Равносторонний треугольник

      Упрямый солнечный луч, долго тыкавшийся в плотные занавеси, сумел пробраться внутрь — и разбудил одного из спящих на кровати людей.       Мужчина поморщился, приоткрыл один глаз и повернулся на другой бок, надеясь продолжить прерванный сон, — и оказался лицом к лицу со своей молодой женой. Та спала, трогательно положив ладони под щёку, и в полумраке комнаты казалась ангелом, сошедшим с полотен Рафаэля. Чуть дальше лежал на спине его муж: сбросив на сторону одеяло и привольно раскинув руки и ноги.       Это зрелище заставило мужчину вспомнить о прошедшей ночи, и он почувствовал, как по телу прокатилась волна жара.       Они едва сумели дождаться окончания праздничного ужина. Им не нужна была вся эта внешняя мишура, чтобы знать, что отныне всё будет по-другому.       Поднявшись наверх, в полумрак спальни, где он сразу почувствовал себя спокойнее, они торопливо разделись — не стесняясь друг друга, как не стесняется человек себя самого, — и легли на приготовленную для молодоженов кровать.       Первые несмелые ещё ласки, нежные поцелуи очень скоро обрели тяжесть, присущую страсти.       Мужчина смотрел, как его муж и жена сплетаются в объятиях, как она раскрывается — такая манящая, близкая и одновременно далёкая, как звезда, и в нем бушевал огонь, пугая силой и завораживая. Она повернула голову, протянула руку, приглашая его присоединиться, разделить с ними эту первую близость, а он не мог отвести взгляд от накрывшего её молодого, мускулистого и упругого юношеского тела. Он даже не сразу понял, что произошло, когда юноша приподнялся, выскальзывая из разгорячённой женщины, и коснулся его.       Влажные, чуть дрожащие, припухшие от поцелуев губы поймали его вздох, выпили его без остатка, будто стремясь насытиться на всю жизнь. Мужчина помнил их совсем другими — надменными, кривившимися в высокомерной усмешке, недобрыми… а теперь они принадлежали ему, такие жадные и торопливые.       Под тягучими медленными ласками его тело окутало хмарью и ленивой истомой. Раскинувшись на сбившихся простынях, он позволял делать с собой всё то, что прежде и не представлял себе, никогда не примерял на себя.       Когда юноша перевернул его на живот, как безвольную куклу, мужчину вдруг скрутило агонией страха, причудливо смешанного с каким-то первобытным желанием, накрыло странным ощущением пустоты… Подрагивающие руки огладили спину, успокаивая и расслабляя, задержались на ягодицах, очерчивая круги большими пальцами, затем судорожно сжались. Женщина, будто забирая его страх, приникла к его губам — и одновременно он почувствовал, как всё те же дрожащие от нетерпения пальцы проникли в его запретное отверстие.       Было немного непривычно, но совсем не больно, и кожу защекотали тонкие струйки сочащейся из отверстия влаги. Он поймал себя на том, что жаждет принять в себя юношу, что это будет правильно. В паху пульсировало, он невольно приподнял бёдра, будто приглашая. Пальцы выскользнули из него.       Небольшое давление — и мужчина задохнулся от нахлынувших ощущений. Навалилась дикая слабость, разум помутился; с каждым входящим в него миллиметром что-то в теле конвульсивно сжималось, сворачивалось спиралью в животе и вырывалось короткими резкими выдохами.       Он прогнулся, подчиняясь чужому ритму, вбирая в себя чужой орган, но не выдержал долго этой истязающей размеренности и резко качнулся назад, и ещё раз, ускоряя движение…       Его касались нежные женские руки, лаская, обнимая, и это было почти больно, и сердце готово было выскочить из груди.       А потом откуда-то поднялось огромное неведомое чувство, ударило под рёбра, прервало дыхание на вдохе, отразилось спазмом внизу живота, где разбухало, давило, распирало изнутри. Юноша захрипел и навалился на него.       Мужчина умирал… Он растворялся в прижавшей его горячей тяжести плоти. В ушах неумолчно бухала кровь. Из самых потаённых уголков сознания вкрадчиво, исподволь нарастал гул пьянящего опустошения.       И когда тяжесть исчезла, ему показалось, что он лишился части себя самого, что перестал быть целым. Пустота стала сосущей, невыносимой…       А потом под ним оказалось податливое женское тело.       Послушные тёплые губы снова вобрали в себя его страх перед одиночеством. «Ты никогда больше не будешь один», уверяли они. И он верил. Он жадно впивался пальцами в хрупкие плечи, терзал острые соски, пытался — и никак не мог насытить свою жажду.       Только что он брал, принимал в себя чужую страсть. А теперь отдавал её с той же силой, всю, без остатка.       Всё его существо сосредоточилось в болезненно пульсирующей твёрдости члена, которым он, сгорая от нетерпения, вжимался между бёдер женщины. Не в силах терпеть, он толкнулся вперёд и услышал рваный всхлип, когда, наконец, вошёл в её лоно.       Она ждала его и мгновенно обволокла, обхватила, стиснула… Великое таинство зарождения жизни, когда слившиеся внутри него воедино «я» перетекают сквозь него в готовое принять их чрево. Он — связующее звено, проводник жизни, которая возникает от соединения плодородного семени, а она станет той, что вырастит этот плод.       Мгновенная ослепляющая вспышка боли, и он будто со стороны услышал свой крик, мешающийся с удовлетворённым стоном женщины, утонул в судорожных объятиях и рассыпался тысячью звёзд, отпечатавшихся под веками.       Последнее, что пронеслось в ставшей невыносимо тяжёлой голове и вырвалось из пересохших губ тихим шёпотом, было:       — Кристина.       И, кажется, кто-то сбоку откликнулся эхом:       — Кристина…

* * * * *

      Вновь повернувшись на спину, Эрик заложил руки за голову, глядя перед собой невидящими глазами.       Он всё ещё не мог поверить в то, что произошло.       Что это произошло с ним.       Как так получилось, что он всю жизнь ошибался на свой счёт?       И эта ошибка едва не стоила жизни всем троим. Троим — это ему, Кристине и… будущему графу де Шаньи.       А ведь в тот момент смерть казалась такой желанной… И гневные слова Кристины хлестали его подобно плети старого цыгана, заставляя кровоточить застарелые раны. Она назвала его чудовищем — не за лицо, нет. За то, что он натворил, кем стал в своем отчаянии и безумии. Появление виконта он тогда воспринял как благословение свыше, как дар божий. Наконец-то появился тот, на ком без боязни можно сорвать свой гнев и иссушающее чувство вины.       Вот только виконт не выглядел напуганным или взбешённым. Казалось, он сам подставлялся под опутавшую его верёвку, под затянувшуюся на шее петлю. И когда Кристина, плача, смотрела на него, Эрик даже спиной почувствовал, что де Шаньи подаёт ей какой-то знак. И старался отогнать мысли о том, как отреагировало его тело, когда он впечатал виконта в решетку. Он не должен был этого испытывать, это было противоестественно.       А потом все мысли испарились — потому что Кристина сама подошла к нему и поцеловала.       Будто он был обыкновенным мужчиной, которого можно вот так запросто целовать. И ей не было противно.       Кристина смотрела на него и улыбалась, и эта улыбка рвала на части его бедное сердце. Эрик осознавал, что она любит другого и этим поцелуем покупает его свободу, но это было её подвигом вовсе не потому, что ей пришлось коснуться чудовища, а потому, что ей пришлось целовать нелюбимого.       Или нет?       Эрик отпустил их — и забился в свою нору, уже не надеясь зализать раны. Такие глубокие, такие болезненные. Он не хотел жить. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. И от крайнего шага его останавливало лишь их присутствие. Пусть они уйдут, пусть виконт по праву победителя забирает свой приз — и тогда Эрик в тишине и одиночестве прервет свою никчемную жизнь. Чтобы ему наконец-то стало всё равно.       Присутствие Кристины он ощутил сразу — будто его ударило. Она стояла около стены — бедная девочка, что ей пришлось вытерпеть… из-за него. Она подошла к нему и отдала злополучное кольцо — символ её помолвки с де Шаньи.       — Я люблю тебя, — прошептал Эрик, уже ни на что не рассчитывая.       Кристина улыбнулась — и осталась стоять, будто ожидая чего-то.       — Ты не уходишь? — слабо удивился Эрик, и в груди безумным вихрем поднялась надежда.       Кристина покачала головой, не двигаясь с места.       — Тогда уходи! — он сорвался на крик.       — Как тебя зовут? — вдруг спросила она.       Эрик хрипло рассмеялся:       — А разве это имеет значение?       — Как тебя зовут? — повторила Кристина.       — Эрик, — глухо ответил он наконец.       — Ты пойдёшь со мной, Эрик?       Он помотал головой: ему показалось, что он не расслышал её слова. Или не так понял.       — Что?       Кристина взяла его за руку и потянула на себя, вынуждая встать. Они оказались совсем близко, слишком близко, и её запах, её кожа сводили с ума, но он сжал кулак так, что острые грани кольца впились в ладонь, и остался стоять неподвижно, страшась сам не понимая чего. Кристина запрокинула голову, заглянув ему в глаза:       — Эрик, ты хочешь стать нашим мужем?       Небо и земля несколько раз поменялись местами. Эрику показалось, что кто-то из них спятил. Возможно, оба.       — Ты смеёшься надо мной? — грозно рыкнул он, не спеша, однако, отнимать у Кристины свою руку. — Альфы не могут вступать в брак между собой, по вашим христианским законам это грех. И чтобы я… прекрати! — не выдержал он. — Я отпустил вас, почему вы продолжаете издеваться? Да, я сделал вам много зла, но зачем… так?       Слёзы, которые он так и не смог сегодня удержать, вновь заструились по его щекам.       Но Кристина только улыбнулась, точно и не слышала его рыка.       — Ты не альфа, — сказала она, — и никогда им не был. Погоди, — остановила она Эрика, уже открывшего рот, чтобы разразиться язвительной тирадой. — Я сама в этом мало что понимаю, но Рауль тебе всё объяснит. Так ты пойдёшь?       И Эрик вдруг осознал — со всей ясностью, — что это его последний шанс. Шанс видеть Кристину, слышать её голос — ещё хоть немного, несколько минут. Что откажись он — и всё кончится, совсем кончится, придавив его грузом горя. Поэтому он покорно кивнул и позволил вывести себя из пещеры, служившей ему убежищем.       Виконт поджидал их на причале, возле уже подготовленной лодки. При виде Эрика он вздохнул, будто предвидя сложный разговор.       Эрик остановился, не дойдя до него нескольких шагов, и невольно сжал ладонь Кристины. Её присутствие придавало сил. Он ждал, что скажет ему де Шаньи.       — Послушай… — начал тот и запнулся, явно подбирая слова. — Я знаю, что это прозвучит бредом, но у меня есть одно предположение. Понятия не имею, почему у тебя жёлтые глаза, но… Я думаю, ты — омега.       — Ты прав, это бред, — Эрик постарался выразить всё своё презрение.       Виконт вздохнул:       — Выслушай до конца. Возможно, я ошибаюсь. Но я постоянно чувствовал твоё присутствие, я точно знаю, что ты был рядом, когда я разговаривал в гримёрной с Кристиной, когда мы с ней были на крыше и когда я сидел у мадам Жири, — скороговоркой выпалил де Шаньи, точно опасался, что его перебьют. Но Эрик слушал очень внимательно. — У альф так не бывает. Мы не можем ощущать друг друга. И когда мы с тобой дрались на кладбище, я по-настоящему хотел тебя убить. Подозреваю, ты испытывал то же самое. — Эрик молча кивнул, соглашаясь. Виконт снова умолк и переступил с ноги на ногу.       — Это всё? — устало спросил Эрик, готовясь отпустить Кристину, чтобы они уже уплыли и перестали терзать его. — Вам пора. Поспешите, сюда уже идут, слышите?       Где-то в отдалении и в самом деле раздавался шум множества голосов. Его убежище перестало быть тайным.       — Да, это всё звучит не очень убедительно, но мы можем проверить мои слова прямо сейчас. — Глаза виконта возбуждённо блестели. — Если мы оба альфы, наша кровь, слившись, мгновенно почернеет и свернётся. Но если один из нас омега…       — Тогда кровь не поменяет цвет, — закончил за него Эрик. — Но я не понимаю, почему. Почему именно ты? И зачем тебе это? Я же тебя ненавижу.       Рауль выразительно пожал плечами:       — Ну и что? Я тоже тебя ненавижу, и это совершенно нормально, пока не проведён обряд. И потом… я видел вас с Кристиной на сцене — это не было игрой, то, что между вами происходило. Вас тянет друг к другу. И если мы сейчас уйдём, она, возможно, будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. А я слишком люблю её, чтобы не попробовать.       Эрик поколебался — и вытянул из-за пояса кинжал. Быстро, чтобы не передумать, он полоснул себе по ладони и передал кинжал виконту. Тот повторил процедуру. Помедлив, они протянули друг другу руки в гротескном подобии рукопожатия.       Их кровь, смешавшись, закапала на шершавые доски причала…       Да так и осталась там, отливая в свете многочисленных свечей багровым.       — Не почернела, — тихо проговорила Кристина.       — И не свернулась, — удивлённо заметил виконт.       Эрик пошатнулся и едва не упал, но рука де Шаньи продолжала его удерживать.       — Ты пойдёшь с нами? — в третий раз спросила Кристина. — Ты станешь нашим мужем?       Вместо ответа Эрик шагнул в лодку. Потрясение было слишком велико. А ещё он всерьёз опасался, что всё это — лишь безумный сон, который только и мог привидеться сошедшему с ума от одиночества чудовищу.

* * * * *

      Кристина была восхитительна в свадебном платье.       Жаль, что кроме них, свидетелей и священника никто этого не видел. Обряд был скромным.       — Обнажите запястья, — торжественно произнёс святой отец.       Эрик расстегнул запонки и закатал рукава рубашки. Ему, в отличие от уже помолвленных Рауля — чёрт, ему до сих пор непривычно было называть так бывшего соперника, — и Кристины, нужно было открыть оба запястья.       Они в молчании встали вокруг чаши алтаря и вытянули над ней руки. Узкий клинок с рукоятью в форме креста нежно, почти невесомо прошёлся по обоим запястьям Эрика, по левому — Рауля и правому — Кристины. Они соединили порезы, и кровь полилась в чашу.       Обряд начался.       — Вы пришли сюда добровольно и желаете заключить супружеский союз? — спросил священник, внимательно следя за тем, как кровь растекается по дну чаши.       — Да, — одновременно ответили ему Рауль и Кристина.       — Да, — с опозданием произнёс Эрик, и все головы повернулись к нему, рождая в груди знакомый страх и желание прикрыть лицо. Но он сдержался, чтобы не нарушить ритуал.       — Готовы ли вы любить и уважать друг друга всю жизнь? — задал священник второй вопрос.       — Да, — на сей раз они ответили одновременно.       Хотя Эрик и не представлял себе, как он может полюбить виконта… Рауля, при одном взгляде на которого его начинало колотить от ненависти.       — Готовы ли вы с любовью принять от Бога детей и воспитывать их согласно учению Христа и церкви?       Эрик вздрогнул и посмотрел на Кристину. Ему никогда не приходило в голову, что у них могут быть дети. А если они окажутся похожи на него? Как он может обречь свою любимую на такие страдания? Как он может допустить, чтобы страдало невинное существо, которое они выпустят в мир? Эрику нестерпимо захотелось развернуться и сбежать. Лишь мысль о том, что — пусть таким странным, почти извращённым образом — он будет с Кристиной, заставила его остаться на месте.       — Да, — повторил он за остальными.       Они развели руки, и служки тут же зажали порезы специально подготовленными кусками белёного холста. Окровавленные тряпки сложили в ящичек и унесли. Священник, не отрываясь, смотрел в чашу, и Эрик тоже опустил взгляд.       Кровь, начавшая было темнеть на воздухе, смешавшись, внезапно посветлела — и налилась ярким алым цветом, лаково блестя в сиянии пробивающихся сквозь стрельчатые окна солнечных лучей.       Священник улыбнулся:       — Поздравляю. Богу угоден ваш союз. Скрепите клятвы поцелуем.       Кристина, не скрывая радости, повернулась к Эрику, и он третий раз в жизни ощутил прикосновение её нежных губ. Но сейчас всё было как-то не так. В ту ночь в его душе не было ничего, кроме безысходного отчаяния, а этот поцелуй наполняло волшебство. Тело Эрика невольно отозвалось на ласку, требуя, умоляя о продолжении…       Но Кристина отстранилась и с такой же радостью подставила губы Раулю. Эрик заскрипел зубами, глаза застлала мутная пелена…       — Эй, — позвал его кто-то.       Эрик очнулся и увидел виконта прямо перед собой.       — Теперь наша очередь, — сказал тот.       Конечно, Эрик знал, что это случится, что это часть обряда… но, честно говоря, он даже не верил, что обряд пройдёт успешно. Что его не выгонят прочь, поняв, наконец, свою ошибку. Но теперь это надо было сделать. Не желая проявлять инициативу, он зажмурился.       Поцелуй взорвался под закрытыми веками подобно тысячам фейерверков, будоража кровь и заставляя упасть в какую-то неведомую бездну.       — Вот и всё, — будто в отдалении сказал Кристина, и Эрик открыл глаза.       Это было странно.       Он ощущал их обоих как часть себя. Удивительным образом его любовь к Кристине распалась на две половинки, и теперь он всматривался в ставшее внезапно самым дорогим лицо, с которого на него смотрели смеющиеся медные глаза, в которых плескалось отражение такой же любви и нежности.       Он читал об этом в книгах, но никогда не примерял на себя. Ему казалось невозможным, что его полюбит хотя бы один человек. Что он полюбит кого-то, кроме Кристины. А теперь их было трое.       Как одно целое.       Наконец-то он понял смысл строки из древнего трактата.       «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой».

FIN