And the guitar player gets restless

      Кит беспрекословно позволил себя раздеть: повёл плечами, чтобы с них соскользнула просторная светлая рубашка, убрал руки с пояса, давая Мику расстегнуть ремень непослушными пальцами. Мик чувствовал: Кит был напряжён, и от его взгляда, устремлённого прямо Мику в лицо, руки начинали трястись ещё сильнее. Взгляд был осязаемым, прямо-таки ощупывающим Мика изнутри — полная противоположность его опустевшим, затуманенным глазам полчаса назад, когда Мик, сам умирая от передающегося по воздуху чужого возбуждения, сжимал в кулаке его член.       Кит послушно переступил через оказавшиеся на полу кожаные брюки, и Мик впервые в жизни увидел его совсем без одежды: торчащие ребра будто натянули его кожу до предела, худые ноги скрещены — будто мерзнет; тонкая дорожка волос на впалом животе, ранее целомудренно прикрытая на середине брюками, превращалась ниже в густую растительность в паху. Пронзительный взгляд исподлобья, упавшие на лицо черные спутанные волосы — Кит, наверное, понимал, что Мик беззастенчиво его разглядывал, и стоял не шевелясь, не пытаясь откинуть их в сторону. Лучащийся какой-то редко встречающейся своеобразной мрачной красотой, обманчиво хрупкий, как молодая ветка орешника: согнёшь — не сломается, а распрямится, выбив вдобавок тебе глаз.       По его ключицам хотелось провести пальцами — просто чтобы посмотреть, вздрогнет он или нет, улыбнется ли или, может, вообще шагнет назад? Мик протянул руку, и Кит, словно очнувшись от оцепенения, перехватил его пальцы на лету и вдруг поднес к губам. Сжал до боли, тут же, опомнившись, ослабил хватку, словно извиняясь, проведя большим пальцем по косточкам кисти руки. И Мик задохнулся, впервые в жизни, кажется, почувствовав томительную и жаркую тяжесть под ложечкой — тягучее смущение в смеси с восторгом, от которого хотелось расплавиться и впитаться в ковер. Потому что когда тебе целуют сначала пальцы, а затем ладонь, глядя тебе в глаза так, будто отвести взгляд будет смерти подобно — это просто выбивает почву из-под ног. Напрочь.       — Ты такой... я даже представить себе не мог, — сказал Мик почему-то вслух. Закашлялся — голос вдруг сел.       Влажные глаза Кита созерцали его внимательно и настороженно; он шагнул вперед и его горячие ладони обхватили лицо Мика; горячие губы быстро прижались к сомкнутым губам Мика; и тот задохнулся и вздрогнул, потому что то, что вдруг упёрлось ему в бедро, было снова твердым и тоже горячим — даже сквозь полотенце.       — Мик, ты... может, снимешь его?       Мик не успел никак отреагировать — рука Кита, вдруг скользнув по его бедру, потянула полотенце за край, и через секунду оно оказалось на полу. А они оба — на кровати, мокрые и взбудораженные, ищущие губами губы друг друга, одновременно желающие и, кажется, боящиеся сделать всё возможное на данном этапе; словно вчерашние дети, едва открывшие для себя тела друг друга и еще не до конца сообразившие, какие возможности влечет за собой это открытие; и атмосфера обоюдного возбуждения и очевидной неловкости была так сильна, что не требовалась лишних слов: обоими негласно принималось, что один из них более осведомлен в этом вопросе, и...       — Кит...       — Да.       — Кто-то должен быть... н-ну, снизу, — сипло сказал Мик. Горячий язык Кита исследовал в этот момент внутреннюю сторону его бедра, неумело, но не менее головокружительно от этого, и это отнюдь не добавляло в речь Мика связности.       — Да? — Кит резко поднял голову, тряхнув черными вихрами.       — Да, и... Думаю, будет нормально, если сейчас это буду я.       — О, ну... — Кит застыл в одном положении, закусив нижнюю губу и, видимо, пытаясь вообразить, что должно последовать за выяснением таких подробностей. Мик моргнул: ожидание грядущего дискомфорта или даже боли, ещё совсем недавно беспокоившее его, молниеносно испарилось из головы. Из них двоих Кит явно был напряжен сильнее.       — Тебе больно не будет? Так вот в чем дело?..       — Не должно.       Мик попытался ободряюще улыбнуться и потянул его на себя.       Они целовались долго и, пожалуй, почти застенчиво: в этом не было никакой вульгарности или развязности, Мик подставлял Киту губы, щеки и шею под осторожные горячие поцелуи, терпкая истома от которых разливалась от вспыхнувшего лица аж до пальцев на ногах, а сам в это время ласкал всё его тело, на ощупь оказавшееся жилистым и пружинисто-сильным — с силой проводил ладонями по спине, касаясь ягодиц, гладил выпирающие ребра и теплый живот, спускаясь рукой ещё ниже. Он осторожно согнул ноги в коленях, раздвигая их в стороны. Благо, в ванной он, почти наверняка зная, что этим все кончится, минут десять наскоро растягивал себя двумя пальцами, обильно смазанными каким-то найденным в душе кремом, пытаясь не думать о том, что времени и опыта у него маловато.       — И... что, прямо так?       — Можно так. Можно сначала пальцами попробовать, — поспешно добавил Мик, увидев ужас на лице Кита. Он откинулся на подушке и прикрыл глаза. От возбуждения в низу живота что-то сжималось, и каждая минута промедления была мучительна — но он не хотел торопить Кита, который сильно растерялся, кажется, с того самого момента, как они вообще оказались в одной постели.       — Что это?       — Крем какой-то. В душе нашел. — Мик шевельнулся и подался бедрами навстречу руке Кита. Горячий палец без малейшего усилия скользнул в него, задержавшись у входа — совсем не больно, только почему-то немного неловко — чтоб ему-то, бог ты мой... — Уф... Всё нормально, правда. Совсем даже не больно. Давай еще один.       От двух пальцев — руки у Кита были массивные, с крупными костяшками — было не то что неприятно, но довольно странно. Мик толкнулся вперед, ощутив, что обхватывает и стискивает пальцы до предела. Жар усиливался вместе с нетерпением.       — Тесно... — Кит удрученно покачал головой, и Мик еле сдержал дурацкую улыбку: напряженная озабоченность на его лице ну никак не гармонировала с ситуацией. — Ты уже делал это раньше? Ну, с Дэ... с мужчинами?       — Пару раз. — Вот нашлось же идеальное время это обсудить! — Всё хорошо, Кит, это не должно быть очень больно.       Кит кивнул и нагнулся к Мику, снова накрывая его губы своими — горячо и торопливо, словно боясь куда-то не успеть; и затем, дождавшись, видимо, когда внимание Мика всецело переключится на это, убрал пальцы и толкнулся вперед. То ли сказалось удачное положение, то ли еще что — но он скользнул вперед почти без усилий и замер, оказавшись внутри полностью.       Мик вздрогнул, запоздало осознавая, что произошло. Он пытался прислушаться к собственным ощущениям, но в ушах стоял громоподобный звук биения собственного сердца, и отвлечься на что-нибудь другое не выходило.       — Ты жив? — тревожно осведомился Кит.       Мик облегченно улыбнулся. Это оказалось и впрямь почти не больно, лишь тянущее ощущение от того, что он был заполнен целиком — возможно, потому что Мик был совсем расслаблен и хотел этого вторжения, или потому что больше думал о том, что чувствует Кит, а не о себе. В последнее время мыслей на себя вообще не оставалось.       А потом Кит толкнулся вперед — внутри Мика как будто всё шевельнулось, ощущение горячей растянутости усилилось в разы. Он толкнулся вперед еще и еще, опустив ресницы, закусив губу, всецело сосредоточившись на ритме, и Мик, совсем забыв о боли, завороженно уставился на его лицо, до странного спокойное и умиротворенное. Кит двигался не очень быстро — то ли растерявшись, то ли боясь причинить Мику совсем уж неприятные ощущения. Это не причиняло заметного дискомфорта, даже наоборот — секунду спустя Кит снова жадно целовал его, и Мик снова изнемогал от растущего возбуждения, чувствуя горячие губы на своих губах и старательно обвивая ногами чужую поясницу.       А затем произошло непонятное — он рефлекторно шевельнул тазом, пытаясь плотнее соединиться с Китом, позволить тому входить еще глубже и найти более удобное положение для затекшей спины; и вдруг его тело с очередным движением содрогнулось в странной судороге, теплом разлившейся до кончиков пальцев. Мик изумленно охнул, и Кит оторвался от его губ, недоуменно глядя на него.       — Мик?       — Сделай так ещё раз... — он не договорил и задохнулся, когда Кит снова толкнулся пару раз и замер, — ой... да, да, вот так! Ещё!       Судорога повторилась, охватывая жаром и томительной слабостью низ живота, и усиливалась порывами с каждым движением Кита, словно это задевало что-то до болезненности чувствительное глубоко внутри. Мик никогда ранее не испытывал ничего подобного: его словно парализовало, разрядки будто просил не его член, а все тело — все тело стало сплошным пульсирующим изнемогающим органом. Он почти всхлипнул, утыкаясь лбом в потный сгиб своего локтя, и тихо то ли застонал, то ли зашипел, когда Кит, на каком-то интуитивном уровне уловив его желание, ускорился, теснее прижимаясь к нему — молчать было невозможно; он не знал, что чувствуют женщины, занимаясь любовью с мужчинами, но в меркнувшем сознании мелькнула мысль, что это, может быть, примерно то же самое — когда твое тело перестает тебя слушаться и покорно подается навстречу каждому толчку, и волны изнуряющего то ли нетерпения, то ли блаженства накатывают одна за другой и не успевают отхлынуть. Это затянулось надолго — Кит теперь мог продержаться, наверное, едва ли не полчаса, и все это время у Мика темнело в глазах, по его лицу стекали крупные капли пота. Ему показалось, что он разучился дышать: воздух со всхлипами проникал в легкие, но его было мало — мало было всего, нужно было больше воздуха, больше этого пронзительного ощущения, больше Кита, рука которого сместилась на лицо Мика, касаясь щеки, губ и ресниц. Он, чуть ли не теряя сознание, мотнул головой, благодарно потеревшись щекой об руку и чмокнув его ладонь, и вдруг что-то будто взорвалось — мир вокруг разверзся зияющей дырой и вывернулся наизнанку, Кит вдруг хрипло выдохнул, уткнулся лицом Мику в шею и замер, а у Мика в голове как будто лопнула лампа накаливания — он едва коснулся себя, а ощущение было такой мощи, что Мик на мгновение испугался, будто сейчас потеряет сознание. Он, кажется, чувствовал, что из уголков глаз катятся слезы блаженства и изнеможения, но не было даже сил поднять руку, чтобы вытереть лицо. Ноги не сдвигались, всё ныло не столько от боли, сколько от продолжительности акта, всё тело будто мелко подрагивало, и о том, чтобы встать с кровати и второй раз пойти в душ, можно было только мечтать.       Кит устало вытянулся рядом с ним и приподнялся на локте.       — Мик, ты... как?..       — Не знаю, — честно сказал Мик, он и правда не понимал, как это произошло. — Я слышал, что так бывает, но никогда не... — последнее слово потонуло в неудержимой зевоте. Он нашел под простыней руку Кита, погладил его запястье, сполз с подушки и прижался щекой к его плечу — сейчас в вязком изнурении хотелось только льнуть к другому человеку и ни о чём не думать. — Полежим пока так, ладно? Душ подождет. Я сейчас просто до него не дойду.       — Да я тоже, — пробормотал Кит. Мик повернул голову и встретился с ним взглядом — лицо у того заострилось, а глаза заметно ввалились — немудрено, после двухдневной ломки и последующего спонтанного секс-марафона.       Кит устало улыбнулся Мику и наконец обнял его под простыней, крепко прижав к себе. Его кожа была горячей и липкой от спермы и пота, сердце с силой толкалось сквозь грудную клетку Мику в ладонь. Приятно было быть тем, кого так невинно обнимают после получасовой тряски кровати, приятно было быть тем, кого в принципе обнимают — женщины устремлялись обычно в душ так поспешно, словно желали смыть его со своих тел раз и навсегда. Впрочем, и его самого никогда не прельщала перспектива уныло тискаться под одеялом, когда всё уже сделано. До сегодняшнего, видимо, дня. Почему они не могут делать это всегда, валиться каждый день в койку и проводить перетекающую в рассвет ночь вместе, под конец засыпая без задних ног? Нет, серьезно, почему?       — Курить хочешь? — вдруг спросил Кит.       — Ещё спрашиваешь?       Десять секунд спустя он торжественно вложил зажженную сигарету Мику в рот. Едкий дым попадал в легкие и, расслабляя, одновременно будто являлся источником растраченных сил.       Мик закрыл глаза и высвободил руку из-под простыни, зажав фильтр между пальцами. Всепоглощающее умиротворение смешалось с острым чувством необъяснимого восторга. Кто бы мог подумать, что это настигнет его сейчас, в постели человека, которого он знает всю сознательную жизнь. Почему этого не произошло раньше? Гораздо раньше?       — У тебя ничего не болит? — встрепенулся Кит, будто вспомнив о чем-то.       — Печень пошаливает, — устало усмехнулся Мик. Кит неодобрительно сверкнул глазами из-под густой челки.       — Не заставляй меня произносить это вслух.       — Нет, — Мик для убедительности помотал головой. Определенный дискомфорт всё же присутствовал при попытке пошевелиться, но при желании от него можно было совсем отвлечься. — Не беспокойся. Всё хорошо.       — Я вообще не понимаю, как ты позволил мне сделать это с собой, — медленно проговорил Кит.       — Что ты имеешь в виду?       — Не заставляй меня произноси...       — Нет, а что такого? Кто-то один должен был быть...       — Япятьлетдумалчтоэтобудуя, — это прозвучало так скомканно и стремительно, что не сразу удалось разобрать хоть слово. Кит вздохнул и прикрыл глаза, вероятно, надеясь, что раз он сам не видит Мика — то и Мик не может видеть его.       На свет божий всплывают всё новые и новые подробности. Ну да. Если ты любишь человека, то иногда (где-то пятнадцать часов в день) думаешь о нём и время от времени представляешь себе какие-то связанные с ним ситуации. Вот только теперь, подумалось Мику, он и сам будет представлять такое круглые сутки.       — Пять лет, говоришь?       — Ага, — Кит снова пристально глянул на него. — Типа, сначала я несколько лет вообще не знал, как именно мужчины это делают. Потом как-то узнал и еще пару лет пытался научиться жить с этой информацией. Потом...       — Можешь не продолжать, я понял.       — Ага.       — В таком случае... — Мик выпрямился в кровати, прислонившись спиной к прохладной деревянной спинке. — В следующий раз для разнообразия это будешь ты.       — В следующий раз?       Следующий раз, допустим, и правда будет — до приезда Аниты еще есть три дня, на протяжении которых можно при желании вообще из кровати не вылезать. А дальше? Что, в конце концов, будет потом, когда они разъедутся, когда семья Кита воссоединится, когда группа соберется для сессий к альбому, когда начнется тур? Они вернутся к повседневной жизни, а Мику придется заново приучаться засыпать и просыпаться, понимая, что тебя не обнимают руками и ногами так, что ты еле можешь дышать.       Может быть, Кит думал о том же: худое лицо его вдруг дрогнуло, словно окончательно потеряло свою обычную невозмутимую оболочку; она слетела, обнажив растерянность и тревогу. Он повернулся к Мику всем корпусом.       — Мик...       А еще хорошо бы забыть про этот его взгляд без улыбки, которым тебя как будто ласкают изнутри и снаружи, хорошо бы отучиться на него реагировать. Это, верно, здорово отвлекает, когда вокруг толпа людей, с которыми вам обоим еще предстоит работать.       — Настоящие мужики не целуются после секса, да, Мик? — влажный взгляд блеснул совсем близко, словно мазнул по сердцу мягкой кисточкой.       И про то, как все внутренности по-подростковому обрушиваются комом в самый низ живота каждый раз, когда к твоим губам прикасаются чужие твердые губы, тоже, значит, надо будет не вспоминать? * * *       Они вновь вернулись к этому следующей же ночью, и зрелище Кита с закушенной от неизбежной боли губой и каплями пота на висках, обвивающего руками шею Мика, отпечаталось у того в сознании раскалённым клеймом и еще долго всплывало перед мысленным взором; а после всего они полночи отмокали в ванне, выключив почти весь свет, кроме маленькой лампы над зеркалом, и притащив с собой старый кассетный магнитофон и половину содержимого холодильника.       — Она прилетает завтра днём, — внезапно сказал Кит. Мик, размякший от теплой воды, выпитого вина и музыки, прислонившийся к бортику ванны, вздрогнул.       — Откуда ты знаешь?       — Позвонил ей в клинику, пока ты спал.       — И что теперь будет?       Кит пожал плечами; капли на влажной коже его лопаток тускло блеснули в свете одинокой лампы.       — Надо её встретить.       — Надо, — машинально согласился Мик. Он поёжился; ему вдруг стало неуютно и зябко. — А потом?       — На Ямайку. Чем скорее, тем лучше. Желательно в тот же день.       — А потом? — настойчиво повторил вопрос Мик. Он не знал, до какого момента времени включительно должно было простираться это "а потом". А потом — когда начнется запись? Когда начнется европейский тур? Когда кончится? Не знал он и то, какой ответ хочет получить от Кита. Ему было хорошо сейчас, в странной атмосфере крайнего уединения, будто они с Китом и маленьким Марлоном остались одни не в Рэдлэндс, а как минимум во всём городе.       Кит повернулся к Мику, и вдруг порывисто, расплескав воду, обнял его, прижавшись небритой щекой к его груди. Что это значило? "Я бы хотел остаться с тобой"? "Я буду скучать без тебя эти полтора месяца"? "Я люблю тебя"?       Мик вздохнул и погладил его по голове. * * *       Помещение было большим и хорошо знакомым — зал для тех, кто путешествует первым классом и не хочет находиться в общем зале ожидания, и Анита стояла в одиночестве, словно не замечая потоков торопливых людей с сумками, обтекающих её слева и справа. Мик был готов поклясться, она увидела их издалека, хотя её бледное лицо, притягательное какой-то особой, рано увядающей красотой и обладающее обычно яркой и артистической мимикой уверенной в себе женщины, совершенно ничего сейчас не выражало. Солнцезащитные очки были у нее высоко на лбу, но она даже не щурилась на солнце, хотя зал был словно умыт солнечным светом, лившимся сквозь запыленные окна высотой в стену.       Марлон на руках у Кита встрепенулся, дернулся, потребовав, чтобы его спустили на пол, и, получив желаемое и не издав больше ни единого звука, рванул к матери через весь зал. Кит повернулся к Мику.       — По-моему, она ещё не совсем...       — Пошли скорее, — нетерпеливо сказал Мик.       Тридцать метров до Аниты, двадцать пять, двадцать. Вовремя разминуться с чьей-то объёмистой сумкой, вовремя увернуться от готового наступить тебе на ногу пожилого джентльмена. Он, Мик, так хладнокровно сокращает время и расстояние до момента, когда их с Китом снова раскидает по разным концам планеты, потому что больше ничего сделать нельзя — не увезешь ведь его, в конце концов, на необитаемый остров, не спрячешься от всех до скончания веков? У него, у Мика, есть семья, и у Кита, видимо, теперь снова она есть, а в туре вокруг них будет неизменно ошиваться толпа народу, и друг другу им безраздельно больше не принадлежать — как в эти два дня, когда жизнь за пределами спальни была просто забыта за ненадобностью.       Кит спокоен — его лицо, кажется, не отражает ни одной сотой из того, что ноет и болит у Мика внутри, видна лишь легкая озабоченность, вызванная, видно, тем, что Марлон слез с его рук и бросился к матери.       — Мама! — Марлон уже стоял у её ног, запрокинув голову. — Мама! Мама!       Она наклонилась, взяла его на руки — всё машинально, едва ли осознавая, что происходит вокруг. Кит нахмурился сильнее, засунул руки в карманы — это сразу бросилось Мику в глаза, который едва отдавал себе отчет в том, что боковым зрением постоянно наблюдает за ним.       Затем Мик остановился, давая ему возможность приблизиться к Аните и сыну. Бросилось в глаза, как похожи Кит и Анита — у обоих на лицах печать измождения и усталой отрешенности, бледная кожа, запавшие глаза. Он переломался после передоза в домашних условиях, она — в швейцарской клинике, но результат, судя по всему, не сильно отличался — обоим ещё предстоит восстановиться.       Мик видел, как они, чуть склонив друг к другу головы, обмениваются какими-то фразами, как Анита утвердительно кивает и Кит вежливо улыбается. Не слишком похоже на воссоединение разлученных любовников. Скорее на встречу супругов, расставшихся минимум десять лет назад. Злости уже давно нет, есть лишь бесконечная усталость, от которой никуда не деться. А ведь Кит ещё не говорил ей ни о чём. Скажет ли? И что именно скажет? Разорвет с ней отношения окончательно, как и хотел? Или, может, решит, что удобнее жить как жилось?       Он медленно подошел к ним, и Анита подняла на него тяжелый взгляд. Обмен приветствиями получился вялый и неловкий — словно тоже с бывшей любовницей, фактически так оно и было. Всё казалось нереальным, подчиняющимся каким-то своим законам — как тяжелый сон. Когда-то (неделю назад, а кажется, что в прошлой жизни) он малодушно понадеялся, что, может, сейчас проснется и поймет, что Кит вовсе не загибается от передозировки и не признается ему в любви прямо сейчас. Сейчас дурацкая надежда, прямо противоположная, встрепенулась снова — может, проснувшись, он обнаружит, что нет никакого аэропорта и никакой Аниты с усталым взглядом, а есть только теплая кровать и спящий рядом Кит, и можно его растолкать и сейчас же, сию же минуту рассказать ему о том, что он, Мик, чувствует сам?       Осознание пришло в один миг — он ни разу не говорил об этом, а та попытка после полулитра виски не увенчалась успехом, потому что сформулировать свои мысли в состоянии опьянения не всегда бывает легко. Он и на трезвую-то голову нужных слов за эти дни не нашел.       — Ну что, Мик?       Кит повернулся к нему; Мик вдруг понял, что то ли они оба отошли в сторону, то ли Анита с Марлоном на руках сделала несколько шагов назад — теперь их разделяло несколько метров.       Мик моргнул. Он вдруг понял, что хорошо бы сказать о том, что он будет скучать по нему эти полтора месяца. Но вместо этого у него почему-то вырвалось совсем другое.       — Только попробуй снова подсесть, ясно тебе?       Кит засмеялся.       — Будь готов к тому, что я могу позвонить в любое время суток и проверить, в каком состоянии... вы оба.       — Ненавижу телефонные звонки, ты же знаешь, — покачал головой Кит. — Но ты... тебе я первый в три часа ночи позвоню. Специально рассчитаю время. Кроме шуток.       — Могу еще приехать без предупреждения. — Мик разозлился на себя, разговор был пустой. Почему он не может говорить о более важных вещах? Они не шли на язык — вокруг было много народу, в непосредственной близости стояли Анита и Марлон, а Кит, снова перестав улыбаться, пристально смотрел на него, и Мик, не выдержав, схватил его за руку и крепко ее сжал — не рукопожатие, простой физический контакт, призванный выразить все за него.       Мик не знал, любил ли он Кита всё это время, да это и не имело значения; но сейчас, сию секунду, и все эти дни с того момента, когда сидящий на полу с каким-то журналом Кит поднял на него глаза — любил, совершенно точно. Это осознание пришло с трудом, словно ему потребовались силы и время, чтобы пробить слой железобетонного цинизма, который выработался у Мика за годы случайных связей. Это так и не вышло с Дэвидом, но вышло с Китом — за десять с лишним лет или за неделю, и Мик понимал, что от этого никуда теперь не деться. Просто среди толпы озлобленных или же обожающих их людей; среди репортеров таблоидов, отслеживающих каждый их вздох; среди британского истеблишмента, временно разжавшего свои клешни, но всё так же зорко за ними наблюдающего, они с Китом, вокалист и гитарист всемирно известной группы — главной, пожалуй, занозы в заднице у приверженцев ханжеской морали — теперь любили друг друга, и должны были делать это так, чтобы никто об этом не узнал.       — У нас посадка через полчаса, — сказал Кит, глянув на часы у Мика на руке.       — Да, конечно. — Мик послушно разжал пальцы, отпустив его ладонь. — Не опоздайте.       — Увидимся. Я буду рад, если ты приедешь. Даже без предупреждения.       — Да, конечно, — повторил Мик.       Он смотрел, как Кит и Анита с Марлоном на руках исчезают в широком заполненном людьми проходе, и ему казалось, что его пальцы все еще чувствуют тепло чужой кожи; а затем — полчаса спустя, уже отъезжая из Хитроу в сторону Лондона — долго наблюдал за оторвавшимся от взлетной полосы самолетом, пока не заслезились глаза, пока тот не скрылся в облачной дали.       Мик не знал, тот ли это самолет, но ему очень хотелось думать, что тот.