VII. With whiskey an' mighty fine
14 мая 2015 г., 20:33
Кит проснулся от звука хлопнувшей под порывом ветра форточки. Солнечный свет будто лился с неба сплошной стеной, но не причиняя дискомфорта, и воздух в комнате был свежий и прохладный — Кит высвободил обе руки из-под одеяла, в которое был плотно закутан, поёжился и прислушался к себе. Впервые за все эти дни ему очень захотелось есть, и ноги, кажется, были не против его держать. В целом, он чувствовал себя хорошо — гораздо лучше, и той тошнотворной слабости, что преследовала его несколько дней, больше не было. Было что-то другое — то, благодаря чему сердце работало как мотор, а в животе что-то напряжённо сжималось, и смутные воспоминания словно подрагивали где-то внутри ворохом сухих листьев, готовые вспорхнуть и разлететься в разные стороны.
"Мик."
Кит судорожно вздохнул и сел на кровати. По ощущениям, к лицу прилила краска — неравномерно, какими-то пятнами. То, что случилось вчера и ночью, категорически не хотело укладываться в голове. Как будто это произошло только для него — во сне или же в его воспалённом воображении, а в действительности ничего не было, словно время отмотали на неделю назад, и он вовсе не признавался Мику ни в чем той страшной ночью, и потом еще раз, словно чтобы окончательно убедиться, что чуда не будет.
А потом — потом все события склеились в одно, длинное и смазанное, все больше похожее на сон. Тогда он вынырнул из тяжелой полудремы, которая скорее изнуряла его, чем восстанавливала силы, и увидел Мика, и не успел ему ничего сказать — Мик сорвался на нечленораздельные ругательства, и они вроде бы даже были местами справедливы, но не вызвали даже раздражения, он тогда слишком, слишком устал, чтобы раздражаться — и затем усталость вдруг прошла, сменившись беспощадным и всепоглощающим оцепенением, потому что Мик сел к нему на кровать и поцеловал его, будто во сне — вот так вот запросто прижал его к себе и со странным вздохом, похожим на сдавленный всхлип, накрыл его губы своими.
Кит напрягся, сердце, кажется, пропустило удар при попытке воспроизвести в памяти свои ощущения. Воспоминания расплывались, как стайка мелких рыбок, если опустить руку в воду. Точно уже не вспомнишь, не поймешь, как все было на самом деле; мозг искрит и плавится — сложно. А ещё сложнее был вопрос, который вдруг запоздало всплыл в мозгу с яростной, почти истерической интонацией — зачем, Мик, зачем это было нужно, зачем? Неужели все то, что Кит столько лет и представить в голове подробно стыдился, оказалось так легко, почти смехотворно легко выполнимо? Неужели для Мика в порядке вещей в знак собственного расположения засунуть своему собеседнику язык в рот? Один и тот же жест может значить всё для одного человека и ничего — для другого. Да и он, Кит, не впечатлительная старшеклассница, чтобы придавать этому такое грандиозное значение. Технически это всего лишь прикосновение кожи к коже, обмен слюной и... ничего больше? Или?
Или нет. Иначе никак не объяснить факт, что это и через год, два, десять лет наверняка не уйдет из его головы. Мик целовал его губы днем и щеки ночью, и ночь эта была вообще невероятной — Мик вел себя так, словно для них было в порядке вещей лежать под одним одеялом в обнимку. И словно для него не было ничего естественнее, чем находить самые нужные слова, которые могли бы успокоить и расслабить Кита. Все эти годы он и представить себе не мог, что когда его наконец обнимут руки Мика Джаггера — они буквально оградят его от воспоминаний о передозе, от последствий героиновой ломки, от всего страшного, что было, есть и будет в его жизни. И что через десять минут он провалится в глубокий и спасительный сон.
Как бы то ни было, что бы ни случилось, какая бы информация ни всплыла на свет божий — Мик ни секунды не казался расстроенным или уж тем более разозленным. Понимающим и сочувствующим? Да. Сбитым с толку? Пожалуй, немного. Не изменившим своего отношения к Киту? Похоже на то. Он сказал, что они могут поговорить в любой момент — и Кит не знал, когда подходящий момент наконец настанет.
Подразумевается, что текущее положение дел — когда сказано "А", но не сказано "Б" — это своего рода переходное состояние. Что-то между концом одного периода и началом следующего. Будто ты уже прыгнул вниз, но еще не достиг земли, и это отсутствие твердой почвы под ногами ощущается до странного спокойно, почти сюрреалистически безмятежно. Кит мог бы предположить, что это сказывается чистка, но во все предыдущие разы, когда он, стиснув зубы, переламывался перед очередным туром, не возникало ничего похожего. Сейчас же не хотелось думать, не хотелось жалеть себя — впервые за долгое время. Хотелось лишь выйти из спальни, бездумно вытянуть ноги на дощатом полу открытой веранды и пялиться на небо, подставляя лицо солнцу, и сидеть так час, день, год, вечность. Он и делал так раньше много раз, даже в тот день, совсем недавно, когда он читал сыну вслух — и незримый Мик вечно присутствовал тогда во всем вокруг, и Кит представлял, что они могли бы сидеть на солнце на деревянном полу вдвоем, молчаливые и сонные, и кожа натягивалась бы на торчащих ребрах и позвонках Мика, и его чуть влажные после мытья волосы подсыхали бы на ветру и чуть вились бы, спадая ему на глаза. Кит тогда представлял это так старательно и так подробно, что этот образ Мика даже сейчас встал у него перед глазами, словно и не исчезал никуда — яркий как цветная фотография. Кит поднялся с кровати. Глупо — но ему хотелось удостовериться, что прямо сейчас настоящий Мик из плоти и крови не сидит на веранде по-турецки, подставляя весеннему солнцу спину и плечи. В конце концов, он бы скоро рехнулся, если бы каждая его мысль воплощалась в жизнь.
Мик сидел на плетеной скамье, подтянув под себя ноги, и настраивал акустическую гитару, зажав во рту харп. Марлон стоял рядом и внимательно наблюдал за его действиями, храня торжественное молчание и, очевидно, понимая, что с губной гармоникой в зубах Мик говорить с ним не сможет.
Оба повернули головы на звук скрипнувшей двери, и Мик радостно кивнул Киту, не вынимая харп изо рта и не отрываясь от своего занятия. Тот озадачился — всё и впрямь выглядело так обыденно, будто прошедшие день и ночь не стерлись из памяти только у него самого.
— Доброе утро, — наконец выдавил он, дождавшись, пока Мик закончит с последней струной.
— Утро? — засмеялся Мик, наконец вновь обретя возможность говорить. — Ты на часы смотрел? Половина первого! Я не стал тебя будить утром, чтобы ты наконец выспался... Выспался?
— Ага.
Кит во все глаза смотрел на Мика, пытаясь выявить в поведении того хоть какой-то намек на то, что за прошедшие сутки произошло очень много нового, но тот держался совершенно как и всегда — его широкая улыбка, излучающая радостное довольство собой и жизнью, не исчезала с лица ни на секунду. Это была та самая улыбка, от которой перехватывает дыхание и язык прилипает к гортани; то самое выражение лица, каждый штрих которого Кит, верно, мог бы легко восстановить у себя в голове, даже не видев Мика несколько лет.
— Как ты себя чувствуешь? — вдруг спросил Мик и требовательно посмотрел на него, словно Кит не имел никакого морального права ответить, что могло бы, мол, быть и лучше. Словно ответ действительно имел большое значение для него.
— Гораздо лучше. Я... — Кит замялся и, убедившись, что Марлон отошел метров на двадцать к своим сваленным в кучу на траве игрушкам, закончил предложение, — я за всю ночь даже не проснулся ни разу. Так что... спасибо.
Благодарить, понятное дело, стоит Мика — если бы не его близость, умиротворяющая одним своим существованием, то проблемы со сном точно не решились бы так быстро. И всё же этот ночной эпизод был чем-то фантастическим и до сих пор не укладывался в голове.
— Совершенно не за что. Обращайся.
Мик глянул на Кита и вдруг снова расплылся в радостной улыбке, потянув его за руку, чтобы тот сел рядом.
— Я рад, что тебе лучше, — почему-то шепотом сказал он. — Будем продолжать в том же духе.
* * *
Киту казалось, что последующие дни не слишком отличались один от другого — расслабленные и солнечные, они перетекали в свежие прохладные ночи, и в какой-то момент границы между временами суток совсем стёрлись, потому что привычный режим, точнее, привычное отсутствие режима вступило наконец в свои права: в Редлэндс они всегда засыпали как бог на душу положит, и теперь каждую ночь они с Миком, убедившись, что Марлон спит, делали что-то ещё — делали всё то, чем всегда раньше занимались вместе. Они пили портвейн и шерри и не пьянели; они обсуждали бесконечные наброски песен и удивлялись тому, как много их накопилось за полтора месяца; они подбирали на гитаре дурацкие народные мелодии и пели про ферму старого Макдональда в два часа ночи; они перебирали завалы старых пластинок и слушали их, проверяя, кто точнее вспомнит порядок песен на альбоме, не глядя на конверт; они выходили из дома в то самое призрачное время, когда ночь граничит с ранним утром, и молча сидели на покрытой росой скамье, глядя, как солнце медленно выползает из-за крон деревьев. Обычно в это время суток ладонь Мика нетерпеливо склоняла голову Кита Мику на плечо ("да сиди ты, не дергайся, тебе говорю!"), а затем оказывалась у того в руке, и Кит покорно сидел не двигаясь, поглаживая тыльную сторону ладони Мика большим пальцем и не смея чувствовать себя счастливым — примерно так неизбалованный подарками ребенок робеет перед перевязанной лентой большой коробкой.
...Они засыпали чаще всего вдвоем, завалившись на вечно разобранную кровать и накрывшись пледом или простынёй — Мик твердо настоял на этом, подчеркивая, что раз Киту пока сложно спать одному, то нужно делать это вместе. И они спали вместе — спина к спине или в обнимку — в том самом простом смысле, который останется, если отбросить все непристойные ассоциации, возникающие при первой мысли об этом. Мик всегда засыпал мгновенно, едва его голова касалась подушки. Кит же подолгу вглядывался в темноту, думая обо всем, что происходило, и одновременно понимая, что происходит слишком много всего, чтобы суметь думать хотя бы о чем-то одном. Эйфория была грандиозной, эйфория эта, он бы сказал, была изнурительно отупляющей — сил хватало только на то, чтобы каждый час, каждую последующую минуту суметь не умереть от выплескивающихся через край эмоций. Они так и не обсудили с Миком ничего серьезного — но Мик был с ним и был невероятно добр к нему, и давняя боль больше не терзала сердце и мозг. Он мог прикасаться к Мику сколько хотел и говорить с ним о чем хотел, и это давало ощущение совершенной легкости. Если бы он знал, думал Кит, что всё так будет, то, наверное, рассказал бы обо всем гораздо раньше. И дышать стало бы легче.
Он думал об Аните — и всё чаще всплывала в сознании мысль, что друг без друга им сейчас никуда не деться. Многолетнюю связь не разорвать в одно мгновение. Отношения, построенные на измене и изменами же расцвеченные, годы совместного героинового оцепенения, маленький скучающий по матери Марлон — всё это не вычеркнешь из памяти просто так, не выбросишь за ненадобностью. И нормально разойтись они сумеют, когда оба придут в адекватное состояние — смогут вернуться к обычной жизни и разбираться со своими проблемами самостоятельно.
Когда Анита выйдет из клиники, думал Кит, им втроем с Марлоном нужно будет вернуться на Ямайку. Им в любом случае пришлось бы это сделать, потому что запланированные сессии для следующего альбома были не за горами.
Он пробудет с семьёй полтора месяца, а затем начнется запись — и приедут все остальные. И Мик.
Он подождет. Полтора месяца — это не так уж и долго.
* * *
Обнаруживать при пробуждении, что Кит ночью опять стиснул его в объятиях мертвой хваткой, стало для Мика привычным делом. Сам того не сознавая, Кит инстинктивно обвивал во сне руками его шею, закидывал ногу на его бедра или талию и прижимал его к себе, утыкаясь лбом в плечо и не оставляя ни единой возможности пошевелиться.
Мик, открывая глаза, обычно вздыхал и машинально начинал перебирать пальцами волосы у Кита на затылке. Тепло, исходившее от тела лежащего рядом мужчины, его запах и тесный физический контакт приводили обычно к удивившим Мика в первый день, но быстро ставшим привычными недвусмысленным последствиям. Последствия упирались Киту в живот или бедро и раздражающе сдерживались плотной тканью брюк. Кит не просыпался. Порой Мику казалось, что способность беспробудно спать в любых условиях — это у них семейное. И Кита, и Марлона в случае чего не разбудила бы даже атомная война. Мику приходилось только ждать, пока Кит наконец откроет глаза.
И он ждал. Кит, думал Мик, сгребает его во сне в охапку не просто так — в таком состоянии человеком управляет подсознание, и Мик кучу раз видел, как Кит спал рядом с Анитой, с их общими друзьями, подругами или и вовсе с группиз, спал на боку, раскинувшись на спине или вытянувшись на животе, но никогда не прижимая никого к себе. Сейчас же его бессознательное тело льнуло к Мику, обнимая его, и Мик обнимал его в ответ — как будто они супружеская пара или что-то вроде того, и спят в одной постели уже много лет подряд, и если утром один из них потянется поцеловать другого, это будет нормально — и у них было почти так же, вот только они, чёрт побери, были друзьями и целовались единственный раз неделю назад, почти случайно, и больше не заговаривали об этом; и Кит, просыпаясь, каждый раз так искренне ужасался тому, что спал, обвив Мика руками и ногами, и так старательно пытался не замечать упирающийся ему во все места Миков стояк, что порой это доходило до нелепости.
Что происходило — на этот вопрос у Мика не было ответа. К Киту его теперь тянуло как магнитом, болезненно и тяжко, невинные прикосновения приносили непонятное удовольствие и в то же время боль какой-то неудовлетворенности на психологическом уровне — в этом теперь не было никаких сомнений, и это даже отдаленно не было похоже на всё то, что он, Мик, чувствовал к кому бы то ни было еще. Спокойное лицо спящего рядом Кита, с подрагивающими ноздрями и длинными черными ресницами, рождало тянущую тяжесть в груди — почему это происходит, что не так, всё же хорошо? Он должен радоваться, что с Китом вновь всё в порядке, а вместо этого мечется, не в силах понять, что теперь делать. Борясь за каждый глоток воздуха в бессознательных железных объятиях, Мик в то же время угрюмо думал, что хотел бы объятий сознательных — таких, как в тот день, только чтобы не испытывать чувства вины или желания бесконечно думать и перемалывать всю ситуацию в голове. Что он чувствует? Давно ли это с ним происходит, стал ли недавний случай этому причиной — или, может, просто помог всё осознать?
Кит шевельнулся и вздохнул, и Мик поспешно закрыл глаза, притворившись спящим — так шансы, что тот, проснувшись, не высвободит его из паутины худых рук и ног тотчас же, удваивались.
— Мик, ты спишь?
Нет, не удалось.
— Нет, Кит. Не сплю. Доброе... утро? — Он потянулся за будильником и не дотянулся — пальцы скользнули по бортику пустого стакана, стоявшего на самом краю тумбочки, и рука повисла в проеме; впрочем, красные блики, пробивающиеся сквозь щель между неплотно задернутыми тяжелыми занавесками, явственно давали понять, что именно сейчас солнце заходит за горизонт, а до утра ещё как минимум часов девять.
— Вечер, — задумчиво сказал Кит, словно услышав его мысли, и, сев на кровати и прикурив две сигареты, протянул одну Мику. — Мы опять перешли на ночной образ жизни, да?
— Похоже на то, — пожал плечами Мик, глубоко и с наслаждением затягиваясь. Некстати пришло в голову и засело в мозгу, как заноза, что эта сигарета десять секунд назад была во рту у Кита. — Чем займемся?
Вопрос "чем займемся?" явно обладал магической силой — каждый раз максимум через пару часов после того, как он был задан, Мик обнаруживал себя смертельно и отвратительно пьяным, потому что все попытки как-то себя развлечь сводились в конце концов всегда к одному и тому же. Сейчас же за окном в агонии догорал закат, а они с Китом стояли в дверном проеме спальни Марлона, держа в руках стаканы с виски. Марлон спал. Это был последний человек в доме, биоритмы которого все еще не пошатнулись.
— Он точно спит? — шепотом уточнил Мик.
— Думаю, да, — после некоторого раздумья откликнулся Кит. — Он всегда засыпает за секунду. Иногда даже до того, как я его укладываю.
Мик беззвучно засмеялся.
— Да, когда он оставался у меня, проблем с этим тоже не возникало.
— Мы с тобой почти как две мамочки, — вдруг сказал Кит и тоже рассмеялся. — Хотя нет, скорее папочки. До матерей нам еще расти и расти. Прикинь, у ребенка два отца? Такое вообще бывает?
Видимо, его вопрос не требовал ответа. Он, звякнув горлышком бутылки об стекло, снова наполнил оба стакана виски и сделал большой глоток. Мик машинально улыбнулся; он все еще пытался представить, каково это — воспитывать ребенка с другим мужчиной. Серьезно, так вообще бывает?
Они вернулись в спальню, оба завалились на кровать с разных сторон — спать никому из них не хотелось, но настроение царило ленивое и желания что-то делать тоже не было. Тем более, у них оставалось еще больше полулитра виски.
— Если серьезно насчет Марлона, то я хочу сейчас вернуться к Аните, — вдруг сказал Кит. — Если она, конечно, не пошлет меня после всего к чертовой матери.
Серьезно, чёрт возьми?
Кажется, Мик так и сказал. Дословно, вслух. Вырвалось само. Алкоголь здорово развязывает язык.
— Да, — Кит заметно посерьезнел. Налил себе и Мику ещё. — Пока — да. Я думаю, что это будет правильно.
— Правильно?!
— Да. Понимаешь... — он поднял глаза к потолку, силясь, очевидно, подобрать слова, — Нам нужно будет разойтись, когда мы придем в норму... оба. Может, на это уйдет несколько месяцев. Полгода. Год. Когда хоть кто-то один из нас сможет дать детям полноценный уход... когда каждый из нас сможет жить совсем один, что ли. Я имею в виду: быть достаточно смелым и самодостаточным, чтобы... чтобы даже не жить одному, а быть одному. Это сложно объяснить. Я не знаю.
— Я тебя понял, — проговорил Мик. Он соврал. Несмотря на то, что он только что прикончил одним глотком полстакана виски, во рту вдруг пересохло. Почему, чёрт возьми, Кит должен быть один, если всё-таки расстанется с Палленберг? Не должен. Это неправильно. Он не может и не должен быть один.
— Ты же помнишь... я же еще тогда сказал, что какое решение ты бы ни принял — я буду на твоей стороне.
Улыбка вышла кривой.
Ещё виски.
— Помню, — Кит тоже удовлетворенно улыбнулся. Кажется, вполне искренне — во всяком случае, это получилось у него лучше, чем у Мика.
Кит не должен быть один после всего, что произошло, и после всего, что выяснилось за последние дни, потому что у него есть он, Мик. Почему язык отяжелел и не поворачивается, когда так нужно это озвучить? И почему у него так встало поперек горла решение Кита — самое, казалось бы, правильное?
Очень глупо и эгоистично ревновать Кита к Аните. Своего друга — к женщине. Он не ревновал Дэвида к Энджи. Если уж на то пошло, Мик практически никогда никого ни к кому не ревновал. "Сумей сначала удержать свой хер в штанах, а затем уже выдвигай кому-то свои условия, понял?" Нет, Кит так никогда не говорил. Но совершенно точно сказал бы, узнай он, что происходит у Мика в голове. Это даже прозвучало в мыслях его голосом.
Мик в очередной раз опорожнил наполненный на четверть стакан и вслепую нашел ладонь Кита на покрывале, крепко её сжав и переплетя их пальцы.
— Чего ты? — лениво откликнулся Кит, ответив на его пожатие легким поглаживанием. Большой палец скользнул по тыльной стороне руки — совсем невинно, будто случайно.
— Ничего, — вздохнул Мик. Спирт ударил в голову, постепенно лишая его возможности мыслить ясно. Впрочем, он и в трезвом-то состоянии не смог бы объяснить не то, что Киту, но и самому себе, что он сейчас чувствует. Оставалось одно — действия. Искренние, пьяные и, верно, очень глупые.
— Иди сюда, Кит.
— Чего? — Тот удивленно покосился на него. — Я и так...
Мик помотал головой и потянул Кита за руку — резко, не рассчитав силу. Тот еле успел поставить свой стакан на тумбочку.
— Мне нужно сказать тебе очень важную вещь, Кит. — Он сел на кровати, подтянув под себя ноги. То, что его язык еще не заплетался, можно было назвать настоящим чудом.
— Да?
— Н-нет.
— Нет?!
— Не сказать. Спросить. Я хотел спросить... Это ты должен будешь сказать мне очень важную вещь.
Кит негромко рассмеялся и взъерошил Мику волосы. Мик обнял его, подавшись вперед и едва не опрокинув Кита навзничь — с каждой минутой обретение равновесия казалось всё более сложным делом.
— Ого, кто-то перебрал, да? Ну спрашивай, чего ты хотел?
— Ты меня любишь, Кит?
***
Кит сглотнул. — Или, может, ты хочешь, чтобы мы сделали вид, что... что всего этого, всей этой недели не было? Просто... прошло столько времени, и мы оба чувствуем себя в таком подвешенном состоянии, ты же тоже, тебя тоже это беспокоит, ты думаешь об этом, правда? Если ты не остановишь меня сейчас, я... — Мик сбился на середине фразы и замолк. Его цепкие пальцы впивались в плечи Кита, он пристально вглядывался в его лицо. — Мик? Мик качнулся вперед, словно собираясь поцеловать его, но вместо этого уткнулся пылающим лицом в его щеку и замер. Сбивчивое горячее дыхание мерными толчками обжигало кожу Кита, вместе с большим количеством виски лишая его способности хоть как-то соображать. Мик коснулся его лица горячей ладонью, провел кончиками пальцев от виска к скуле. Потом, с другой стороны, — ещё раз. А потом ещё раз. И ещё. Кит каменел под этими беглыми прикосновениями и, когда пальцы Мика скользили по его щеке, обреченно думал, что ещё секунда — и он, как жена Лота, превратится в соляной столб. Он не готов. Это чересчур, право же, он десять лет задыхался в пустоте, а теперь вдруг получает почему-то всё и сразу, не то насмешка судьбы, не то они оба просто слишком перебрали — того и гляди, наружу вырвется всё то, что так старательно замалчивалось все эти дни. Это неправильно. Так не могло случиться. Это не он сейчас давит в себе вздох, не в силах оторвать пустого взгляда от глаз Мика, склоняющегося совсем близко к нему. Это какой-то пугающий своим правдоподобием сон. Когда Мик, чуть помедлив, вдруг зажмурился и снова прижался к его щеке лбом, Кит уже не мог производить сложных мысленных действий: он неподвижно сидел на кровати, дрожащими пальцами поглаживая спину Мика, и вспоминал все известные отвлекающие вещи, молясь об одном — чтобы неконтролируемые слезы вдруг не полились опять. Как тогда, неделю назад. — Кит, — чужие губы еле слышно шевельнулись, — я не знаю... я не понимаю, что сейчас со мной происходит, а еще я выпил гораздо больше, чем ты думаешь, так что... если тебе неприятно, лучше скажи об этом сейчас, хорошо? — Наконец, мягко придвинувшись совсем вплотную, Мик, обхватив Кита за шею и заставив его наклонить голову, скользнул совсем сухими губами по его скуле, по щеке, по уголку рта. Неприятно? Неприятно?! Но что он вообще собирается делать? — Я никогда не думал о тебе в этом плане, потому что ты мой друг, и я всю жизнь был уверен, что ты не одобряешь... такие вещи, — его голос прозвучал глухо. — А теперь... теперь я не знаю, что будет дальше. — У него сбилось дыхание, он замялся. — И на мой вопрос ты так и не ответил. Виски от Мика разило, кажется, за километр — да и он, Кит, сам, мелькнула мысль, был не сильно лучше. Мик умудрялся одновременно перебирать шепотом все свои страхи и сомнения, гладить Кита по волосам и целовать его в щеку и в висок, еле ощутимо, совсем невесомо. Это, верно, не могло быть ещё более мучительно, даром что губы у него были горячие до ужаса — от каждого прикосновения волны жара расходились по лицу до ушей, до кромки волос, вниз по шее до самой груди. — Я... да, — тихо сказал Кит. Он сам не знал, почему так спокоен внешне — или это компенсировалось тем, что внутри у него всё сжалось до предела? Ему казалось, что всё плывет, до того нереальной была эта ситуация, и в то же время всё вокруг как будто было всё-таки настоящим. — Конечно, Мик. Я же тебе говорил. Я... Мик — по инерции? — перебил Кита, пробормотав что-то совсем бессвязное, поглядел на него остановившимися глазами и вдруг поцеловал его по-настоящему — горячо и старательно, бережно удерживая его подбородок двумя пальцами, откидывая с его лица пряди волос другой рукой. И Кит, внутренне содрогаясь от обрушивающейся лавины чего-то ранее непоколебимого, сдался. Слетел его последний внутренний барьер, плотина, которая надежно перекрывала реку восторга, печали, любви и боли, копившихся десять лет. Как будто скелет, поддерживающий его тело, вдруг исчез, и теперь уже впору было только растечься по Мику, обернуться вокруг него всей своей сущностью, впитаться в его кожу до последней капли и уже никогда не существовать отдельно от него. Мик всегда был для него всем, но сейчас — особенно; он был горячим хмельным дыханием у Кита во рту и неуёмными руками у него на спине; он был меняющим реальность опьянением и плывущим перед глазами пространством; пульсирующее сознание выхватывало из всего вокруг мелкие детали вроде россыпи совсем незаметных веснушек у Мика на носу или его мягкой щеки и скрадывало в милосердном тумане всё остальное, искажая мир до неузнаваемости; и весь этот мир был Миком и ничем иным, и... Затем Мик вдруг отстранился и выжидательно посмотрел на Кита. Тот заторможенно поднял на него взгляд. Ощущение губ Мика всё еще жгло его огнем, и вкус виски еще чувствовался, и он сумел лишь, сделав над собой усилие, еле слышно пробормотать: — Это... было неплохо. — Неплохо, — повторил Мик и вдруг издал нервный смешок, стиснув его ладонь. — Очень. Я даже не думал... В голове у Кита опустошенно зазвенело, сердце прыгнуло на тугой резинке; озарение пришло запоздало, словно ударило по затылку тяжелой ладонью — Мик снова поцеловал его? Мик не сказал прямым текстом, что отвергает все варианты отношений с ним, кроме дружеских? Мик продолжает сидеть рядом? Совсем вплотную? Нет, серьезно? Кит слепо потянулся к Мику и вздрогнул от неожиданности, когда горячий язык того вдруг скользнул по его щеке и задержался на губах, не проникая вглубь рта. Туман перед глазами стоял непролазный, сознание мутилось посильнее, чем от коктейля из самых разнообразных наркотиков — он попытался шевельнуть губами, чтобы сказать хоть что-нибудь, но в следующую секунду Мик уже снова целовал его, поглаживая по щеке, другой рукой пробираясь под расстегнутую рубашку, словно стремясь ощупать ладонью каждый сантиметр его груди и живота. Долгими ночами, в полубреде-полусне предаваясь фантазиям, о которых было стыдно вспоминать утром, Кит представлял что угодно — что когда ты с Миком, должно быть, кровь взрывается в артериях и крышу безнадежно срывает, что Мик грубо прикусывает кожу своего партнера и оставляет засосы на шее, или что, может, он и вовсе избегает целовать своих любовниц, предпочитая овладевать ими быстро и жестко. Не приходило в голову одно — то, что руки Мика, оказывается, на самом деле неустанно поглаживают тебя везде, куда могут дотянуться, и что он, целуя тебя, пытается сдерживать улыбку, и что прикосновения его до такой степени приятные и будоражащие — и что по воздуху будто патокой разлита почти болезненная нежность, от которой порой даже сжимается горло, мешая вдохнуть; и когда ты, осмелев, наконец сам целуешь его в шею, Мик непритворно вздрагивает и хрипло вздыхает, потому что под нежной кожей змеится чувствительная венка, пульсирующая под осторожными ласками. Мик гладил Кита по щеке, по плечу, по боку, опуская руку всё ниже и ниже к бёдрам, не забыв скользнуть ладонью и по ним; а затем пальцы ловко нашарили молнию на кожаных брюках и потянули язычок, и Кит дернулся и задохнулся, ощутив холодные пальцы Мика на своем вставшем члене: возбуждение, неуемно нарастающее уже с того момента, когда язык Мика оказался у него во рту, сейчас уже точно нельзя было никак скрыть. — Ой... — Спокойно, — пробормотал Мик: его рука крепче сомкнулась на стволе, большой палец сначала очертил вены, а затем коснулся головки, от чего Кит втянул воздух сквозь зубы и вздрогнул, чуть не стукнувшись затылком о спинку кровати. — Всё в порядке? — Не знаю, — недоуменно выдохнул Кит и снова потерял способность говорить, потому что рука Мика вдруг пришла в действие, умело и быстро, и (господи боже, этот ритм) с ритмом у Мика никогда не было проблем, и Кит почувствовал, что внизу живота словно растекается горячее онемение — мысли из головы улетучились окончательно, он готов был сосредоточиться только на одном ощущении, не в силах отвлекаться на что-то ещё. — Я... Мик — черт, не надо, я же... — Давай, всё хорошо, — шепотом прервал его Мик, другой рукой притягивая его голову к себе. Кит лихорадочно сглотнул и глубоко задышал, чтобы не застонать, когда горячий язык Мика опять прошелся по его щеке и губам, а затем властно раздвинул его зубы и проник в рот. Правая рука Мика работала без устали — то ускоряясь до такой степени, что Кит думал, что сейчас потеряет сознание; то почти останавливаясь и медленно размазывая по головке и стволу выступающую смазку — от этих резких контрастов бросало то в жар, то в холод, и возбуждение становилась совсем нестерпимым, казалось, ещё чуть-чуть — и... помогало слегка отвлечься только то, что Мик лихорадочно шептал что-то ласковое и успокаивающее, и их губы в это время не разъединились ни на секунду. Кит сам не понимал, от чего сходил с ума сильнее — то ли от того, что Мик покусывал его нижнюю губу, и от этого внизу живота возникало слабое ощущение, будто падаешь с большой высоты; то ли от неуемной руки, ритмичными движениями скользящей вверх и вниз, то ли от всего сразу — от пьянящей близости Мика, и близости этой даже в такой момент хотелось больше и больше. — Мик... — исступленно выдохнул-почти простонал Кит, обхватывая ладонями его шею и утыкаясь лбом ему в грудь; неосознанно толкаясь в чужую ладонь, подаваясь бедрами вверх и вперед. Это безумие — всего лишь нехитрые ласки рукой, но он, похоже, сейчас и правда потеряет от них сознание?.. — Да, милый? — Микки... — губы шевельнулись сами, имя, сидящее на задворках памяти, вдруг всплыло в голове. Когда-то очень давно он уже называл его так, а в своих мыслях никак иначе и не называл. — М... Микки. Господи. О господи. Он пытался дышать ровнее, но с каждым выдохом на грани стона с его губ рвалось нечленораздельное "Микки", и он не мог видеть лица Мика в этот момент, потому что утыкался лицом в его грудь, зажмурившись: он сдался, будучи готовым, что все может кончиться в любой момент; лишь спасительная чернота перед глазами отвлекала, не давая ему окончательно уплыть. Мик как будто уже ничего и не делал рукой последние секунд тридцать — Кит сам с силой толкался в его кулак в бездумном стремлении наконец положить конец томительной муке. Пульсация внизу живота стала нестерпимой, и лишь тогда Мик, безошибочно это почувствовав, крепко сжал кулак и не ослаблял хватку, пока Кит, почти всхлипывая, прижимаясь щекой к телу Мика, стискивая зубы до боли, заходился в судороге нахлынувшей разрядки; пока последние вязкие капли не оказались у того на голом животе. Для Кита осталось незамеченным, когда это он сполз с Мика на подушки и оказался лежащим навзничь? Накатившее блаженное оцепенение отнюдь не прояснило мыслей — напротив, сейчас удалось только уставиться в потолок и ни о чём не думать. — Всё хорошо? — Угу. — Отдыхай тогда. — Мик, непонятно когда успевший встать с кровати, осторожно разжал руки Кита, потрепал его по волосам и вдруг растворился за дверью. Кит оцепенело смотрел перед собой широко открытыми глазами. Забрызгавшая живот сперма начинала, кажется, подсыхать, стягивая кожу неприятной коркой. До звона в голове хотелось закурить, но даже дотянуться до тумбочки казалось непосильной задачей — кто бы мог подумать, боже ты мой. "Кто бы мог подумать" выглядело девизом всего вечера — Кит не был даже готов дать гарантию, что до рассвета не произойдет чего-нибудь еще похлеще. Что дальше? Выяснится, что произошла ужасная ошибка и лучше бы им больше так не развлекаться? Или, может, Мик прикончит бутылку виски и предложит ему руку и сердце? Кит терпеливо выжидал, пока пронизывающая всё тело слабость немного отступит, чтобы взять наконец сигарету из пачки; затем сесть на кровати; затем доплестись до первого этажа и, включив на кухне кран с ледяной водой, долго скрести ногтями кожу на животе до появления красных полос. Звук текущей воды успокаивал и отвлекал, оттягивая момент, когда придется наконец в полной мере осознать всё произошедшее. А в коридоре он столкнулся с Миком — и, сдавленно охнув, рефлекторно от него отшатнулся. Природа смущения Кита в любой другой момент насмешила бы его самого, но сейчас он молча ел его широко открытыми глазами, не решаясь уже что-либо говорить. Мик, судя по всему, был в душе, и вышел оттуда в одном лишь банном полотенце на бедрах. На его коже все еще оставались капли воды, и волосы тоже потемнели от влаги. Тысячу раз виденные Китом узкие плечи показались вдруг еще уже, тонкая талия — тоньше. Тонкие руки, стройные ноги. Он весь был как тоненькая тростинка, и сложен на редкость гармонично — гармония эта, впрочем, заключалась не в физических данных, а в том, как он держал себя: уже много лет назад, как будто всю жизнь, в Мике было непоколебимое чувство собственного достоинства, с которым он управлялся со своим телом. Разворот плеч, высоко поднятая голова, мягкая и уверенная походка — всё вместе рождало смутное чувство, что если существует совершенство, то в ином виде его представить невозможно. Мик переступил на месте и зачем-то поглядел на влажные следы собственных пяток, не спеша поднимать взгляд. — В душе был, что ли? — зачем-то спросил Кит. — Ага, — быстро сказал Мик. — Думал немного протрезветь. Я... — Да? — Ничего. Не бери в голову. Опять повисло тягостное молчание. Что же, это всё? Только что произошло то, ради чего он жил все эти годы и после чего его жизнь будет лишена смысла? Своего рода унизительная подачка, кусок хлеба, брошенный ему холёной рукой Создателя? Мик смывал с себя грех пьяной похоти, чтобы никогда больше об этом не вспоминать? "Мик? Мик?!" Мик снова посмотрел на Кита и без улыбки шагнул к нему, взяв его за предплечье. Потянул его к лестнице — сначала медленно, затем все нетерпеливее и быстрее. Кит моргнул, не в силах найти объяснение происходящему или хотя бы просто поверить в него. На второй этаж они поднялись по ступенькам почти бегом, и дверь в спальню сама услужливо захлопнулась за ними. Мик тяжело выдохнул, поднял глаза на Кита и, обхватив его за плечи, мягко притянул к себе.
