Высохший розмарин

      Мертвая тишина давит, кажется, на всех нас. Не ясно, то ли гадалка дает мне время обдумать все услышанное, то ли она просто наблюдает за моей реакцией. А я, искренне недоумевая, пытаюсь понять слова старухи, спроецировать их на жизнь, но в голове не укладывается. Слыша слово «маг», я представляю людей в старых одеяниях с тростями, но никак не обычного человека, да еще и в нашем обычном мире. Что значит «маг»?       Будто услышав меня, гадалка заговорила:       – Маги – люди, которые более других людей понимают истины этого мира. Сейчас, конечно, все немного изменилось. Магов стало меньше, и те, как ты, сами не понимают, что они знают и могут. Множество людей, имея задатки мага, проживают обычную жизнь, утверждая, что необычные вещи, происходящие с ними – удача, интуиция, судьба и другие абстрактные вещи, о которых так любят говорить люди. Магия в человеке – не всегда хорошо, как в твоем случае. Некоторых всю жизнь преследуют нападки и неудачи, иногда магия буквально заставляет своего обладателя отпустить ее на волю, донимая неприятными вещами, доводя до самоубийства, ведь убить носителя магия сама по себе не может. А покалечить, мешать делать что-то и даже убить родственников она может.       Гадалка глянула на ворона, и тот подлетел к столику, который неприметно стоит за моей спиной, накрытый длинной цветастой скатертью. Хугин, недовольно каркнув, начал ловко подлезать под подол скатерти, сложившийся на полу «гармошкой», а когда забрался, открыл ящичек в столе и вылетел из-под скатерти с очередной побрякушкой в клюве.

– Ты разозлил и раздразнил магию, которой дана клятва, настолько, что она стала срабатывать даже тогда, когда ты просто находишься с девушкой вблизи. Я, конечно, не девушка, но теперь даже после того, как ты выйдешь отсюда, с тобой может что-то приключиться. Этот амулет поможет тебе одно время, правда, в него нужно еще кое-что добавить. Будь добр, скажи мне полную дату рождения.       Я, немного помявшись, произнес:       – Пятнадцатого марта тысяча девятьсот девяносто первого года.       Гадалка кивнула и побрела к большому шкафу, какие используют для картотеки. Она, повторяя дату моего рождения и чем-то гремя, извлекла небольшую железную коробочку.       – Знаешь, если бы ты родился в другой день, я бы, наверное, не стала дополнять твой амулет, - буркнула она, садясь на свое место.       – А что особенного в дне моего рождения? – неуверенно поинтересовался я.       – Просто, кости более редких животных мне не хотелось бы раздавать, тем более бесплатно, - усмехнулась гадалка, извлекая из коробки малюсенький кусочек кости. Она взяла амулет, развязала его и нанизала кусочек кости, в котором заранее проделано отверстие.       – Более редких? Чья же это кость? И, как это, бесплатно? – засуетился я, удивившись собственной живости.       – Ну, тебе я нанизала кость лошади. А так, у меня есть кости практически всех животных. Вот, к примеру, родись ты на день раньше, мне бы пришлось отдать тебе кость гепарда, а если на день позже – перо нырка, так как у птиц их сила сконцентрирована именно в перьях. Опережая твой вопрос, скажу, что это все для того, чтобы создать близость с тотемным животным. Вообще у человека масса защитников, о которых он не знает, но я предпочитаю именно тотемных животных. Вот Хугин, к примеру, живое воплощение моего тотемного животного. Думаю, когда он умрет, я тоже сделаю из него амулет.       – Умр-решь пер-рвая, - произнес ворон, кажется, обиженно.       Гадалка рассмеялась и продолжила:       – Носи амулет, не снимая. И не вздумай больше ставить экспериментов, иначе это плохо для тебя кончится. Одно дело, когда клятва заключена одним магом, но когда двумя, да еще и детьми… - гадалка махнула рукой и закачала головой.       – Ах, да, про оплату… Мне редко попадаются маги, да еще и такие приятные юноши, как ты. К тому же, благодаря тебе, я продлила свою жизнь.       Я выпучил на нее глаза и слегка подался назад. Старуха вновь засмеялась.       – Смех, юноша, я говорю про смех! Впрочем, если ты не хочешь оставаться в долгу, приходи как-нибудь на чай с тем магом. Мне интересно, что это за человек, который так о тебе заботится.       - Заботится?       Гадалка рассмеялась, встала на ноги и побрела к тумбе. Оттуда она извлекла маленький пузырек с веточкой розмарина, подвешенный на веревочке.       – Возьми еще вот эту вещицу. Я, поняв, что продолжения разговора мне не дождаться, принял из рук гадалки пузырек и амулет, который сразу же бережно сложил в карман рубашки.       – Благодарю вас, правда, я еще не уверен, за что…       Гадалка рассмеялась и широко улыбнулась.       – Понимаю, благодарить человека за то, что он перевернул твой мир с головы на ноги очень трудно. Но настоящие трудности тебя еще только ждут. Будь здоров.       Старуха махнула рукой. Ворон подлетел к двери и сел на ручку. Дверь открылась. Я вышел в коридор.       – Пр-редатель, - крикнул мне вдогонку ворон, и, судя по звукам, был сбит чем-то увесистым.       Мелкая морось переросла в настоящий ливень. Серые рваные тучи несутся с огромной скоростью, словно стадо диких лошадей разных мастей: вот серые, вот вороные, вот мышастые. Люди, которых стало в разы меньше, быстрым шагом пытаются скрыться от тяжелых капель. Я же ловлю каждую из них, надеясь, что они смоют с меня тяжесть встречи с гадалкой, горькость неожиданной правды, да только правда ли.       Я не могу сказать о своем детстве ровно ничего. Я едва помню Святослава, но теперь, когда моя память возродилась, воспоминания о нем несут отголосок теплоты в сердце. Сейчас, когда я вспомнил его, меня терзают вопросы о его жизни, о его месте нахождения. Страдает ли он так же, забыл ли он меня так же? А что, если эта магия убьет его, если он так и остается в неведенье? Но что могу сделать я, не зная о нем ничего уже семнадцать лет? Голова гудела от раздумий и, кажется, от усилившейся простуды, которая беспокоила меня последние дни. Я ускорил шаг, чтобы оказаться быстрее дома, принять теплый душ и отдаться сну.

***

      На следующий день мне, сонному и бессильному, пришлось ковылять в больницу, чтобы открыть больничный. За ночь простуда взяла свое над ослабшим моим телом, и проснулся я с температурой. Вернувшись из аптеки с лекарствами, названия которых я уже наизусть выучил, я лег обратно в постель и стал бесцельно смотреть в потолок. В сознании всплывали призраки вчерашних разговоров, но сейчас они были настолько невнятными, что я даже сомневался в их существовании. Только вот амулет и пузырек с розмарином, вполне материальные, лежат на кофейном столике у кровати. Я взял амулет и начал вертеть его в руке. Камешки, перышки и косточка весело шебуршат при каждом движении рукой.       Мои раздумья прервал оглушающий звон домашнего телефона, который я, кажется, не слышал уже много месяцев. Любопытство, съедающее меня, заставило подняться с кровати и ответить на звонок.       – Да?       После некоторой паузы, знакомый голос ответил:       – Привет.       Я опешил, поняв, что это голос моей матери, который я не слышал несколько лет по причине некоторых разногласий в нашей семье.       – Странно тебя слышать, - сказал я непроизвольно, не желая обидеть.       – Да, ты прав.       Пауза.       – У тебя голос хриплый? Заболел?       – Да, - коротко ответил я.       – Ты и в детстве был болезненным ребенком, - заговорила мать, но я остановил ее недовольным цокотом. Она лишь печально вздохнула и продолжила:       – Знаешь, я ведь по делу звоню, но не знаю, как начать… Вчера ко мне домой пришел юноша, примерно твоего возраста. Он представился твоим другом детства, рассказал о себе немного. Я, подумав, действительно припомнила: ты, в наши редкие встречи, рассказывал о нем мне. Его зовут Святослав, ты ведь помнишь?       Я приоткрыл рот то ли от удивления, то ли от восторга вперемешку с каким-то неприятным трепетом.       – Так вот, он спрашивал, где ты живешь сейчас, желая встретиться с тобой. Сейчас я понимаю, что не стоило этого делать, но я таки сказала ему адрес… И позвонила я именно поэтому, вот.       Я, все еще не в состоянии говорить, начал озираться, выискивая взглядом амулет. Найдя его, я не увидел никаких изменений. Собственно, зачем я вообще это делал?       – Сынок… то есть, Дима? – неуверенно подала голос мать.       – Ах, да, просто задумался, - заговорил я еще более неуверенно, не в состоянии справиться с эмоциями.       – Он все еще в поселке?       – Нет, он уехал на автобусе час назад.       – Спасибо, что предупредила.       – Не за что, - радостно откликнулась мать. – До свидания, сын.       Я положил трубку и сел на пол, тупо глядя на свое отражение в большом зеркале шкафа-купе. Я видел, как бледнеет мое лицо, как краснеют глаза, как легко дрожат руки. В голове судорожно гудело «он едет, он едет, он едет…». У меня даже не было возможности подумать том, почему мать позвонила мне спустя столько лет.       Немного придя в себя, я поднялся на ноги, которые стали ватными, быстро спрятал амулет, сполоснул лицо прохладной водой и уселся на кровать в подобии позы лотоса. Нужно набросать хоть как-то примерный план моей встречи с давним другом, но легкая паника и слабость из-за температуры не давали мне сосредоточиться.       Через некоторое время звонок в дверь привел меня в чувства на мгновение, а потом грубо бросил в объятия паники. На дрожащих ногах, стиснув стучащие зубы, я побрел к двери, решив, что сделаю вид, будто не узнал его.       Не спрашивая, кто пожаловал (обычно я всегда это делаю), я открыл дверь и поморщился. Встретил меня всего лишь курьер, которого, видимо, сильно удивило мое выражение лица.       – Вам посылка… - начал было он, но я, желая поскорее вернуться в кровать, молча подал знак, чтобы мне просто дали расписаться и получить посылку, в которой наверняка что-то от отца.       Курьер попрощался, развернулся и дернулся. Вместе с ним дернулся и я. За спиной курьера, не знаю, как долго, прятался парень. Когда курьер наткнулся на него и поспешил удалиться, он, до этого бесцельно глядя на свою обувь, медленно перевел взгляд на меня.       По телу пробежались мурашки. Я медленно стал терять связь с разумом, с телом, будто вокруг мир медленно тускнеет и исчезает. Я вижу себя, будто со стороны, и мысли мои тянутся так невнятно и отчужденно, будто мыслит за меня другой человек. Единственно, что я чувствую - это как выражение лица моего меняется, как краснеют глаза, и уголки губ, не смотря на всем мои усилия, тянутся вверх. Как душа уходит в пятки, а на ее месте, будто разжигается теплый огонь в холодный снежный зимний вечер.       – Привет, - произнес Святослав тихо, опустив глаза так же быстро, как и поднял.       В детстве он так же старался избегать неприятностей: он мог запросто закрыть глаза, если не хотел видеть, закрыть уши, если не хотел слышать, и никогда не говорил он ничего из того, чего сказать не хотел.       Я пытаюсь сдерживаться, я не хочу поддаться своим эмоциям, своим слабостям, но, когда мир так долго сер, а перед глазами появляется что-то яркое, ты не можешь не взять это, не воспринять это, как самое драгоценное сокровище.       Шмыгнув носом то ли из-за простуды, то ли из-за нахлынувших, словно цунами, эмоций, я бросился к Святославу и обнял его, как когда-то обнимал в детстве, без предрассудков и задней мысли. Я сжал его крепко, позабыв о том, что под моими руками живой человек, который наверняка почувствовал бы боль и от сжимающих шею рук, и от впивающихся в кожу ногтей. Сейчас я не могу поверить, как я мог забыть его, ведь теперь каждое мгновение, проведенное с ним в детстве, казалось таким ярким, будто это было вчера.       Святослав не сказал ни слова, он лишь несколько минут стоял, словно каменный, а потом аккуратно, боясь спугнуть, положил свою заметно увеличившуюся в размерах прохладную руку. Он трепа пеня по волосам и, дотронувшись до лица, приложил руку ко лбу.       – Ты не здоров? – обеспокоенно заговорил он, но я не желаю ни говорить, ни двигаться с места. В прочем, если быть откровенным, я чувствую, как болезненная слабость одолевает меня, и стоять становится все труднее. Может, именно из-за этого я так упорно цепляюсь ногтями за одежду.       – Упрям, как всегда, - со смешинкой произнес Святослав, с легкостью разомкнул мои ослабевшие объятия и потащил в квартиру. Я, не сопротивляясь, шел следом, боясь делать лишни движения. Кажется, мы оба чувствуем себя гостями в каком-нибудь заповеднике, где огромное число прекрасных диких птиц бродят на расстоянии вытянутой руки. Но стоит только шелохнуться, они взмывают в небо и исчезают за облаками навсегда. Когда ты однажды теряешь птиц из виду, встретив их вновь, ты ведешь себя еще более осторожно.       Святослав уложил меня на кровать. Только тогда я смог увидеть его лицо, его глаза. Конечно, не осталось в нем ни детской припухлости, ни округлости лица. Сейчас, благодаря низко опущенным векам, он производил впечатление равнодушного человека, совершенно не такого, как в детстве. Переносица плоская, кончик носа слегка опущен вниз, напоминая клюв, но это не те «орлиные носы», которые можно встретить в римских профилях. Губы тонкие с приподнятыми уголками. Непослушные вьющиеся черные волосы торчат во все стороны, будучи заложенными за уши. Из-за легкой небритости кажется, что у Святослава очень мало времени на жизнь. Об это говорят и его сизые синяки под глазами. А глаза, миндалевидные, и, как я уже говорил, с низко опущенными веками, смотрят на меня пристально, не мигая. Они испускают таинственный свет, в котором есть и тепло, напоминающее первый солнечный луч после долгой стужи, и удивление, будто реальность – какой-то приятный и ужасно реалистичный сон.       Мы долго смотрим друг на друга, как смотрят художники на произведения искусств в музеях. Я пытаюсь найти доказательства того, что это тот самый Святослав, что он реален. Он, видимо, думает примерно так же, ведь наши мысли были схожи с детства. Помню, отец твердил что-то вроде «между вами какие-то невероятные узы, куда более сильные, чем дружеские; иногда мне кажется, что вы читаете мысли друг друга», а я, не понимая и половины их того, что сказал мне папа, бессмысленно кивал и улыбался только от того, что отец говорил о Святославе.       – Ох, как долго я еще буду воспринимать это все, как чудо, - произнес Святослав устало и присел на корточки, чтобы оказаться примерно на моем уровне. – Просто, семнадцать лет… я не знаю, как мне удалось прожить их вдали.       Я, поддавшись возникшей атмосфере, толкающей на откровенности, опустил голову и заговорил тихо, не желая обнажать тайны своей души, но нуждаясь в этом.       – Знаешь, мир такой злой, такой агрессивный. Думаю, я слишком слаб, чтобы жить в нем, - начал говорить я, но ощутил, как мысли потекли несвязно, как заплетается язык. Температура, усталость и эмоциональное потрясение взяли свое – меня клонило в сон. Не желая засыпать, боясь, что все разом исчезнет, я неосознанно начал цепляться за Святослава.       Тот, нежно рассмеявшись, уложил меня под одеяло:       – Поспи, тебе нужно набраться сил. Ты проснешься и обязательно обо всем мне расскажешь, теперь я точно никуда не исчезну, теперь мир не вправе отобрать тебя у меня, - мурлыкал Святослав, а я, ощущая себя самым настоящим ребенком, внимал все это и медленно засыпал.