Равносторонний треугольник

      Сон не шёл к Кристине: она ворочалась с боку на бок, сбивая постель, но неугомонная память всё прокручивала и прокручивала перед глазами события этого вечера. Что-то виделось нечетко, но некоторые эпизоды казались яркими вспышками. И всё повторялись, повторялись…       Вот они смеются и танцуют с Раулем, и он нежно целует её, ласково убирает с её лица выбившуюся прядь, и ей так хорошо, так спокойно. Как будто нет никакой угрозы, и незримая чёрная тень не нависает над ними своими призрачными крыльями. Шампанское пузырилось в бокалах, пузырилось в горле Кристины, и эти покалывающие пузырьки будто наполняли её, делая лёгкой, подобно пёрышку.       И в самый разгар непринуждённого веселья, всеобщего праздника пришёл гость, которого никто не приглашал.       Призрак Оперы.       От одного его появления словно потускнели все люстры и канделябры, а огромный холл театра разом стал маленьким, низким и неуютным. Эта навалившаяся на плечи тяжесть заставила всех пригнуться, ссутулиться и замереть в суеверном ужасе перед негласным хозяином Опера Популер. Хотя он и не делал ничего особенного.       Он просто стоял на лестнице, резко выделяясь своим алым костюмом на фоне белого мрамора и позолоты.       Но гости притихли и заворожённо смотрели на него, не смея шевельнуться. Только Рауль ободряюще погладил Кристину по плечу и куда-то ушёл. В душе шевельнулась обида. Сбежал! Бросил её наедине со страхом… и сомнением. И странным тянущим чувством где-то в самой глубине отчаянно колотящегося сердца.       Призрак насмехался над ними, осыпал язвительными словами. Не забыл он и про Кристину, уколов её намеком на то, что она так быстро отреклась от своего бескорыстного учителя… и вдруг осёкся, разом растеряв весь свой апломб. Призрак смотрел на неё, тяжело дыша и сглатывая, и Кристина подумала, что он похож на впервые влюбившегося юнца. И ещё подумала, что, наверное, так оно и есть.       Но это была последняя её связная мысль.       Потому что потом она посмотрела ему в глаза. И в этом расплавленном золоте плескалась такая необъятная тоска, такая любовь… Призрак словно бросал вызов миру, заявляя во весь голос: смотрите, я тоже могу любить! Я имею право любить! И не смейте мне в нём отказывать.       Тянущее чувство в сердце стало невыносимым, точно нарыв, прорываясь сладкой болью…       Где-то в этот момент они оба забыли, как дышать.       Словно сомнамбула, Призрак шагнул к ней, и Кристина, точно под гипнозом, качнулась вперёд. Казалось, что меж их глазами натянулась прочнейшая в мире струна, которую невозможно разорвать людскими силами. Они шли навстречу друг другу в этом остановившемся времени, в растянувшемся до толщины волоса мгновении. И никто не смел остановить их, в изумлении наблюдая этот странный почти-ритуал.       Внезапно Призрак опустил взгляд и вздрогнул. Кристина тоже вздрогнула, стряхивая с себя наваждение. Она поняла, что он заметил кольцо, и, когда он покосился на её левую руку, ей показалось, что даже сквозь атлас перчатки Призрак видит белый шрам, знак помолвки. Кристина неосознанно прикрыла запястье. Шрам горел, будто Призрак обжёг его одним своим взглядом.       Призрак резко выбросил вперед руку, сорвал с Кристины цепочку с кольцом — и, кажется, ободрал при этом кожу на шее.       — Ты принадлежишь мне! — прорычал он и исчез в дыму и языках пламени, как и полагается потустороннему созданию.       Следом за ним бросился невесть откуда взявшийся Рауль — Кристина только успела мельком увидеть, что теперь на её женихе красуется перевязь со шпагой. Он что, бегал за оружием?       Кристина не находила себе места, опасаясь самого скверного исхода, но всё обошлось. Рауль вернулся через час, хмурый и неразговорчивый, и сказал, что этой ночью он собирается ночевать у неё под дверью, оберегая её сон.       А сна не было.       Потому что, закрывая глаза, Кристина видела не медный блеск глаз Рауля, а яркое золото. И ей казалось, что она предаёт саму себя. И кого-то из них.       А может, их всех.

* * * * *

      Из-за крохотного прозрачного оконца доносились приглушённые голоса. Не все слова можно было разобрать, но Эрик и без того знал, о чем говорят эти двое. Антуанетта, его верная Антуанетта, спасительница, рассказывала виконту историю о «ребёнке Дьявола».       Предавала Эрика.       Он уткнулся горячим лбом в спасительную прохладу стекла и зажмурился. Это было так унизительно, что его тайну раскрывают этому высокомерному юнцу. Но ещё унизительнее было стоять здесь, во тьме, и неосознанно вглядываться в лицо де Шаньи, ища там… сострадание? Знак того, что тот понял Эрика? Что хоть кому-то не всё равно?       Напрасно.       Как напрасно и напоминать себе всякий раз о милосердии Нетты, которое уже истрепалось, как старое одеяло, и в которое нельзя, как прежде, укутаться, как в броню, против внешнего мира. Которое уже нельзя, подобно штандарту, держать перед собой, как бы говоря: не все видят во мне зло. Потому что я не зло. Я такой же, как вы, из плоти и крови. И пусть плоть моя не столь совершенна, как ваша, но в груди моей бьётся такое же сердце, и я, как и вы, был рождён обыкновенной женщиной. Я не чудовище и не зверь, но я так привык, что меня им считают, что готов убить за косой взгляд.       Может быть, если бы Кристина была с ним, Эрик смог бы всё преодолеть. О да, он бы смог. Он бы даже вышел к миру с открытым лицом, потому что нет прочнее брони, чем любовь. И одно лишь осознание того, что тебя любят, что тебя любит та, которую сам ты боготворишь, способно примирить и с косыми взглядами, и с шёпотом за спиной. Потому что всё это уже не ударит, не ранит тебя.       Не дождавшись завершения разговора, Эрик ушёл. Сбежал в родное подземное логово.       Оказавшись среди знакомых стен, где он прятался, как улитка в раковине, Эрик быстро избавился от костюма и смыл грим. Маска в виде черепа весело скалилась на столике, плащ лужей крови растёкся на каменном полу…       Эрик встал — и как был, в одном белье, — подошёл к ростовому зеркалу, завешенному покрывалом. Это зеркало всегда было для него чем-то вроде исповедника: в него Эрик выкрикивал мольбы и угрозы, ему жаловался и рассказывал о своих надеждах. Вот и теперь он сдернул покрывало — и тут же привычно потянулся прикрыть рукой лицо. Но в последний момент передумал и принялся раздеваться догола. Закончив, Эрик вытянулся во весь рост, старательно удерживая руки по бокам и запрещая себе прикрываться.       Перед собой надо быть честным.       Эрик смотрел на себя бесстрастно и оценивающе. Пожалуй, если бы не лицо, его можно было бы счесть нормальным мужчиной. Высокий, мускулистый, но не пухлый, широкие плечи, узкие талия и бедра, длинные стройные ноги. Наверное, его фигуру можно назвать даже красивой — если верить трактатам по медицине и художественным романам. Да и по мужской части природа его не обделила. А золотые глаза альфы ещё прибавили бы веса у дам.       Если бы не его лицо.       Самое ужасное, что если взять небольшое зеркало и приложить к лицу так, чтобы оно закрывало левую его часть и отражало правую, в большом зеркале из двух половинок собиралось вполне обыкновенное лицо с прямым ровным носом, резко очерченными губами, гладким высоким лбом… Возможно, кое-кто счёл бы его приятным. Но действительность не была столь приятна.       Эрик вглядывался в переплетение неровностей, что заменяло ему левую сторону лица, заставлял себя смотреть — и не мог не сравнивать себя с красавчиком-виконтом.       Конечно, куда подземной твари тягаться с молодым аристократом…       Со стоном он поднял покрывало и снова занавесил зеркало.       Можно бороться с целым миром, можно даже попытаться победить. Но нельзя бороться с собой.       Вытянувшись на кровати, Эрик прикрыл глаза, и сразу же под веками возникла картинка: Кристина смотрела на него, смотрела без отвращения, и в её глазах читалось нечто странное. Сомнение, колебание… интерес.       Тело вновь зажило своей жизнью, но теперь руки потянулись вниз, туда, где при одном только воспоминании о влажных карих глазах разливалось вожделение.       Пальцы легко порхали по вздыбленному стволу, лаская его, пробегались по всей длине до основания и возвращаясь к обнажившейся головке.       Эрик давно уже не избегал этого считавшегося постыдным занятия — после того, как прочёл однажды статью, где увешанный регалиями профессор писал, что длительное воздержание для мужчины гораздо губительнее, нежели этот, столь малозначимый, грех. Вроде бы статью потом осудили, а профессора предали анафеме, но Эрик запомнил, и всякий раз, когда накатывало нестерпимое желание, говорил себе, что это — такая же забота о своем теле, как и обычные физические упражнения. И если его лицо внушает ужас и отвращение, то пусть хотя бы всё остальное будет нормальным.       Во рту пересохло, видимо оттого, что дышал с открытым ртом, перед глазами плыли картинки, которые услужливо подсовывало воображение: Кристина, лежащая под ним и покорно принимающая в себя, её обнажённое тело, молочно-белое и гладкое, нежная кожа… Эрик часто задышал и быстрее заработал рукой. Другая рука бессознательно комкала, скручивала простыню. По телу разбегались пульсирующие искры, казалось, что всё его естество сосредоточилось между ног, где рождалось нечто огромное, жаждущее выхода. И в последний миг, когда волна наслаждения чуть отступила, чтобы накрыть его с головой, Эрик увидел перед собой совсем другое лицо, не Кристину. Медные, почти уходящие в красное глаза заглянули в самую душу, хотя в жизни они никогда не стояли так близко, чтобы разглядеть друг друга. Ноздрей коснулся знакомый пряный запах.       Внутри что-то глухо застонало смутным неприятием происходящего, закричало, корчась в размытых водах ненависти. Но эти вопли потонули в мареве экстаза — дикого, ликующего, беснующегося пляской сладких судорог и настоящего крика.       Обессиленный, Эрик откинулся на подушки, смутно удивляясь, что простыня под ним кажется слишком влажной, но это сейчас волновало его меньше всего. Разум Эрика категорически отказывался признавать тот безумный факт, что он только что излил семя, видя перед собой лицо виконта де Шаньи.

* * * * *

      Перед глазами всё расплывалось, лишь выделяя тёмным зоны поражения. Рауль перекатился, избегая встречи со шпагой, и вскочил на ноги. Призрак был силён, очень силён. Но ему недоставало выучки и опыта. И Рауль перешёл в наступление. Выбив клинок из рук Призрака, он замахнулся…       Горячую голову остудил отчаянный возглас Кристины, и картинка вновь обрела чёткость. Рауль обнаружил себя возвышающимся над поверженным противником и упирающим лезвие шпаги ему в грудь. Если бы его спросили сейчас, почему ему недостаточно победы, почему ему так нужно уничтожить Призрака, — он бы не смог ответить.       Внезапно навалилось всё и сразу: холод пробирающегося под тонкую рубашку ветра, боль в раненом плече, плачущая где-то позади Кристина и дикая звериная ярость в устремлённых на него золотых глазах.       Отшвырнув подальше шпагу Призрака, Рауль вернул собственное оружие в ножны и забрался на лошадь, тихо проклиная про себя блажь невесты, отчего-то решившей тайно навестить могилу отца.       Это всё было так некстати, особенно в свете того, что им с Кристиной следовало бы искать омегу, а не объявлять войну безумцу, мечтающему их разлучить. Нахлёстывая лошадь, Рауль никак не мог отделаться от мысли, что это далеко не конец, и Призрак ещё найдёт способ отплатить за своё унижение.       Но почему сам Рауль, всегда считавший себя вполне уравновешенным человеком, вдруг воспылал первобытной яростью?       И отчего-то казалось, что ответ на этот вопрос его совсем не обрадует.       Потому что он догадывается, каков может быть ответ.

* * * * *

      Музыка исподволь вплывала в уши, задевая самые сокровенные струны.       Кристина была уверена, что каждая нота была написана специально для неё, с мыслями лишь о ней, — и её пугала звучащая в них страсть.       Босые ноги холодил дощатый пол сцены, сверху, из ложи, ободряюще улыбался Рауль, а она застыла соляным столбом, услышав звуки знакомого голоса. Кристине не было нужды оборачиваться, чтобы понять, кто сейчас вышел из-за кулис.       Её собственный Дон Жуан.       Её страх, её страсть, её слабость.       Тот, влечение к которому она скрывала даже от себя.       Кристина глубоко вздохнула и встала, как было положено по сюжету. Она медлила обернуться, но это всё же пришлось сделать — и на неё тут же обрушился переполненный вожделением взгляд. Она таяла под ним, как свечка, она ощущала себя Аминтой, попавшей в сети коварного соблазнителя.       Она забыла всех и вся, даже Рауля.       Девушка впервые почувствовала себя женщиной, осознала свою власть над мужчиной. Каждое прикосновение Призрака отпечатывалось на коже, как магическая печать, скрепляющая их странный союз. Его голос будил в Кристине смутные желания, которым не было сил противиться. И потому она смело отвечала на каждый жест, каждое слово…       Если бы Призрак… Дон Жуан захотел, она стала бы его прямо на сцене, под перекрестьем любопытных взглядов.       Если бы он захотел, она бы по своей воле ушла за ним во тьму.       Но потом наваждение сгинуло, и перед Кристиной опять возник не образ, но человек.       Их с Раулем враг.       Убийца.       Который признавался ей в любви и смотрел так, словно готов преподнести ей в качестве подарка собственное окровавленное сердце.       Или отправить в ад пару сотен живых душ.       Равновесие было нарушено, и Кристина, безмолвно взывая к богу, падала в бездну.       Она слишком хотела сказать «да».       И лишь поэтому ответила «нет».

* * * * *

      — Доктор, он будет жить?       Вопрос прозвучал как мольба, как воззвание к тому, в чьих руках сейчас сосредоточена сама судьба.       Карлотта сидела на краю кровати, где лежал навзничь Убальдо, и жадно ловила каждый его вдох.       Дышит — значит, живой.       Пожилой врач сунул в карман трубочку стетоскопа и извлёк из своего чемоданчика какие-то порошки.       — Лёгкие немного повредило дымом, и горло сильно пережали, но в целом… успокойтесь, мадам, ничего серьёзного не произошло.       Лишь оцепенение и ступор, в которые она впала, обнаружив Убальдо лежащим за кулисами с верёвкой на шее, не позволили Карлотте вцепиться в остатки седых волос, что курчавились на макушке врача. Как он может быть столь бессердечен? Ничего серьёзного… А если бы Убальдо задохнулся?       — Спасибо вам, — прошептала вместо этого она.       — Я оставляю вам лекарства: одно дадите через час, второе — завтра утром. Если будут осложнения, посылайте за мной. Я весь день буду дома.       Карлотта кивнула и, едва дождавшись, пока доктор покинет спальню, легла рядом с Убальдо. Она ласково гладила его по лицу и не могла себе представить, каково это было бы — жить без него? Без его молчаливой поддержки, без его бесконечного терпения и уверенного спокойствия. Без веры в её талант.       Отчего-то вдруг вспомнилось, как Убальдо заслонил её собой на маскараде…       Карлотта тихо всхлипнула и уткнулась лицом в подушку, давя рыдание.       — Не оставляй меня. Прошу, никогда не оставляй, — почти беззвучно попросила она. — Мы что-нибудь придумаем. Мы поедем к самому знаменитому светилу медицины и вылечим тебя. Только не бросай меня, я ведь не справлюсь одна…       — Справишься, — послышался тихий шёпот, больше похожий на дуновение ветра.       Карлотта приподнялась и увидела, что Убальдо очнулся. И смотрит на неё с такой пронзительной нежностью, что ей снова захотелось расплакаться.       — Не оставляй меня одну, — снова попросила она. — Я ведь люблю тебя, дурачок.       Убальдо слабо улыбнулся — и закашлялся.       Карлотта сразу же засуетилась, кликая прислугу и нежно, но настойчиво заставляя Убальдо принять лекарство.       А потом они всю ночь лежали, обнявшись. Ни один из них не спал.       — Куда поедем? — спросил Убальдо, целуя её в висок — будто само собой подразумевалось, что в Париже они не останутся.       Карлотта пожала плечами, хоть этого и не было видно в темноте.       — Может, в Америку? Я слышала, что в Нью-Йорке есть прекрасные театры.       В спальне воцарилась недолгая тишина.       — Согласен.       И тишина вновь стала мягкой и уютной.       Как когда-то.

* * * * *

      Ришар Фирмен разглядывал потрескивающие в камине дрова сквозь бокал с коньяком, словно пытался угадать в изломанных линиях собственное будущее. А оно было не самым радужным.       Театр сгорел, и расходы на его восстановление — да что там, на одну лишь консервацию разрушенного здания, — должны были полностью сожрать весь доход от завода по переработке металла.       — Не хандри, — сказал возникший на пороге кабинета Жиль. — Нечего жалеть о случившемся. Мы с тобой живы — и это главное.       — Но мы разорены, — слабым голосом возразил Ришар. — Прости меня.       — За что? — удивился Жиль, усаживаясь в соседнее кресло и небрежно плеская себе коньяку на донышко бокала.       — Ты отговаривал меня, а я воспользовался своим положением и всё-таки ввязался в эту авантюру.       Жиль откинулся на спинку и рассмеялся — звонким, молодым смехом, от которого у Ришара по спине побежали мурашки. Как в старые добрые времена.       — Не волнуйся, дорогой, я позаботился о нас, вложив часть денег в хорошие акции. Так что на данный момент у нас в активе, — Жиль выдержал короткую паузу, — около двух миллионов франков. Мы по-прежнему богаты.       Брови Ришара взлетели на лоб.       — Ты что, предвидел всё это?       — Конечно нет, — снова засмеялся Жиль. — Просто я давно тебя знаю и решил подстраховаться. Ты же всегда умудряешься найти заведомо провальный проект. Вспомни ту аферу с Суэцким каналом.       Ришар подхватил смех, чувствуя невероятное облегчение.       — Всё-таки мы с тобой — идеальная пара, — сказал он.       И они чокнулись бокалами.

* * * * *

      Тряска просто убивала её.       Мег Жири откинулась на жёсткие подушки, пытаясь расположиться поудобнее, но потерпела неудачу.       — Иди ко мне, — неуверенно предложил Робер, протягивая к ней руку.       Мег поколебалась — и придвинулась к нему, положив голову на подставленное плечо.       — Только не думай, что я тебя простила, — предупредила она.       — Не буду, — пообещал Робер.       Два месяца, прошедшие с памятного вечера на маскараде, пролетели как в тумане. За это время к Мег успел наведаться Тома, который то предлагал ей кучу денег, то угрожал расправой. Но она сидела и лишь безучастно смотрела на него. Так ничего и не добившись, Тома попросту сбежал.       Оставив Мег наедине с невесёлыми мыслями.       Сперва она отчаянно хотела вытравить плод, но испугалась боли. Позже пришло понимание, что беременность не удастся скрывать целую вечность, и рано или поздно мать обо всём узнает.       И тогда начнётся настоящий ад.       Мег даже думала покончить с собой: сначала стоя на крыше Опера Популер, куда она выскочила, чтобы глотнуть свежего воздуха — в душных коридорах, а особенно в гримёрной, с которой были связаны воспоминания о Робере, ей становилось дурно; потом во время пожара, когда она колебалась, стоя перед стеной пламени.       И тогда Робер, которого она ни разу не видела за все два месяца, как по волшебству оказался рядом и оттащил её.       — Не смей, — шипел он, судорожно стискивая её руку.       — Не смей мне указывать, — так же прошипела Мег, выдирая запястье.       — Магали, я люблю тебя, как ты не понимаешь? Этот ребёнок… да, признаю, я был слаб. Я должен был отказать Тома. Но это не отменяет того, что между нами было. И сейчас есть. Магали, я не прошу тебя остаться со мной. Но ты не справишься одна, поверь. Я предлагаю тебе простую сделку: ты уезжаешь в наше поместье, рожаешь ребёнка — и потом, если захочешь, можешь забыть обо всём. У тебя будут деньги, дом… я говорил тебе. Только не делай глупостей.       — Я не продаюсь! — рявкнула Мег.       Она безумно хотела уйти — но сперва залепить этому негодяю хорошую оплеуху. Что она и сделала.       Робер не стал защищаться, он даже не качнулся, принимая удар как должное.       — Злись, сколько захочешь, можешь избить меня, только прошу, подумай над моим предложением. Ненавидь меня, в конце концов! — почти выкрикнул он.       — Я тебя не ненавижу, — пустым голосом сказала Мег, и это было правдой.       Она всё ещё любила Робера, несмотря на всю горечь обмана.       — Тогда… просто подумай. — Робер вдруг опустился на колени и вновь поймал её руку. — Я знаю, что у твоей матери есть квартира, я приду туда через три дня, и ты скажешь о своём решении. И знай — я приму любое.       Они стояли посреди пожара, вокруг были крики, беготня и бестолковая суета, но Мег казалось, что это всё так далеко…       И через три дня она согласилась.       Не потому, что ей нужны были их деньги или что мать убьет её, когда всё раскроется.       Просто её собственное сердце предало её, сказав, что даже такая, построенная на лжи, любовь честнее одиночества, на которое она себя обрекает.       И Мег была с ним абсолютно согласна.       Несколько месяцев спустя мадам Жири, выплакавшая все слёзы над скупой запиской дочери, в которой та обещала всё объяснить по приезду, получила приглашение на свадьбу Магали Жири и вдовствующих баронов Тома и Робера Кастелло-Барбезак.