкашивали колени, удушающим туманом забивались в глотку. Мик, Мик Джаггер, его Мик Джаггер, его Близнец, его причина существовать — и Дэвид Боуи, как главное напоминание, что Мик ему не принадлежит и никогда принадлежать не будет. Кит не знал, что он сейчас чувствует. Знал он только то, что резко захотелось курить, а еще — что его чуть ли не бьет мелкой дрожью, как в лихорадке, и что твердый, слишком большой ком вдруг встал в горле. Да нет же, не могут это быть слёзы. Кто он такой, сколько ему вообще лет, чтобы с ним такое было? Вообще-то он может, не моргнув глазом, многое вынести. Но сейчас на втором этаже спал его маленький, измотанный, почти не нужный своей матери сын, и отвращение к Аните так ярко выделялось на фоне былой любви к ней же, и самодовольная ухмылка Мика, рассказывающего о Дэвиде Боуи, стала последней каплей в сосуде бессильной ярости и горькой обиды. Уже бессильно сползая на продавленный диван у стены, сквозь темноту, всё густеющую перед глазами, сквозь полусомкнутые ресницы Кит наконец увидел, что Мик поднимается со стула и направляется к нему.
