Владычица Безвременья

Наши дни Лина помогла Заре спуститься с холма. Шли они осторожно, старательно выбирая место, куда поставить ногу. К ним подбежали Слава и Мадс, за спинами которых неспеша трусил Харлампий. Слава, словно стараясь загладить свое прежнее безразличие к участи Зары, тревожно распрашивал ее, все ли в порядке, ничего ли не болит. Зара только отрешенно качала головой, и Лина уловила робкие вопросительный взгляды, которые девушка бросала на Мадса. А еще Лина заметила, что тени от людей словно включились - до того, как Зара нашла камень, были они размытыми и бледными, а теперь стали обычными, какие бывают в неяркий осенний день. Прежде тени даже, кажется, отставали, не поспевая за теми, кто их отбрасывал. Словно прилипали к странной здешней земле. - Остановимся тут, отдохнем, - сказал Слава. От его терминаторской выносливости не осталось и следа, он тяжело дышал, на вспотевшее лицо падали острые косицы слипшихся от пота волос. В общем, выглядел Слава так, как обычно выглядят люди после долгого перехода. - Наконец-то, - выдохнула Лина. - Я думала, так и будем идти до вечера. - До вечера? - прогудел возмущенно Харлампий. Сразу после Славиных слов про привал он почти упал на поросшую мхом землю с явным намерением оставаться в сидячем положении как можно дольше. Менеджер по продажам пыхтел как паровоз, заливаясь потом. Странно, что он не стал ныть и требовать привала гораздо раньше, подумала Лина, на Харлампия это не похоже. - Отдохнем, - продолжал Слава, - найдем воду и что-то придумаем насчет еды. - Кого-то придумаем насчет еды, - отозвался Харлампий. - Ты у нас первый кандидат, Устюмов, - усмехнулась через силу Лина. - От тебя в этом смысле проку больше, чем от остальных. "Кролики это не только ценный мех"... Она смолкла, когда откуда-то из-за круглого холма послышался тяжелый топот, будто вскачь несся кто-то грузный. Но, к удивлению всех, топотавшим живым существом оказалась Жанна. Она выскочила из-за холма и вприпрыжку подбежала к ним. - Жанка, ты!.. - Зара первая бросилась к подруге, но та, не дав прикоснуться к себе, отпрыгнула в сторону. - Но как вы догадались, Холмс? - насмешливо спросила Жанна. Выглядела она вполне обычно, никаких звериных пастей, никакой шерсти. Обычное человеческое лицо симпатичной девушки. - Хорошо, что ты вернулась, - сказал Слава, внимательно разглядывая ее. - Будем готовиться к ночлегу, вечереет. Сегодня никуда больше не пойдем, надо найти воду и обустроить место, ночь может быть холодной, а у нас ни спальников, ни палатки, ничего. Харлампий, Максим, найдите хвороста и побольше. - Да, лучше хворост, чем рубить тут деревья, - сказала вполголоса Лина. Лес, откуда они вышли, был не таким, как в начале похода, это Лина ощущала всем своим существом. И рубить в нем деревья было делом не только неправильным, но и опасным. - Рубить нам все равно нечем, - ответил Слава. - Надо попробовать поймать какую-нибудь зверушку на ужин. - Зверушку поймать? - весело спросила Жанна. Она с неожиданной быстротой метнулась куда-то за холмик и появилась оттуда, держа за уши окровавленную заячью тушку. Все застыли, в крайнем удивлении смотря на Жанну и не зная, что сказать. Даже невозмутимый Мадс был поражен. - Это ты... убила?.. - дрожащим голосом спросила Зара. - Я обеспечила всех ужином, - с презрительной гордостью ответила Жанна. - На такое глупые мямли, вроде тебя, не способны. Такие как ты - просто балласт, который надо сбрасывать... - Сенцова, что на тебя нашло? - Да вы посмотрите на нее! Ни кожи, ни рожи, ни мозгов. Бездарность и мямля, человеческий мусор... Жанна говорила и говорила, а Лина, пристально вглядываясь в нее, замечала все больше странностей - лицо Жанны было почти неподвижным, она как-то странно подергивала головой, короткими рывками склоняя ее то в одну сторону, то в другую, словно переключая угол зрения. И в том, как она села - на корточки, поставив обе ладони на землю между разведенными коленями, - было что-то нечеловеческое. А когда Жанна быстро почесала рукой за ухом - не заботясь о прическе, так, словно на голове у нее были не волосы, а звериная шерсть, - Лине стало жутко. - Жан, ты чего, ты... за что?! Мы же были... - у Зары едва получалось выдавливать слова, ее широко раскрытые глаза повлажнели, - были подругами... - Ага, имела жаба гадюку, - злобно прокомментировал Харлампий. Мадс не сказал ничего, молча повернулся и быстро зашагал к лесу и Харлампий поспешно потрусил за ним. - Замолчите все! - резко сказал Слава. С ними всеми творится что-то нехорошее, какая-то томительная жуткая сила держала всех на взводе и будто вылущивала все самое мерзкое, потаенное. Нужно держаться, сказал себе Слава, подавляя внезапно нахлынувшее желание ударить кого-нибудь - Жанну, Харлампия или безответную Зару. *** - Я пойду поищу воду, - Лина встала и почти бегом побежала прочь. Этот странный, полумертвый лес, краски которого словно полиняли, и холмистая пустошь навевали тягучую тоску, которую непременно надо было рассеять каким-нибудь делом. Лина шла быстро, не думая о том, где может быть родник или ручеек, просто шла, не разбирая дороги. И вскоре уловила слева от себя движение - серая невнятная тень снов двигалась с нею рядом. Страх ушел, Лина замедлила шаги - что-то знакомое было в неясной фигуре, которая сопровождала ее. Я знаю тебя, подумала Лина. И словно повинуясь, тень стала обретать все более четкие очертания, проявилось лицо - смугловатое, морщинистое, с темными глазами, которые и в старости не выцвели и не утратили своего блеска, мягкие седые волосы упали волной над морщинистым лбом. - Бабушка... - выдохнула Лина, осторожно, боясь спугнуть. К горлу подступил комок. Она сама не помнила, как остановилась, как присела на мох. "Какая же ты большая стала!.. Сильная, взрослая..." - слышится не ушами, а словно самой душой. - Какая же взрослая? - Лина вдруг ощутила себя пятилетней, просыпающейся после ночного кошмара, почувствовала сухую ласковую руку, касающуюся, как и тогда, ее волос... "Это место без "когда" и "где"... Камень помог, он двинул это место, включил для вас время... Это место, куда прорастают корни матерей деревьев, место, где проходит грань между миром живых и миром мертвых. Здесь грань тонка, поэтому даже упокоенные души могут приходить сюда... Это место, где правит Владычица. Но сейчас Владычица стара, силы ее на исходе... Это место, откуда можно попасть во все "когда" и "где"... Сюда выходят все... колодцы. - Колодцы? - Очень глубокие колодцы. Слушай, смотри. И не бойся. - Бабушка!.. - Мне пора... Грань становится тоньше". Тень потеряла четкость, побледнела и истаяла, как вода на жарком солнце. Лина не знала, сколько она просидела так. Но встав, она почувствовала себя действительно сильной и взрослой. И знающей. Лина теперь шла уверенно, свежий влажный запах манил ее - там, впереди, была вода. "Вон там пейте, а в другом месте и не подходите к воде. Только эта вода ваша. - А остальная чья? - А остальная - наша". Журчащий с белого камня ручеек переливался, сверкал, разбрызгивал веселые капельки. Лина жадно пила вкусную воду, такую холодную, что даже начало ломить зубы. Нужно позвать остальных, у нее ведь нет ни ведерка, ни даже кулька, чтобы набрать воды. *** Слава делал над собой усилия, чтобы не выискивать глазами ушедшую Лину. Что-то скапливалось в окружающем пространстве, словно снег в горах, грозя обрушиться смертоносной лавиной. Слава непроизвольно закрыл глаза... ...тьма, теснота, страшная тяжеть наваливается и крутит, крутит, сдавливает, ломая ребра. Он слышит, как они хрустят... лучше быстро, чем задохнуться... смерть под многометровым спудом. Но смерть оказывается милосердно скорой - он ощущает во рту собственную кровь, захлебывается, страшная тяжесть быстро выдавливает из него жизнь Черт бы побрал! Слава утер проступивший на лбу пот и покрутил головой. Надо заняться делом. Он достал свой складной нож, с которым не расставался, и принялся сдирать шкуру с принесенного Жанной зайца, стараясь делать это как можно более аккуратно. Котелка у них нет, но зайца можно нанизать на прут или, в конце концов, обмазать глиной и запечь в углях. Какая-никакая, но все же еда. Слава орудовал ножом, стараясь не смотреть на сидевшую неподалеку Жанну, которая продолжала бесцеремонно разглядывать и его, и Зару. Зара пододвинулась к нему, словно ища защиты, но то легкое отторжение, которое Слава ощущал к этой кругленькой маленькой девушке с самого начала похода, сейчас многократно усилилось. Зара показалась ему вдруг чем-то отвратительно аморфным, не имеющим границ и формы. "...заполняет весь предоставляемый им объем..." - прозвучал в ушах голос его старого учителя физики. Так неправильно, сказал себе Слава, и заставил себя бросить Заре ободряющий взгляд. - Такой человеческий мусор... - Жанна, не сводя глаз с бывшей лучшей подруги, быстро, как-то по-обезьяньи захихикала, и от этого жуткого хихиканья у Славы волосы встали дыбом, а заячья тушка, которую он освежевывал, выпала из рук. Зара, тоже испуганная, стала отползать. - ...нужно уничтожить! - взвизгнула Жанна и кинулась вперед. Слава не успел ей помешать - прыжок был нечеловечески быстр, словно Жанну выбросило мощной пружиной. На мгновение словно закрылась и открылась шторка объектива - все вокруг помутнело, а через миг вернулось в фокус. Слава слышал, как Зара издала вой - и Жанна отлетела от нее, как мяч от стены. Жанна ли?.. Слава, раскрыв рот от ужаса, видел теперь вместо рыжей симпатичной девушки большую обезьяну, разевавшую в хохоте рот с длинными жуткими клыками. Корчась, хихикая, хлопая себя руками по волосатым бокам, обезьяна несколько раз подпрыгнула на месте, а потом с воплями унеслась куда-то за холмы и пропала из виду. *** Как ни торопился Харлампий, но поспеть за этим длинноногим Мадсом никак не мог. Проклиная вполголоса непойми-откуда взявшегося выскочку, Харлампий трусил по тропинке, которая вилась прихотливо между кочек. Он старался не выпускать из виду лес, но тропинка словно в насмешку извивалась так, что лес то и дело скрывался за холмами. Харлампия мучил голод. Казалось, он теперь весь превратился в сплошное чувство голода - подводило живот, когда он вспоминал окровавленную заячью тушку, а когда думал об оставшихся девках, его охватывал голод иного рода. Перед ним вдруг, словно наяву, возникла их новенькая, молоденькая помощница эйч-ар, к которой Харлампий давно уже подбивал клинья. Но сейчас... ...девушка в разорванной блузке с истерическим рыданием отползает, а потом вскакивает и бежит вон из кабинета... Потаскуха! Он в своем дворе, вот и полусгнивший "Москвич" без номеров, на давным давно спущенных шинах. Его окликают и тут же грудь пронзает острая боль, и снова, и снова... он падает и видит собственную кровь, хлынувшую на потрескавшийся заплеванный асфальт... Тропинка сделала еще одну петлю и Харлампий заоглядывался, не находя леса. Всюду были холмы, холмы, кочки... Одна из кочек, показалось Харлампию, осветилась каким-то внутренним сиянием. "Что-что – а сокровища тут есть... И рассказы о кующих золото-серебро карликах тоже не на пустом месте возникают", - раздался из ниоткуда голос Мадса. Было ли это сказано наяву или он просто вспомнил, как Мадс говорил о сокровищах и старике, который о них должен знать - сейчас это не занимало Харлампия. Глаза его загорелись алчным волчьим огнем, а ноги сами повернули туда, где виднелась кочка. Над мшистой землей скользнул синеватый туман, свился в клубок и потек у ног Харлампия, будто указывая ему путь. -...Сокровища... там... клад... - шептал Харлампий, поминутно спотыкаясь, едва не падая. Земля под ним словно качалась и, не доходя до кочки, он вдруг почувствовал, как почва под ногой подалась вниз, словно открылась крышка. Не успев и крикнуть, Харлампий провалился в черную липкую глубину. Он даже не успел испугаться как следует, как увидел над собой плывущие облака, сквозь которые проглядывала чистая небесная проголубь. Потом облака заслонила чья-то голова, свесились две длинные косы и женский звонкий голос проговорил: - Встань-ка, молодец! Выбирайся наверх. Харлампий, кряхтя, вылез из какой-то грязной яминки, стараясь припомнить, как он мог в ней оказаться. У края яминки стояла древняя старушонка, сухонькая и прямая как палка. На ней было что-то вроде темного плаща с монашеским капюшоном, наброшенного поверх светлого длинного платья. Седые волосы заплетены в две косы и схвачены на лбу оголовьем, плетеным из кожи с цветными бусинами. В одной руке старуха держала посох, а в другой - поводья высокого серого коня с черной гривой. - Я привела тебе коня, - говорила старушка, пока Харлампий выбирался на ровное место, отряхивался и с удивлением разглядывал одежду, которая вдруг на нем оказалась. Никакого переодевания он решительно не помнил. Откуда, например, взялась на нем длинная белая рубаха, кольчуга, рукавицы и шлем? - Если послушаешь меня во всем, будешь богат, и сокровища тебе откроются, какие никому еще не открывались, - продолжала старуха. От ее ровного и странно молодого голоса Харлампия охватила прежняя непреодолимая алчность, и он перестал задумываться о странностях происходящего. Я здоров, сказал себе Харлампий, я жив и я буду богат. Когда-то в незапамятные времена... ... и не чаялось такой удачи. Тот, кто угодил в ее колодязь, податливее глины, и душа у него лягушья, маленькая, скользкая и сморщенная. Привести его в лесное схоронище и оставить там до поры до времени, как горшок у печи - пока не понадобится, пока не приспеет пора готовить. Пусть ест, пьет и ожидает ее. И убедиться, что этот кругломордый чужак никуда не денется, не хватит у него ни сил, ни желания искать чего-то иного, раз есть сладкое питье, вкусная еда и ларец с золотом и самоцветами - а еще есть уверение, что маленький этот ларец за одну нетяжкую услугу может превратиться в нечто гораздо большее. Где уж такому уберечься от колодца алчности, ишь, по локоть в ларец ручищи запустил, в золоте копается, глаза горят - и даже не смотрит, как она оборотилась кошкой и выскользнула из лесного убежища. Хорошо она выбрала, лягуший человек этот как нельзя лучше подходит. Он сможет закончить начатое, его руками свершится великое кровавое жертвоприношение... *** Стоит небрежно повести рукой - и гребень сам нежно проходится по волосам, раз, другой, третий, успокаивая, утешая. Тоска... Ойна ложится на пушистый ковер, черные змеиные кольца шуршат, скользят вокруг нее. - Он уже близко, братец, - откидываясь головой назад, на черное змеиное тулово, говорит княжна. - Я слышу, - отвечает Черный змей, прикрывая горящие свои очи. - Слышу скок его коня. - Братец... - Отчего тяжко на душе, отчего жаль ей молодого ясского князя? Оттого ли, что мир повернулся к ней теперь не одною лишь навьей, темной и потаенной стороною? - Не убивай его, братец. Попугай, устраши, с коня сбей, пылью придорожной и землею накорми на потеху - только живым оставь. Поднялась змеиная головища, засветились огненные очи. - Не ты ли говорила, что он тебе не люб, сестрица? - Говорила, и теперь то же повторю. Только жалко мне его, глупого. Ведь нет его вины в том, что поехал он меня искать. Черночешуйчатое тулово дрожит под ее головой - братец смеется. - Ну добро, пусть живет жених твой убогонький. Ты, может, и лягуш хромоногих теперь собирать будешь, жалеть и лечить, как Болотяница? - Может, и буду. А может, там, где будет жить она, и лягуш не водится. Закрывает глаза Ойна и видится ей суровый край, где холодное море узкими змеиными языками вгрызается в высокие отвесные скалы, где на скалах растут сосны, а воля людей крепка, как эти скалы. Видится ей стройный змееголовый корабль, на носу которого стоит ее Свейн, ее прекрасный юный воин, и золотые волосы его летят по ветру. "Лучше нам никогда более не видеться, если ты меня с кем-то другим делить хочешь... Я верю своей удаче". Да будет крепка твоя удача, мой воин! Вспомнила Ойна поцелуи и ласки, и жаркую наготу сильного молодого тела. И то, как он, утомленный, спал после любовной их битвы - откинув голову, и губы приоткрылись, как у спящего при матери ребенка. И заря, времякрадка негодная, будто виноватясь перед Ойной за то, что прогнала их блаженную ночь, позолотила волосы Свейна, румянцем нежным зажгла лицо. Вспомнила это Ойна, и жаркий багрянец залил ее щеки, отяжелело дыхание... *** Берегись, Черный зверь, Черный змей, похититель подлый! Берегись, шепчут губы созвучно конскому скоку; летит Арслан-князь, полон гнева, полон тревоги, терзает его черное пламя ненависти. Стократ сильнее стало пламя в могучей груди князя ясов после ночи, когда, упав с коня, расшибшись, лежал он под оком месяца. Что ты хотела сказать, матушка-судьба, когда послала ему мальчишку-северянина, поймавшего бросившегося было вскачь коня, перенесшего его, Арслана, на мягкую траву, снявшего окровавленную кольчугу и перевязавшего раны от Рахдаева меча; что хотела ты показать ясскому князю? - Разве забыл ты - я сказал, что в следующую нашу встречу заберу твою жизнь? - Не думаю, что сейчас у тебя это получится, храбрый ярл ясов. - Тогда убей меня. - Чести мало в убийстве безоружного и раненого. Я должать не привык, долги свои плачу. Ведь не убил ты меня, когда был я ранен отравленною стрелой. Не убил, едва не крикнул в ответ Арслан, вспомнив свой занесенный кинжал, вспомнив бессильно распростертое на приречной густой мураве тело, - не убил оттого лишь, что ветер налетел, ударил по лицу, словно пощечину отвесил. - Лежи пока, - говорит северянин, обтирая его лицо смоченной водой тряпицей. - Утром будешь здоров, раны твои неопасны. Тяжко на душе у Арслана, тяжек сон его. И наутро думы тяжкие его не покинули - о том, что лишь от большого богатства можно быть таким щедрым, о том, что лишь от большой удачи можно этою удачей делиться. О том, что бестрепетно отдал Свейн своего коня навьей твари и продолжает путь пеший, как простой холоп. О том, что не видит Свейн в нем соперника - а отчего не видит, о том Арслан и думать боялся. - Не след тебе Черного змея искать, - сказал Свейн, когда расставались они. - Не поможет это. Едва сдержал злорадную улыбку Арслан - показалось ему, проник он в мысли северянина: отвлечь его, Арслана, от верного пути, направить на путь неверный. Однако так открыт был взгляд юноши и так улыбнулся он в ответ на насмешку Арслана, что как холодной водой окатило ясского князя. День напролет скакал Арслан, пока увидел перед собой ополье - бранное место; взрыта грудь земная, кровью полита, кровью сотен, тысяч дивьих людей, о которых разве только старики теперь когда вспомнят. Стелется туман меж вросших в землю останков и не растет на поле трава, и не гнездится в поле птица, не рыскает зверь. Все тихо, недвижно в мертвом поле, и даже туман стелется незаметно людскому глазу и кажется не колебаемой ни малейшим ветерком завесою; и лишь топ княжьего коня разгоняет туман. - Зачем тревожишь наш покой? - услышал ясский князь шипение, подобное змеиному. - Зачем топчешь кости тех, кого поверг здесь когда-то злой Громовик и оставил не живыми и не умершими? Ступай своей дорогой! Гнев ударил в голову Арслана, однако взглянул он на корчившуюся у копыт его коня тварь - и гнев его сменился жалостью. Перебило твари хребет, и пресмыкалась она, не в силах ни жить, ни умереть. Поднял он меч, готовясь окончить страдания дивьего отродья, но услышал шип изнизу: - Постой, витязь! Не убить меня земным железом, принесет мне смерть лишь железо небесное. Видишь меч возле руки моей? Меч, что лишь мощному витязю по руке, сам собою светится голубым - как будто пляшут по нему болотные огоньки. Мгновение помедля, поднял Арслан меч, который когтистая лапа, видно, все время своего мученичества тщилась схватить, и одним ударом перерубил шею полуживого дивьего чудища. - Дай тебе судьба счастья, витязь... - прошипела, умирая, тварь. - Возьми меч из небесного железа да помни - кого б ни бил ты этим мечом, бей его лишь один раз. Закатились белые очи твари и стала она одним цветом с землею, на которой лежала. Скачет, скачет князь ясов, и меч из небесного железа грозно отблескивает неземным голубоватым светом.