Владычица Безвременья

Когда-то в незапамятные времена... ...белые каменные змеи, безглазые, безухие, лежали, свившись кольцами, будто любовники в страстном объятии. Шшшш, о какой любви вы речь ведете? Нет ее там, нет. Вот холодные белые камни, вот мхи-лишайники, на эти камни все лезущие и влезть не могущие. Вот древняя могучая тайна, этими камнями хранимая. Вот и все. Больше ничего нет у белых каменных змей, свившихся в темном мху - не было, пока не подошел, подгоняемый в спину солнечными лучами. Оглянулся на клонящееся к западу солнце. - Постой! Не входи! Не летает ночная птаха днем, не летает днем серый большеротый козодой. Не летает, не садится на плечо, не вьется у самого лица... - Ойна!.. Нет птахи-козодоя, на месте птахи - она... И нет у Свейна слов, чтобы встретить ее - есть только счастье, которое само бьется под ребрами, как малая пташка. И чем ближе подходит Ойна - светлая, в платье белого полотна, в платочке сереньком, - тем сильнее колотится счастье в ребра, бьется, словно в страхе, что сейчас исчезнет она и снова не будет ничего, кроме неба, клонящегося к западу солнца и белых камней в темных мхах. И не в силах был поверить в свое счастье, пока не обнял Ойну, пока не прижалась она к его груди, сама прячась в его руках от всего мира, как робкая птаха. - Любый мой... Боялась я не успеть; пока дожидалась, чтоб ушла бабушка, чтобы заснул братец, извелась. - Ойна... - Много страхов ждет тебя, Свейн... - Прижимается крепче, теснее, то ли сама укрываясь, то ли его укрыть пытаясь. - Главное, чтобы пропустили меня змеи. - Нет! Змеи меня послушают, пропустят. Не в том страх. - Если ты ждать меня будешь, никакие страхи... - Молчи! Помнишь ту ночь, когда встретились мы с тобою? Помнишь колодязь, оконце болотное? То самый первый. Миновал ты его, помогли тебе. И второй миновал, - вспыхнули щеки Ойны, - миновал, когда от богатства отца моего отказался. Ночь ту... Туман синий... помнишь? - Я тогда и не видел ничего вокруг... Тебя одну видел. - Слушай! Много колодязей у бабки - два явленных в этом мире да другие, которые в тот мир выходят. В тот мир - нижний, навий. Куда дерева корнями проростают, куда страсти людские уходят, где нет ни вчера, ни сегодня. Мир, где заря с зарей расходятся, чтобы никогда уж не встретиться. Безвременье... Говорит, говорит Ойна - а сама все крепче в рубаху Свейна вцепляется, так что и косточки на пальцах белеют. - Должна была я бабку заменить, стать Владычицей Безвременья. А Арслану-князю суждено было стать жертвой - ибо не может новая Владычица удел свой без жертвы принять, сил у нее не хватит. А отпустить меня бабка согласна только с тем, кто навьи колодязи ее пройдет. Молчит Свейн, только крепче ее к себе прижимает и ладонью по волосам гладит. - Что ж молчишь? Почему не спросишь, как так вышло, что княжья дочь - ведьма? Почему не оттолкнешь?.. - и сама уже рвется прочь, только руки молодого воина не пускают, удерживают. - Если нельзя по-иному - пойду в тот мир, к тем колодцам. У всякого своя доля, своя судьба, - шепчет Свейн. - А ты - моя доля. И ветер, налетевший было, затих и в травах ухоронился. И месяц, что бледною тенью на небо взобрался солнцу на смену, тоже укрылся за тучкой. И не глядели, как сплетались тела девушки и юноши, как губы их ловили дыхание друг друга, словно живую воду. - Любый мой... Месяц солнце сменил... Встала Ойна с их вольного ложа, с мягкого мха, с грубого плаща. И, нагая, с косой расплетенною, подошла к змеям-камням. И змеи каменные не поднимали больше белых голов и стали недвижны, как послушные псы. - Теперь иди... И не почуял Свейн, как разверзлась грудь земная меж белыми змеями, каменными и холодными, как исчезло все вокруг и как очутился он один на поросшей мхом-лишайником равнине среди круглых холмов. Сомкнулась тишина вокруг Свейна; только голос, что провожал его, еще долго отдавался в его ушах, разбивая тишину - "...и пребудет с тобой любовь моя!" *** Была Улеба, прекрасная дочь ее, любимой женою Сирта, князя Сурьева. Тиха она была и молчалива, но ласкова и добра, и любили ее все в Сурьеве-граде; а больше всех любил ее князь, дарил ее золотом, жемчугами, самоцветами и сделал своею княгиней. Только Финн-волхв, который на всех пирах одесную князя сидел, поглядывал на Улебу со злобой. Но всего полгода прошло с веселой свадьбы, как стала молодая княгиня чахнуть, румянец с лица ушел, глаза потухли. И Финн, которого призвали, сказал, что гложет Улебу червь невидимый, печаль да тоска. И вот под самую середину лета, когда звезды высоки, а небо черно, как дорогой оксамит, когда синие раки выползают на берег, когда разрыв-трава цветет, а плакун-трава слезы льет, умерла красавица Улеба. А перед смертью дала жизнь сыну и дочери. Сын родился хилым, ножки его срослись как рыбий хвост и кожа была сухой, будто у ящера или змея. Ужаснулся Сирт, увидя младенца, и повелел отнести его в лес и бросить там - чтобы не шла дурная слава про княжий род. А дочь назвали Людомилой, и полюбил ее князь более других своих дочерей. Но никто в Сурьеве не знал, не помнил, как имя привычное "Людомила" сменилось странным, чуждым и коротким, как крик ночной птицы именем - "Ойна". И никто не знал, что единоутробный брат юной княжны не кончил жизнь в пасти дикого лесного зверя, а стал Черным змеем, владыкой дальнего каменного чертога, в котором выростила его бабка, ведунья Наяна. И любил Черный змей сестру свою, как не всякий человечий брат родную кровь любит. Так прошло много лет. ...Влетела старая Наяна в стрельчатое каменное окно, черным вихрем влетела, птицей-филином. Влетела, филиново обличье сбросила, вокруг огляделась, заругалась: - Спишь, лодырь, пустожор! Спишь и не чуешь, что сестры-то нет! Открыл Черный змей очи, зеленым огнем, болотным, ведьминским вспыхнули они. Только свился он кольцами, готовясь в окно прянуть, сестру искать, как влетела в окно малая птаха ночная, серый козодой. Влетела и обернулась княжной Ойной. - Не шуми, не кричи, бабушка, тут я! Только на часочек отлучилась погулять, ночные цветы душистые пособирать. Смотрит на нее Наяна, верит и не верит. Знает она, что те, кто искал руки Ойны-княжны, мертвы - Урра-хан с Атиля в бою пал, Рахдая удалого разорвали каменные змеи, после того как швырнул его князь Арслан в самые змеиные кольца, да и третий, мальчишка-северянин Свейн тоже, видать, каменным змеям достался - не нашла сегодня Наяна и следов его у белых камней, извивы змеиные слагающих. Все мертвы, кроме одного лишь Арслана-князя. Но и тому конец придет. Смотрит Наяна на Ойну, все примечает, все до единой ниточки-стежочка, до единого пятнышка родимого, до единого волоска в косе. Смотрит и видит - в косе цвета месяца запутался волос золотой, будто солнце. Видит Наяна, как прилегла утомленная Ойна в змеиные кольца, с братом беседу беседует, силы подкрепляет - пьет из серебряного кубка медвяное питье, мясо печеное с блюда берет, ест жадно. Смеется, да только невесело, через силу. Ничего не сказала Наяна, вышла из покойца. А Ойна и не заметила того, лежит, тяжкая дума ее чело туманит. Вдруг откуда-то тихий зов раздался, будто эхо-отголос по-человечьи заговорило, отразилось от каменных стен, от мраморных узорчатых зал. Вскочила Ойна - а голос зовет ее по имени, кличет жалобно, затихая, словно последние силы зовущий теряет. Выбежала Ойна на каменный двор и увидела Свейна: бледен он, едва на ногах стоит, шатается, рану кровавую зажимает, а кровь так и струится между пальцев, капает на камень двора. Света не взвидя, кинулась к нему Ойна - и тут пропал молодой воин, стоит вместо него старая Наяна. Гневом горят ее глаза, словно молнии мечут. - Троих кобелей отвадили, а на щенка не смотрели. Так вот куда, дрянная девчонка, ты погулять летала! Вся в мать свою, дуру беспутную. Думаешь, если два моих колодязя он минул, так и остальные пройдет? Выпрямилась Ойна, вперила в старуху светлые глаза свои. Стоит, не шелохнется. - Все равно с ним судьба моя. Отчего мать мою ты отпустила, а меня отпустить не хочешь? - Оттого, что не было в твоей матери твоей силы. Могла она разве что воду заговаривать, и сама тихая была, как вода речная... тьфу! А еще того больше ослабела, как княгиней стала, как люд стал к ней за помощью и заступой идти. Оттого-то и Финн, Громовиков прихвостень, уходил ее до смерти. - А не я ли северянам добрый час указала, чтобы Громовиково святилище разорить? - вскинулась Ойна. - Молчи! Недосуг мне сейчас, и без твоих выкрутасов дел свыше головы... Глаза старухи, казалось Ойне, становились все больше, словно заполняли своим светом - и в голове Ойны зашумели волны невидимого ветра, потекли тысячи шепотков. Пала она наземь, сраженная сном. А старуха обернулась снова филином, крючконосым и глазастым, взмыла в черное небо и понеслась за острые скалы. Выскользнул Черный змей во двор, поднял сестру, в залу отнес. В это время раздался зычный звон рога, влетел в каменные стены, отразился от узорчатых зал, от высоких колонн. Ойна проснулась, заморгала, на брата глянула умоляюще. - Помни... обещанное помни, братец. *** Трубит в рог Арслан-князь, вызывает на бой чудище, о котором даже старики внукам рассказывать боятся. То говорят, что паучище это с ногами толще столетних сосен, то говорят, что зверь скорпион как гора огромный, что будто бы не живет он и не умирает, и одно имя его способно заставить холмы дрожать от страха и стряхивать с горбатых спин камни-валуны. Потому зовут его Черный змей, хотя в глаза его будто бы никто и не видел, а те, кто видел, уже никогда ничего на расскажут. Трубит Арслан, полон гнева и яри боевой, сияет меч из небесного железа, что достался ему от поверженной дивьей твари. Ждет, когда вылетит навстречу ему чудище, о многих хоботах, о многих головах. Но тут ударил в него черный вихрь, закрутился дымным веретеном в три человечьих роста. Прянул в сторону Арсланов конь, но сдержал его витязь, обнажил меч, ждет, когда враг обличье свое покажет. Но из вихря показался вдруг человек - до половины показался, смотрит на витязя, словно ждет чего-то. На миг ослабла решимость в Арслане; не человека, не юношу со светлым взором смарагдовых очей готовился он увидеть. И опустилась его рука с мечом. Но тут голос Финна в ушах князя раздался, будто громовой раскат - и пришпорил своего коня Арслан, полетел конь, понес витязя навстречу врагу. Змей же черной молнией метнулся и сбил Арслана, вылетел тот из седла, как камень из пращи. - Что же ты, воин, в седле так некрепок? - рассмеялся Черный змей. Снова принял он человечье обличье - человечье да не совсем: до половины прекрасный юноша с черными кудрями и глазами как смарагды, а далее тулово змеиное в черной чешуе и хвост с ядовитою стрелой на конце. Хлещет змей хвостом по скалам, отзываются скалы гудением, будто боевые рога трубят. - Как же ты невесте своей покажешься, коли даже в седле усидеть не в силах? - насмешничает змей. Сияют очи его, и смех звенит среди диких гор. Лежит Арслан на земле, только пальцы нащупывают рукоять меча - подвернулся меч под спину, не видит меча враг. А змей между тем к упавшему князю метнулся, поднялся над ним, смотрит сверху, смеется, зубы скалит. И заметил тут Арслан, что ликом человеко-змей схож с Людомилой, с невестой его неневестной. И так от этого стало страшно князю ясов, что в глазах у него помутилось, зашел ум за разум. И ударил он мечом наослеп по тулову змеиному. Вошел меч в тело Черного змея и пал тот наземь, и кровь алая человечья хлынула из его горла, а черная змеиная кровь хлынула из раны разверзтой. - Арслан! Руби его, руби еще раз! - услышал князь голос. Ойна, Людомила его, желанная его супруга, стояла у открытого входа в замок и будто борола ее неведомая сила - бледна она была как снег, и голос срывался, будто пламя свечи на ветру. И рубанул Арслан второй раз по тулову человеко-змея, и тут только вспомнил как остерегала его дивья тварь - "Кого б ни бил ты этим мечом, бей его лишь один раз". - Братец!.. - донеслось до князя - выдохнула Людомила это слово и пала на каменный двор, на серый камень его, будто мертвая. Но не успел Арслан ничего - от удара второго ожил змей, поднялся, на хвост опираючись, выше каменных стен, и выбило острое оконечье хвоста меч из руки князя. - Если б не она, не быть бы тебе живу! - закричал змей. Ничего в нем более не было от человека. - Слово с меня сестра взяла, что оставлю я тебе жизнь, человечишко! Слушает Арслан и ушам не верит. Все мысли его взбаламутились, будто ил со дна реки, и ничего ему уже не понять. А змей дальше говорит - и про то, что княжна Людомила - сестра его единоутробная, и что не любила его никогда Ойна. И что Финн не за Людомилой его послал, а затем лишь, чтобы Черного змея чужими руками одолеть. - Если не любит меня княжна, для чего же замуж за меня пошла? Не неволил бы ее Сирт-князь, не силовал бы. Сама она могла себе суженого выбрать. И отвечает ему Черный змей: - Оттого и выбрала, что менее других был ты ей люб, что должно было тебе убиту быть. И быть бы тебе убиту, если бы не случилось сестре моей встретить того, к кому потянулось ее сердце. - Воин с Севера... - прошептал Арслан, и словно наяву встал перед ним юноша с золотыми волосами. Будто опустело сердце ясского князя, вспыхнула в нем черная злоба. - Отправился он в темное царство, где Наяна, бабка наша, теперь владычествует, - рассказывал далее змей. - В Безвременье, где скрытые колодцы бабкины открываются. "Не след тебе Черного змея искать. Не поможет это". Говорил ему Свейн, правду говорил, без страха и без скупости правдой своей делился. "Слово с меня сестра взяла, что оставлю я тебе жизнь, человечишко", - и Ойне-Людомиле он жизнью обязан. Бросился он к ней, и змей ему не препятствовал. Сказал только: - Заколдовала ее бабка. Нет у нас против нее силы, а она Ойну отпускать не хочет. Забирай ее в Сурьев град, витязь, пусть там спит. А я уж тут бабку Наяну попробую укротить. Снова человечье обличье он принял; смотрит Арслан на юношу-змея и видит, что во всем они с сестрой схожи, только у Людомилы волосы и глаза светлы как месяц, а у змея кудри черны, как темная ночь, а глаза цвета смарагдового. Смотрит Арслан на человеко-змея и глаз отвести не может. И змей на него смотрит, на хвосте поднялся и голову печально к плечу склонил. *** Безвременье... ...было тихо, насторожено. Мадс вернулся с огромной охапкой хвороста - непонятно было, как ему удалось дотащить ее. Зара, уже пришедшая в себя после столкновения с тем, во что превратилась Жанна, смотрела на него с гордостью и снова была жизнерадостна и оптимистична. В голове у нее упорно сочинялась донельзя романтическая история, в которой главными героями были она сама и Мадс. Все действие происходило в мире, где сновали страшные чудовища и пришельцы, против которых отважно боролись главный герой и главная героиня. То, что они и сейчас находились в каком-то совсем необычном месте, проходило мимо сознания Зары. Мадс что-то говорил Славе и Лине, и что-то те ему отвечали, но Зара ничего этого не слышала. Она была сейчас как ребенок на пикнике, не вмешивающийся во взрослые разговоры и ожидающий, пока взрослые приготовят все и пригласят ее к столу. Зара отошла к подножию холма поменьше. Там лишайники казались мягче, они приятно качали ногу, но были упругими и прочными. Зара подумала, как красиво на этом бледно-голубом небе смотрелся бы величественный космический корабль, как из него могли выйти они с Мадсом - в ярких комбинезонах и шлемах, сильные и отважные покорители чужих миров, избавляющие живые существа от зла. Ужас навалился вдруг, как волной обдал. Зара заметалась, заоглядывалась - ничего не видать, только мир вдруг опустел, стих ветер и навалился страх. Она услышала гудение, но словно оцепенела, не в силах двинуться. Что-то приближалось. Зара чувствовала, как от страха волосы шевелятся на ее голове, а по спине бегут мурашки. Она увидела огромную темную глыбу, несущуюся на нее. На миг ей показалось, что у глыбы сотни, тысячи глаз, и все они смотрят на нее с нечеловеческой злобой. "Оно скачет", - сказал кто-то в сознании Зары, и она действительно увидела не глыбу, а несущегося на нее всадника на огромном вороном коне. Всадник летел совершенно бесшумно. Словно в замедленной съемке, он занес над ней оружие - нестерпимо сияющее, самое его сияние было острым и грозило разрубить напополам. Как через толстое одеяло, глухо, до Зары донесся чей-то крик - пронзительный, отчаянный. И тут путь смертельному ужасному сиянию пресекла чья-то рука. Человек встал на пути надвигающегося ужаса. Зару словно вытолкнули с пути, по которому должно было прокатиться ужасное нечто. Она очнулась на земле, бок болел и саднило колено. А рядом с ней поднимался с земли незнакомый молодой парень. - Ускакал? - едва ворочая языком и судорожно хватая воздух, пролепетал Зара. К ней подбежали Слава и Лина, а вслед за ними подошел Мадс. - Чего тебе взбрело в голову карабкаться на холм?! - заорал Слава. - Тут не место для прогулок! - Зара, ты в порядке? - Лина ощупывала ее руки, осторожно потрясла за плечи. Зара отрешенно кивнула, ужас медленно уходил из ее глаз. С холма медленно сползал синеватый туман, рассеиваясь и пропадая на глазах - Он... ускакал? - Кто? - раздраженно рявкнул Слава. - Ты полезла на холм, потом что-то как тряханет и на тебя покатился камень. Ты так заорала, что, я думал, все камни, какие тут есть, попадают. И стоишь! На месте! Как дура! Слава замолчал, оглядываясь на незнакомого паренька. - Если бы не... - Лина тоже оглянулась на незнакомца, окинула внимательным взглядом. - Тебя бы наверняка покалечило. Покалечило! Зара подумала, что никакие калечества не сравнятся с тем непереносимым ужасом, что она испытала. И даже страхобесие в поезде, когда ей привиделось, что ее лицо изменяется, в сравнении с этим казалось безобидной шуткой. А между тем Лина подошла к незнакомцу. Зара подумала, что в этом есть что-то от первой встречи белых и индейцев, но вот кто белый, а кто индеец, решить не смогла. А еще подумала, что видеть более красивого юноши ей не приходилось - разве что на фэнтэзи-артах, которые Зара втайне обожала рассматривать. - Свейн, - услышала Зара имя незнакомца. Лина в ответ тоже представилась, потом представился Слава. Мадс назвался своей кличкой, и это показалось Заре вполне естественным - тем более, что Свейн очень походил на кого-нибудь из тех, которые играли в пригородных лесах, переодеваясь в древних воинов и молотя друг друга текстолитовыми мечами. Но в этом странном месте появление молодого человека с мечом на поясе и луком за плечами почему-то не казалось чем-то необычным. - Ты не знаешь, как выйти отсюда к Сурьеву? - спросил Слава. - К Сурьеву? - переспросил Свейн. У него был странный выговор, и Заре пришло в голову, что это очень похоже на Стивена Хокинга, которого она видела по телевизору. Странная заминка, едва уловимая пауза вклинивалась между вопросами и его ответами. Ощущение было, что молодой человек, прежде чем ответить, выслушивал из невидимого источника перевод вопроса, а потом его ответ также вынужден был переводиться. - Отсюда нельзя к Сурьеву. Это... не здесь, - ответил он, наконец. - По пути от леса я нашел родник, - встрял вдруг Мадс. - Совсем близко отсюда. К Заре вернулось чувство гордости за него. Пережитый ужас почти стерся из ее памяти как ненужный рисунок. Лина что-то говорила о роднике, который нашла она, но Зара видела, что сейчас ее не слушают ни Слава, ни Свейн. Да и самой Заре сказанное Линой стало казаться до странности нелепым. Только слова Мадса были сейчас важными и значимыми. И когда Мадс повел всех к найденному им роднику, Зара первая побежала за ним. Родник и вправду был недалеко, он тихо струился между черных камней, влажных и ноздреватых. Вода была прозрачной, сквозь нее виднелись остроугольные камни на дне, казалось, они чуть колыхались от течения воды и были такими же черными, как и те, что окружали родник. - Чистая, - уверенно заявил Мадс. Зара протянула было руки, чтобы зачерпнуть, но Свейн мягко, но настойчиво отвел от воды ее ладони. Снял с шеи шнурок с округлым небольшим оберегом серебристого металла. Зара успела разглядеть, что оберег составляли странной сложной спиралью свитые змеи. Свейн до половины опустил в родник серебристую пластину, и погруженная в воду половина прямо на глазах потемнела.