Оборотная сторона

Солнце упрямо пыталось заставить людей одуматься и проснуться. Ему, очевидно, было абсолютно наплевать на то, что большинство гостей Тибидохса страдало от отчаянного и отвратительного похмелья. Солнце стучалось в закрытые веки, дёргало за рестницы, заставляя ненавидеть себя за вчерашнюю неспособность задёрнуть шторы. Школа гудела после того, как вчера позволила себе лишнего, и вряд ли что-либо, кроме холодной водички, нынче действительно могло помочь. Под пальцами скользила прохладная ткань простыней. В голове набатом вместе с глупыми мыслями билась боль, тёплые руки лежали на талии, перед глазами прыгали цветастые пятна. Черно-белая картинка комнаты не говорила ровным счётом ничего - нельзя увидеть все комнаты Тибидохса, даже если прожить тут сотню лет, наверное. И Сарданапал, возможно, тоже не бывал в каждом уголке родной школы, которую сам же строил и создавал. Разве что Древнир, и то нельзя гарантировать, ведь Чума-дель-Торт сделала всё, чтобы мужчина никогда не увидел своё творение. Но всё же, белые и серые какие-то стены - не то, что больше всего пугало или, может быть, радовало, за исключением глухой боли в голове. Вполне мужские руки на вполне женской талии, вполне длинные рыжие волосы и вполне знакомые черты лица чёртова некромага. Они проснулись в том виде, в котором должны были - и плевать, что они так и не смогли воспользоваться средством, которое дал Жора. Гроттер села, излишне резко даже, прижимая руки к груди. Ей хотелось убежать, но, собственно говоря, умчаться от Бейбарсова слишком быстро означало признать свой проигрыш в битве, которую они даже толком и не начали - ей было страшно от одной мысли о том, что они успели натворить за такой короткий отрезок времению Что успели разрушить, сколько новых мостов выстроили. Можно было, впрочем, попытаться уйти тихо. Если Глеб спит, то почему бы и не постараться сделать вид, словно ничего и не было? Собрать вещи - точнее, подобрать платье, в котором вчера была Бейбарсова, - повернуться спиной к этим нескольким неделям и вернуться в тайгу к Ваньке. Она выбралась из постели, стараясь не коситься на некромага и не вспоминать о стеснении. Может быть, у него опять нет волшебства. Всё ведь вернулось на свои места, так почему этот факт должен оставаться неизменным? Может быть, всё ещё получится вернуть. И, кажется, есть даже определённый шанс на то, чтобы перевернуть этот мир заново и вернуть его в нормальное, адекватное состояние. Можно будет нормально, спокойно дышать, не задумываясь над тем, что вот-вот случится. Можно будет жить. В тайге, в холоде, с десятком детей, среди кастюль и мисок, с Ванькой, на которого, возможно, она никогда не сможет смотреть так, как раньше. Вернуть всё в прежнее состояние будет слишком сложно. Но, тем не менее, Таня всегда была упорной. Она только выскользнула из комнаты, прикрыла за собой дверь и попыталась убедить себя в том, что это было страшным дурным сном. Может быть, и Ванька поверит. Мало ли, что могло случиться с человеком за долгие годы? Мало ли, сколько препятствий могло позникнуть на длинном жизненном пути. *** Дверь даже не успела закрыться - Бейбарсов распахнул глаза. Может быть, не следовало отпускать её просто так, но сил хватать Татьяну за руки и заставлять её остаться больше не было. Ей... Двадцать? Да, пожалуй, хватит принимать решения за запутавшегося ребёнка в теле взрослой женщины. Пусть она сама себя таковой до сих пор не считает, рано или поздно придётся признать факт, что детство чуточку затянулось и перешло в совсем уж не детские границы. Таня больше не могла оставаться обыкновенной девочкой, которой так просто и легко играть с чужими судьбами, потому что она банально не понимает, что творит. Действительно, зачем, если можно продолжать творить глупости? Зачем, если можно оставаться всё такой же наивной, как и лет пять тому назад, или сколько они уже знакомы? Татьяна стандартно убегала каждый раз, когда приходило время быть ответственной. Это давно стало её дурной привычкой. Тем, за что она отчаянно цеплялась, не хотела отпускать и не позволяла позволить оттеснить себя в сторону в глупых попытках умчаться подальше в собственный страх. Глебу это жутко надоело. Они давно уже стали взрослыми людьми. С магией или без, пора запомнить - ничего не бывает просто так. Ничего не может оставаться в прежнем состоянии. Ничто нельзя оставить таким, как было раньше. Хочет она того или нет, пора выбрать окончательно и безо всякого волшебства. Бейбарсов вытянул руку - на пальцах привычно заплясали огоньки, брызгами разлетелись в стороны синеватые искры. Он мог быть спокоен, волшебство никуда так и не пропало, можно не вспоминать с тоской о том, что было раньше. Да, ему не хватало Тани. Но идти к ней сейчас он просто не мог. В конце концов, будь Тибидохс хоть что раз защищён, телепортироваться - не так уж и трудно, особенно если тебе не хочется никого видеть. И ждать её, наверное, он больше не будет. Полно. Силы закончились вот уж несколько лет назад, а состояние аффекта - это не про взрослых и понимающих, что они творят, людей. Бейбарсов слишком часто всё терял, чтобы пытаться обрести это вновь. *** Валялкин смотрел на неё с широкой, натянутой на лицо почти искренней улыбкой, словно пытался понять, почему ему оказали такую честь и явились на встречу. Разумеется, молчал. Валялкин вообще говорил редко, чаще лечил, и Гроттер хотелось верить, что сейчас он найдёт какую-то волшебную баночку и обязательно смажет осколки, которые остались от прежде чуткого и способного любить сердце. Потом Ванька вытащит из кармана многоглазку и протянет ей этот глупый, в кулаке зажатый цветочек. Она, разумеется, мягко улыбнётся, вдохнёт едва слышный запах и вновь во всём для себя определится. А потом они возьмутся за руки и уйдут куда-то в пустоту. Пустоту истории, пустоту известности, пустоту жизни. Сотрутся воспоминания о прошлом и о чём-то ещё, всё известное превратится в неизвестное, а в тайге будет десять их детей. Ванька улыбался. Почти искренне, как он умеет, этой типичной ванькинской улыбкой, которая касалась не столько губ, сколько глаз. И глаза у него были - синие. Только не такие, как вчера у того незнакомого мужчины, а светлые и радостные. Радужные. Глубины времён в них не появилось, а философия, вместо того, чтобы отражаться от радужки, застыла в словах и в письмах. - Здравствуй, Таня, - Ванька говорил, словно ничего и не было. Так, наверное, и надо. Разумеется, это в её же интересах, чтобы Иван её старые грехи не припоминал. Было и было. Ошибаются все. И Таня Гроттер тоже ошибается, потому что она, естественно, просто человек. А разве людям не свойственно иногда творить глупости и путаться в собственных поступках и жестах? Свойственно, конечно же. - Привет. И у него просто на лице, в этой улыбке и в синих глазах, читается. Он готов забыть. Готов, может быть, не вспоминать о том, что случилось, когда она будет укачивать их десятого ребёнка, когда будет доваривать борщ, когда будет подметать полы, потому что лешаки вновь насыпали своих ветвей. В конце концов, у лопухоидов есть дамочки, которые перед замужеством десятка три мужчин сменили. А тут, подумаешь, некромаг. А потом Таня поняла, что она не готова. Не готова простить ему десяток детей, не готова простить ему многоглазку, которая помогает принять решение, не готова пережить то короткое "я так не могу", которое теперь вот вдруг так взяло и резко потеряло собственное значение, просто потому, что так надо. Не готова, и всё тут. Даже говорить ничего не надо. - Знаешь, Ваня, - выдохнула она. - боюсь, у меня даже на первого ребёнка среди тайги без нормального роддома здоровья не хватит. Тебе надо поискать кого-то другого. Пока, ладно? *** Пожалуй, труднее всего выбирать, когда абсолютного зла нет. Когда многоглазка - не приворотное зелье, а просто цветок, который помогает внести в мысли ясность. Когда некромаг не убивал на своём пути всех своих конкурентов, а просто отошёл в сторону и позволил выбирать самостоятельно - не дал ей даже шанса окончательно его возненавидеть, воспылать отчаянной злобой и вычеркнуть из собственной жизни. Но, наверное, правильнее всего будет именно этот выбор. Когда никакие обстоятельства не давят на голову, когда за стеной не лежит переломанный Ванька, а Бейбарсов не торговал минуту назад твоим собственным эйдосом, потому что ему так было проще. Легче забыть обо всех ошибках и взвесить. Не определить, кто добрее и чище. Определить, кого ты всё-таки больше любишь. И стоять на этом дурацком пороге, осторожно касаясь звонка, сжимать гриф контрабаса, чтобы не уронить, и коситься на полупустой футляр, в котором почти нет вещей. - Гроттер? - Глеб удивлённо посмотрел на неё, словно ожидал увидеть скорее призрак, чем девушку в своём доме. - Что ты тут делаешь? - Я не хочу тайгу и десять детей, - выдохнула она. - И... Ты пустишь? Бейбарсов кивнул. - Пущу, - он посторонился. - Только у меня гости, правда. Родители заглянули на день. - Заодно познакомлюсь. - Познакомишься, - Бейбарсов усмехнулся - кривой, острой улыбкой, - и посторонился наконец-то, подхватил её контрабас, чтобы девушке не пришлось волочить тяжести, позволил всё-таки войти в комнату. Первым, на что натолкнулся взгляд, были синие, сапфировые, с поволокой глаза. Острая, кривая улыбка. Резкие черты лица. И, разумеется, хитрый прищур старого, давно забытого заклинания.