Не случилось ничего необычного.

Ночь с пятницы на субботу случилась чуть меньше недели назад. Денис признает и свою вину – решение пойти на встречу с парнем из интернета было опасной затеей. Он думал о чем-то почти милом и почти не вызывающим отвращение, вроде взаимной дрочки или, в крайнем случае, минета. У него на самом деле был очень плохой месяц, настолько, что сделаешь что угодно, лишь бы перебить вкус пыли во рту. Впоследствии он жалел, что не прыгнул с парашютом. Это история перестала быть милой, когда парней оказалось двое, а чужой член толкнулся в его горло, и плоть показалась обернутой наждаком, а плечи болели от неудобной позы. Денис запомнил удары ногой вниз живота: не сильные, только призывающие к покорности. Он собирался сопротивляться, но ему оказалось все равно: чем хуже – тем лучше. Он хотел пережить что-то подобное: чтобы боль – настоящая, физическая, чтобы настоящее отвращение вытеснило фантомную, ноющую неудовлетворенность жизнью: работой, родителями, девушкой, внезапной и пугающей самостоятельностью. Он захлебывался чужими движениями, теряясь и путаясь в собственных зубах и языке, и когда короткий удар второго парня заставил его раздвинуть ноги, был почти счастлив – значит, скоро все закончится. Почему-то Денис был уверен, что потом его не убьют. То, что толкнулось в него, не казалось огромным или маленьким. Он вообще был больше сосредоточен на дыхании, боли в спине и ноющей челюсти. Он запомнил жжение и слишком сильное чувство давление, а еще странно свело низ живота, будто он прыгнул с вышки в холодную воду. Когда то, что было в нем, начало двигаться, стало ощутимо хуже, он терялся в боли, которой было слишком много и которая была слишком разной, пытаясь найти уголок спокойствия в себе самом. Больше всего мучило головокружение и нехватка дыхания. Те парни закончили в него оба; они не стесняли себя презервативами, а потом не мешали ему уйти. По дороге домой он перестал чувствовать боль, он вообще перестал все чувствовать, происходящее явно относилось не к нему и не к его спокойному миру. И все-таки… он должен был рассказать Кристине. Только тот, кто пережил подобное, способен все понять правильно.

***

Утром одинаково сильно болели горло и задница. Кристина пришла к нему утром, сразу после звонка. Принесла хлоргексидин и визитку центра Анти-СПИД, куда он так и не смог заставить себя пойти. Она знала, как опасен секс без защиты, ведь когда-то ее, семнадцатилетнюю дурочку, учил доверию один паренек. Она заклеила пластырем каждую его ссадину и поцеловала каждый синяк. Она сделала ему коктейль из мартини и ликера и уложила спать, накрыв самым теплым пледом. Она не спрашивала больше, чем он хотел ей рассказать. Она ушла, когда он заснул, зная, что он позвонит, когда проснется. А вернувшись к себе, Кристина терла полы, пока не закончилось чистящее средство, и готовила целую курицу на одинокий ужин. Но когда курица была съедена на четверть, Кристина начала плакать и больше не могла остановиться.

***

Кристина плакала все воскресенье. Она плакала, когда чистила зубы, плакала, когда кормила кошку, плакала, когда проваливалась в сон и когда просыпалась. Она не смогла найти в себе сил позвонить Денису, любые воспоминания о нем вызывали острую, распускающуюся влажным цветком в грудной клетке боль. Она хрипло спрашивала у пустоты: «Почему?», а потом писала ему длинные и добрые смс-сообщения. Происходящее сводило с ума, она пыталась рассказать все Диане, но не могла вытолкнуть из себя ни слова, и снова плакала, слыша встревоженный голос подруги. Она совсем не запомнила понедельник. ...А проснувшись во вторник, заставила себя встать с влажной подушки и не плакать больше. На вторник была назначена защита дипломной работы. Ей нужно было идти.

***

Почти десять лет – достаточно, чтобы рана перестала болеть или все-таки нет? Кристина-подросток поднималась на девятый этаж вместе с коллегой ее матери – немолодым мужчиной с узким лицом. Она чувствовала легкую, смутную тревогу, но успокаивала себя – не незнакомец же. – Сейчас заберешь папку и пойдешь дальше гулять, – успокаивающе говорил он и гладил ее по голове. – Передашь привет маме. В квартире нет ни его жены, не сынишки, что настораживает Кристину еще сильнее, но она заставляет себя расслабиться и пройти в гостиную. Потом все случается слишком быстро: пара движений – и ее худые лопатки царапаются о гладкую поверхность обеденного стола, а мужчина быстро и деловито прижимает к столу ее запястья. Кристина не тратит время на крики, она бьется, словно крыса при виде ножа лаборанта, настолько сильно и быстро, насколько может. Потом она так и не смогла вспомнить, как выдернула руки и выбежала из квартиры, забыв вышитую бисером зеленую сумочку, десяток шпилек для волос и призрачное чувство собственного достоинства. Кристина только помнила, что он ничего ей не сделал. Совсем. А тот мужчина потом отдал сумочку матери – со смехом рассказывая, какая Кристина забывчивая. Она не рассказала об этом никому из взрослых, отчасти из чувства стыда, отчасти боясь прослыть лгуньей. Она рассказала подругам, рассчитывая на сочувствие, но узнала что: 1) Она не должна плакать, потому что сама виновата. 2) Она не должна плакать, потому что фактически он ничего ей не сделал. 3) Она не должна плакать, потому что наверняка сама хотела – с хорошими девочками такого не случается. 4) Она не должна плакать, потому что очень многим людям хуже. И она не плакала. Она отстранилась и словно смотрела кино про Кристину Ф., которая переживает свое горе спокойно и деловито, совсем как взрослая из фильмов. А спустя десять лет Кристина начала плакать и плакала почти бесконечно – и за себя, и за Дениса. Она оплакала цельность их обоих.

***

Она просыпается, сидя в комнате Дианы, с головой, прислоненной к ее бедру. Ночью Кристина решила, что недостойна спать рядом, а потому заснула на полу, прямо в одежде, позволяя себе только держать Диану за руку. Она разминает затекшую спину, готовит завтрак и кормит кота, закрывает дверь своим ключом и следует домой, ведомая нетвердыми движениями измученного алкоголем рассудка. В квартире она засыпает, едва коснувшись подушки, и просыпается за полдень. Похмелье встречает ее трясущимися руками и вялым, неуклюжим телом. Ей хочется пить, но вода в стакане на тумбочке кажется слишком жесткой и тяжелой. Преодолевая слабость, Кристина тащится на кухню. Она делает пару глотков кефира прямо из бутылки и почти тут же ощущает долгий и болезненный приступ справа, прямо под ребрами. Кефир становится желтовато-белым водопадом, его словно бы втрое больше, он проливается долго, почти бесконечно, разбрызгиваясь сотнями капель по ее идеальной кухне. Когда спазм утихает, Кристина выливает остатки из бутылки в раковину и берется за тряпку. Во время уборки ее тошнит еще раз. А когда она вновь добирается до кровати, то чувствует только спокойствие внутри и пустоту – сразу в душе и в желудке. Она ощущает, что слезы кончились и теперь она сможет встретиться с Денисом. Вот только поспит немного.

***

В его доме пыль красиво плывет в лучиках солнца. Денис обнимает Кристину настолько крепко, словно хочет вдавить в себя и никогда не отпускать, а она гладит его по спине в ответ. Они не обсуждают случившееся, только встретившись глазами, решают молчать. Конечно, их выбор можно счесть трусостью, но на храбрость у них совсем не осталось сил. Кристина целует его в лоб и убирает челку. Кристина больше не плачет и снова заботиться о нем. Кристине все еще больно, но это больше не имеет значения. Теперь она поступает правильно. Конец.