Равносторонний треугольник

      Город медленно пробуждался ото сна.       Из-за домов на окраине вставало солнце, и все ночные твари расползлись по норам. Утренний Париж был свеж, умыт и невинен, как монастырь бенедиктинок.       Густой пурпур рассвета плавно перетёк в ярко-алый и цвет благородного янтаря. От возвышающегося над площадью здания Оперы протянулись фиолетовые тени. Утренняя мешанина красок разбежалась под набирающим силу светом и ударила по глазам спящего на крыше театра мужчины.       Тот открыл глаза и потянулся, разминая затёкшие мышцы, бездумно глядя вверх, где безупречную бирюзу неба подминало под себя расплавленное золото — того же удивительного оттенка, что и глаза мужчины. Несмотря на неудобство, он любил спать здесь, под открытым небом, где на него не давила многотонная претенциозная безвкусица Опера Популер.       А ещё здесь ему снились настоящие сны. Не сумятица из серых силуэтов, из которой выстреливали острые жала плетей и грязные ругательства, но настоящие красочные представления. Сегодня ему снилась Кристина, так что утро можно было назвать удачным.       Поправив маску, мужчина сел, подтянув колени к груди и оперев на них подбородок. Восход всегда ассоциировался у него с музыкой: вот и теперь он услышал пронзительную песнь скрипки и ритмичный грохот барабанов. Ещё несколько минут — и воздух наполнится обычным шумом просыпающегося города, который ему не удастся послушать из опасения, что вездесущие рабочие будут тереться у самой двери на крышу, не дав ему незамеченным спуститься обратно, в душный сумрак подземелий.       Ярко-жёлтые глаза мужчины сузились, когда он увидел подъезжающую к театру карету. Лефевр. Пунктуален, как и всегда. Плотнее закутавшись в плащ, Призрак встал и легко спрыгнул с остывшего за ночь медного листа. Оглядев пустую крышу, он по привычке потёр копыто одного из бронзовых коней, отполированное множеством суеверных рук, и канул в темноту чердачного окна.       Сегодня был особенный день — день, когда в Опера Популер наконец-то останется лишь один альфа.

* * * * *

      Карлотта Гуидичелли любила нежиться в постели.       Сегодня её, как и всегда в последние лет восемь, разбудил жалобный стон. Сев на кровати и сдёрнув с лица розовую шёлковую маску для сна, Карлотта пихнула в необъятный бок сопящего рядом мужчину.       — Убальдо, прекрати, — прошипела она.       Тот отреагировал тем, что повернулся на другой бок и продолжил нахрапывать. Карлотта вздохнула: это был её крест.       Когда они только начинали свою карьеру в тёплой солнечной Италии, Убальдо Пьянджи был совсем другим. Стройный улыбчивый омега с завораживающе-синими глазами, он покорял всех женщин, независимо от возраста. Его голосу, молодости и красоте с одинаковой страстью аплодировали и совсем юные провинциалки, у которых за душой не было ничего, кроме невинности и крепкого здоровья, и искушённые аристократки, щеголявшие массивными, украшенными гербами кольцами на костлявых морщинистых пальцах.       Но Карлотта твёрдо знала, что Убальдо принадлежит ей — со всем своим обаянием и красотой. Они вместе выкарабкались с самого дна жизни, они знали друг о друге такое, за что любой охочий до сенсаций репортёр с лёгкостью продал бы душу. И им было чертовски удобно вместе: общее дело, любовь к деньгам и никакого риска нежелательных отпрысков. Должно быть, господь просто закрутился в делах, когда забыл признать богоугодным союз женщины и омеги.       Идиллия продолжалась до тех пор, пока на голубоглазого красавчика с ангельским голосом не положил глаз герцог Мартиньяни, чья дурная репутация бежала впереди него. Но, увы, Убальдо не было до репутации никакого дела — он впервые в жизни умудрился влюбиться. В принципе, Карлотта даже где-то его понимала: герцог был привлекателен и порочен. Или, скорее, привлекателен своей порочностью. И всё это не коснулось бы её, если бы проклятый Мартиньяни не оказался столь плодовит. Когда Убальдо явился к ней ночью, бледный и дрожащий, с известием о том, что в его чреве, кажется, возник плод, Карлотта не поверила ушам.       — Как можно быть настолько беспечным?! — визжала она, круша фарфоровых пастушек на каминной полке.       Убальдо стоял и сопел, терпеливо пережидая бурю. А когда женщина немного успокоилась, жалобно прошептал:       — Но ты же примешь его? Я смогу содержать вас обоих… И Паоло обещал помочь.       Карлотта взвилась пуще прежнего. Чтобы она зарубила карьеру из-за того, что кто-то не в силах уследить за собственной задницей?!       — Я не собираюсь портить голос, — заявила она. — Ищи себе другую бабу.       — Мне нужна только ты… — попробовал заикнуться Убальдо.       Но она выставила его вон.       Сейчас она бы сделала всё по-другому. Она бы нашла здоровую женщину, согласную за деньги выносить этот нежеланный плод. Она бы отдала половину состояния, чтобы всё оставалось по-прежнему. Но тогда Карлотта была зла. Она ещё не понимала, что имя её гневу — ревность. И лишь когда Убальдо пропал, её гнев утих, сменившись тревогой и навеки поселившейся в сердце болью.       Он едва не умер тогда, не найдя в себе силы связаться с другой. Время было упущено, плод успел закрепиться, и только мастерство старенького врача спасло Убальдо. Он потерял много крови и навсегда лишился возможности к зачатию — но он остался жив.       Убальдо так и не узнал, сколько слёз пролила Карлотта, баюкая в руках его голову, пока доктор суетился между его ног, сердито гоняя свою помощницу.       — Жить будет, — проскрипел врач, считая пульс, когда всё закончилось. — Но мне пришлось удалить детское место.       — Спасибо вам, — сквозь слёзы шептала Карлотта, понимая, что за этот великий дар ей не расплатиться.       — Ничего… — врач нахлобучил мятую шляпу, кивнул помощнице, подхватившей его саквояж, и направился к двери. — Пусть ест поменьше — и всё будет в порядке.       Вышел страшный скандал.       Едва очнувшись, Убальдо вызвал на бой герцога, и дело удалось замять с большим трудом. В конце концов, кто он был против одного из древнейших итальянских семейств? Им предложили деньги. С единственным условием — они навсегда покинут страну.       К счастью, талант творческого тандема Гуидичелли-Пьянджи был знаменит далеко за пределами легендарной Ла Скала.       — Надеюсь, ты довольна, — рычал на Карлотту Убальдо, узнав о постигшем его несчастии.       Разумеется, он не соблюдал рекомендации доктора: разбитое сердце и чужое предательство сделали своё чёрное дело — Убальдо стал стремительно полнеть.       И самое ужасное в этом было то, что Карлотта не чувствовала себя виноватой. Преданной — да. Грязной — да. Но она всё равно не нашла в себе силы расстаться с тем, кто знал её настоящей.       Постепенно Убальдо привык к тому, что на новом месте звездой сцены стала его подруга. Привык к её испортившемуся характеру. Привык к тому, что она неделями не допускала его до своего тела, предпочитая местных поклонников.       И всё-таки они были вместе.       Карлотта потянулась к болтавшемуся рядом с кроватью шнуру и дернула. Где-то в глубине дома, привлекая внимание горничной, звякнул колокольчик. Спустя десять минут на пороге спальни возникла прислуга, держа перед собой поднос с завтраком.       — И где тебя носило? — прошипела Карлотта, вставая и запахивая на груди халат в восточном стиле, изукрашенный павлинами.       — Доброе утро, синьора, — мягко ответила горничная.       Начинался очередной день на чужбине.

* * * * *

      Антуанетта Жири по привычке проснулась рано. В выделенных ей апартаментах было холодно — Лефевр экономил на отоплении, — но женщина любила эту свежую утреннюю прохладу. В конце концов, театр был её домом, единственным после смерти любимого мужа. Антуанетта быстро закончила туалет и оделась. Последний штрих — закрутить длинную косу в тяжёлый пучок, взять трость и отправиться в комнаты балерин.       Она застыла на несколько минут между кроватями, на которых спали её родная и приёмная дочери. Каждый день мадам Жири молилась Всевышнему, чтобы Мег и Кристина смогли вырваться из этого круга, чтобы не стали такими же, как остальные танцовщицы — развратными девками, только и мечтающими о том, чтобы какой-нибудь несчастный омега скинул им своё дитя и обеспечил их до конца жизни.       Только всё это сказки, и у бедняков не бывает крёстных фей.       Покосившись на закутавшуюся в одеяло Кристину, Антуанетта вздохнула. Фей не бывает, но Ангел Музыки к некоторым приходит. Она надеялась, что Эрик знает, что делает. А уж о Мег она и сама позаботится. Она набрала в лёгкие побольше воздуха и сурово сдвинула брови на переносице. Пора было приниматься за работу.       — Подъём! — рявкнула мадам Жири.       Над кроватями поднялись встрёпанные головы.       Жизнь в театре шла своим чередом.

* * * * *

      День в Опере начался и покатился по заезженной колее. Скучную до зевоты рутину на некоторое время разбавил приезд синьоры Гуидичелли, которая внесла необходимую толику сумятицы, но даже её деятельная натура не могла противостоять устоявшемуся распорядку. Месье Рейе — пожилой суетливый омега — занял своё место за дирижерским пультом, взмахнул палочкой, знаменуя начало генеральной репетиции…       В самом разгаре за кулисами началась какая-то возня, и Призрак свесился через перила, силясь разглядеть со своего излюбленного наблюдательного поста, что там происходит. На его памяти среди оперного люда находилось исчезающе мало наглецов, осмеливавшихся прервать это почти священное действо. Да ещё в день премьеры.       Предчувствие его не обмануло: Лефевр, который с самого утра скрывался в своём кабинете, вылетел на сцену и бесцеремонным взмахом руки остановил Рейе. Впрочем, повод и впрямь был весомым: новые директора. Призрак всмотрелся в их лица повнимательнее, скривившись от знакомого желтоватого блеска в глазах высокого субъекта. Опять альфа, и наверняка опять будет путаться под ногами. Обнадёживало лишь то, что мужчина был стар и явно давно в союзе со вторым будущим директором. От таких не приходится ждать потрясений. Призрак почти успокоился — конечно, он понимал, что театр не может остаться без хозяина, а пожилая супружеская пара устраивала его куда больше, чем одинокий альфа, преисполненный глупых и бессмысленных амбиций, которые никак не вязались с его полной несостоятельностью как человека искусства и отсутствием чутья на таланты. Возможно, новички — судя по представлению, полные профаны в деле управления театром — и станут новой головной болью, но Эрик не видел в них серьёзных соперников.       Однако затем дело пошло хуже. Следом за стариками на сцену выскочил белобрысый юнец. Призрак спустился пониже, чтобы лучше видеть, и досадливо хлопнул затянутыми в перчатки ладонями по перилам мостков: яркий, почти оранжевый цвет глаз нового покровителя Оперы не оставлял простора для сомнений: перед ним был молодой и сильный альфа. И это уже могло означать грядущие трудности.       Эрик покосился на сгрудившихся в углу балерин, с неудовольствием отмечая оживлённое выражение лица Кристины. Похоже, этот виконт успел своим кратким пребыванием вызвать смятение в неокрепших душах. Но даже сам дьявол, явись он посреди репетиции во плоти, не смог бы отвратить Призрака от намеченного плана. И потому заранее присмотренный задник полетел вниз, рождая в сердцах членов труппы мистический ужас перед всемогущим оперным привидением.       Злорадно ухмыляясь, Эрик ретировался обратно — под самый купол, с высоты наблюдая за суетой внизу. Он не отрицал в Карлотте проблеска таланта, но сегодня ей не суждено было блистать на сцене.       Сегодняшний вечер станет триумфом Кристины Даае.

* * * * *

      С комфортом обосновавшись в ложе, Ришар Фирмен пригубил шампанское, не забыв при этом по-хозяйски положить руку на бедро Жиля.       — Ну что, присмотрел себе красотку? — усмехнулся он. Пристрастие мужа к молоденьким девушкам, пожалуй, забавляло его.       Жиль неопределенно взмахнул рукой:       — Тут целый цветник, ей-богу. У меня глаза разбегаются.       Ришар всем видом изобразил понимание. Он, в отличие от Жиля, не слишком-то жаловал всё это обилие плоти: из них двоих именно он любил их покойную жену Мадлен — и именно он когда-то ввёл её в их дом. Но если Жилю нравится развлекаться, то пускай. В конце концов, ему это ничем не грозит.       — Знаешь, я вдруг подумал, что ты согласился на всю эту авантюру с приобретением театра, только чтобы я не заглядывался на женщин со стороны, — доверительно сообщил ему Жиль, наклонившись совсем близко к уху и одновременно вынимая из руки недопитый бокал.       — Не исключено, — хмыкнул Ришар, с легкостью расставаясь с выпивкой. Он вообще предпочитал всем напиткам коньяк. — Если уж я тебя не устраиваю.       — Устраиваешь! — шёпотом воскликнул Жиль. — Но я ничего не могу с собой поделать — при виде этих прекрасных форм просто теряю волю. — И он со значением кивнул головой в сторону сцены, на которой танцевали полуобнаженные девушки в костюмах рабынь.       — Не горячись, выпей вот шампанского, — Ришар придвинул к мужу столик, на котором красовалось ведёрко с бутылью. — Подберём себе красоток и с размахом отметим удачную премьеру.       — Точно. — Жиль наполнил второй бокал, протянул мужу и со звоном чокнулся с ним. — Нам невероятно повезло, что эта Даае умеет не только ноги задирать.       — Как двусмысленно это сейчас прозвучало… — протянул Ришар и сжал руку на его бедре. — Но не забывай, что виконта привёл я.       — А ты напомни, — Жиль явно его поддразнивал.       — Обязательно, — пообещал Ришар и, откинувшись на спинку кресла, постарался отрешиться от фантазий о предстоящей ночи, сосредоточившись на представлении.

* * * * *

      Рауль пристально вглядывался в лицо стоявшей на сцене девушки. Он мог поклясться, что уже видел её где-то. Память услужливо подбрасывала смутные образы из детства: он с родителями отдыхает на море; по соседству живёт чудаковатый скрипач с маленькой дочкой; вода обжигающе холодная, он промок насквозь, но в тёмных глазах светится обожание, и это искупает всё.       А потом, когда он переоделся и снова вышел вечером на прогулку, эта девочка сказала, что он настоящий рыцарь. И подарила ему первый поцелуй. Дело происходило на пыльном чердаке, «рыцарь» отчаянно чихал и украдкой вытирал сопливый нос, а прекрасная дама щеголяла заплаткой на стареньком платьице, но в тот момент Рауль со всей ясностью осознал, что эта девочка, Кристина, однажды будет принадлежать ему. Много позже отец объяснил ему, что подобные мысли вполне нормальны для альфы, которому должен принадлежать весь мир…       А тогда они самозабвенно целовались, а потом Кристина отстранилась и удивлённо ахнула:       — У тебя глаза жёлтые. Совсем как у папы.       Рауль сперва не поверил ей, но, разглядывая свое отражение в дешёвеньком карманном зеркальце, которое протянула ему Кристина, постепенно осознал: именно он, а не Филипп станет главой семьи.       Потому что именно он — альфа.       Едва дождавшись конца арии, Рауль сбежал из ложи. Он хотел перехватить Кристину возле гримёрной, хотел снова заявить на неё свои права — потому что до сих пор ни одна женщина не показалась ему достойной носить фамилию де Шаньи. Кроме этой темноглазой красавицы. И плевать, что у неё за спиной не стоит добрый десяток именитых родственников, лично знавших Вильгельма Завоевателя. Зато Рауль был уверен — семейный алтарь покажет, что именно Кристина лучше всего подходит на роль матери его отпрысков. Дело за малым — найти подходящего омегу.

* * * * *

      Мег Жири целеустремленно продиралась сквозь толпу, заполонившую коридоры. Она не обращала внимания на полупьяный смех хористок и умело избегала цепких пальцев мужчин, которые, как пчёлы на мёд, слетелись за доступными удовольствиями. Она направлялась прямиком в крошечную часовню, где наверняка скрылась Кристина.       Та и в самом деле обнаружилась в маленькой комнатке: стояла на коленях на холодном каменном полу в своем сценическом костюме, нимало не беспокоясь о сохранности белоснежных юбок.       — Смотри, что мне подарили! — бесцеремонно воскликнула Мег, прерывая безмолвную молитву. Она показала Кристине роскошный букет, из которого торчала визитная карточка.       — Ого! Мег, у тебя появился поклонник? — оживилась Кристина, вставая, чтобы рассмотреть букет поближе.       — Пока не знаю… — смутилась Мег. Она достала карточку, пробежалась по ней глазами и протянула подруге: — слышала про такого?       На визитке — роскошной, с золотым тиснением — стояло лишь имя: барон Кастелло-Барбезак и адрес.       Кристина покачала головой:       — Первый раз вижу. И как он выглядит?       — Я тоже не знаю, — пожала плечами Мег, — букет передал слуга, — пояснила она в ответ на недоумённый взгляд. — Только маме не говори.       — Конечно, — Кристина заговорщицки кивнула. Мадам Жири наверняка бы выкинула цветы и разорвала карточку, узнай она, что её дочь обихаживает какой-то поклонник. Хотя сама Кристина не видела в этом ничего предосудительного. Подумаешь, букет подарили! Они же актрисы, в конце концов, у них и должны быть поклонники.       — Кстати, мама тебя искала, — внезапно вспомнила Мег. — Говорит, гримёрную просто завалили букетами. Поздравляю, Крис, теперь ты тоже звезда. Может, Карлотта, наконец, перестанет опаздывать на репетиции и строить из себя богиню, раз в театре новая прима.       — Ты мне льстишь, — улыбнулась Кристина. — Но если я и правда потесню её на пьедестале, обещаю не орать на хор и костюмеров.       — Знаешь, это самое лучшее обещание, что они могли бы услышать, — заверила её Мег. — Если бы всё зависело от них, этой выскочки бы и духу тут не было.       Девушки дружно рассмеялись и вышли из часовни.