Владычица Безвременья

Безвременье ...принесло вечернюю тьму неожиданно быстро. Вот только что по небу разливался прозрачный, с жемчужным отливом свет - и вдруг почти в один момент упала тьма. Вернее, даже не упала, Заре показалось, что темнота выдавилась из-под кочек, камней, из невидимых земляных пор. Выдавилась, поднялась неощутимо, незаметно и заполнила собой все. И пришел страх. Зара не слушала, что там говорили остальные об исчезновении Харлампия, она слышала только собственный страх. Очень страшно засыпать, не зная, когда снова будет светло и будет ли. Зара чувствовала, что ужас рвется из нее криком, абсолютно нецивилизованным и звериным. Дура, повторяя уже прилипшее к ней слово, сказала себе Зара. Дура! - Не бойся, - тихонько проговорили над ее плечом. Зара и не услышала, как Мадс подобрался к ней совсем близко, к самому боку. И страх стал отступать. От большого мускулистого тела рядом веяло уверенностью и силой. Другой, незнакомой Заре силой, и сам Мадс был так непохож на других мужчин, которых приходилось ей видеть. Собственно, мужчина у нее до сих пор был только один - на самой первой работе. Сисадмин Николас, как он именовал себя, презирая слишком плебейское имя "Коля", разобрался с новенькой с ловкостью опытного повара, разделывающего очередную тушку. Они зажигали на новогоднем корпоративе, гуляли по набережной маленькой городской речушки - а потом Николас, раздосадованный тем, что Зара отказалась прописать его в родительскую квартиру, переметнулся к "замше". Которая и стала причиной того, что Заре пришлось сменить работу. Подруги считали, что Заре еще повезло - как говорила одна, ни разбитого сердца, ни гусарского насморка. Зара же, втайне считавшая Николаса сначала воплощением древнего ангела, а после его возмутительной измены - не менее древнего демона, уверилась в том, что обычный мужчина ей не нужен. А нужен необычный. И вот этот необычный вполне обычно обнимает ее поперек живота - так же, как сама Зара обнимала дома своего кота Абраксаса, толстого, пушистого и лукавого, как все суккубы и инкубы вместе взятые. Мадс тихонько шептал ей на ухо что-то ласковое, расслабляющее и успокаивающее, унимающее нервную дрожь. Вокруг них словно сгустилось теплое облако, защищающее ото всех и всего. Ее герой, воин и покоритель... Зара решительно повернулась к нему и крепко обняла за шею, впившись губами в его губы. На мгновение ей показалось, что он готов отстраниться, словно испугавшись - но если в нем и было колебание, Мадс его успешно преодолел. Он ответил на ее поцелуй, руки гладили Зару, заставляя ее сладко обмирать, ласкали, шаря по спортивным брюкам девушки, пальцы быстро справились с кнопкой и молнией. И Зара, которую распаляли умелые ласки, то почти грубые, то нежные до ванили, захлебнулась собственным стоном, почувствовав вторжение - сильное и властное. Так берут свое. Мадс двигался резко и размашисто, направляя ее таким образом, чтобы ни она, ни он не потеряли возбуждения. Если бы Зара была чуть более опытной в делах постельных, эта рассудочность была бы ею замечена. И возможно, оскорбила бы. Но Зара могла только придушенно стонать в такт его движениям, ощущая, как мужчина заполняет и ее, и весь мир вокруг. А когда он сильным движением разбил последний предел и обрушил ее в сладкие и горячие озера, вспыхивающие звездными фейрверками за закрытыми веками, Зара застонала в голос. И, содрогаясь, упала на едва прикрытый ее собственной курткой мох. Перед ее глазами кружились созвездия и вспыхивали сверхновые, собственное дыхание отдавалось в ушах гулом водопада. И на приглушенный Линин возглас "Зара, ты... все хорошо?" достало сил только ответить с блаженной улыбкой "Все... прекрасно". Лина и представить себе не может, что двое могут обрести друг друга и вот в таких обстоятельствах. На краю края земли, где небо ясное, припомнились Заре какие-то полузнакомые стихи. Мадс что-то говорил ей, и что-то она ему отвечала - кивая, соглашаясь с каждым его словом. "Черное царство... мы с тобой должны противостоять..." И сама она послушно повторяла то, что он ей говорил. Зара была совершенно обессилена, ей казалось, что от ее рук, тела, лица струился едва видимый белесый пар. Она испарялась и становилась все легче. И мысли становились все яснее - больше не нужно пытаться увидеть во всем двойное дно. Жизнь проста и обыкнованна. Когда вернусь - выброшу прочь все фэнтэзи и книжки Лоры Фусу. И Петрова тоже выброшу. И Багирова. "И пойду изучать оригами", - произнес в ее сознании чужой голос. *** Как та, вторая, могла ощутить их сквозь завесу? Ведь отвел он им всем глаза, никто из них не должен был слышать, как он берет силу у сильной. У костряницы-огневицы. Много силы, много - хотя без руля и без ветрил она, все равно не смогла бы сильная костряница этой мощью воспользоваться. Но что если бы появились и руль, и ветрила? Учитель о том и говорил - не дать сбыться тому, что речет его книга. Книга не лжет, но и Книга не говорит всей правды - говорит лишь о путях и о местах, где пересекаются пути-дорожки. Свое, что учителем задано, он сделал. Будет теперь костряница во всем ему послушна. И нужно спешить - выбираться из этого края, где концы с концами расходятся. Пусть один пришлый останется, раз уж решил он потягаться с самою Владычицей... До того, как уйдет тьма, еще есть время. Еще можно поспать. Он хорошо потрудился... *** Гул и свист налетает, взрывает темную тишину. Глушит, слепит. - Слава! Вставай! Скорее!!! Мелькают в чернильной тьме сполохи белого огня, клинок отражает огонь, мечет его отблески, как молнии. И несется гул и грохот, хохочет. Но Слава будто одурманен и Свейн тоже с трудом открывает глаза. Лина трясет обоих, тянет. Они откатываются в сторону - мимо них проносится что-то черное, огромное и злое, зло и ужас, будто стая черных птиц несется вокруг него. - Что это?! Фонарь в руках Славы наконец загорается, но ему не одолеть этой тьмы. Он может только отвоевать у тьмы кусочки мха и камней, и синеватого тумана. Отголосок жуткого хохота кажется Лине знакомым - и выскочившая на них следом за промчавшейся тьмою тварь, лохматая, всклокоченная, только рыжими волосами напоминает девушку, которой она ранее была. Жанна... Ответом на хохот отблескивает обнаженный меч в руках Свейна - остро, ярко. Жанна... тварь, которая была Жанной, отпрыгивает в сторону, корчась и хохоча дико, с подвизгом. И в это время темнота уходит, ее словно разъедает свет, как ржавчина, как кислота. Темнота заползает туда, откуда пришла. С утихающим шипением, как погасающий в воде уголек. Зара и Мадс вылезли откуда-то из-за пригорка, целые и невредимые. Зару, правда, трясло, она едва стояла на ногах и, показалось Лине, даже немного постарела. Мадс окинул Лину внимательным взглядом и поспешно отвернулся. - Что это было? - стараясь говорить как можно спокойнее, спросила Лина, переводя взгляд с Мадса на Славу и под конец обратившись напрямую к Свейну. Откуда-то она знала, что если кто и может хоть частично объяснить им происходящее, так только этот золотоволосый парень с лицом прекрасного эльфа и твердым взглядом воина. - Страх, - коротко ответил Свейн. Он осмотрел лезвие своего меча и сунул меч в ножны. - Если оно хотело нас напугать, то ему это удалось, - пробормотал Слава. Но Свейн покачал головой. - Надо идти, - сказал он. Лина подумала, что у Свейна, вероятно, есть свои соображения о том, куда мог пропасть Харлампий. Она с готовностью кивнула, отогнав подлую и такую соблазнительную мысль о том, что от исчезновения Устюмова все они только выиграют. - Я не могу, - услышали все тихий голос Зары. Та, подойдя к остаткам вчерашнего костра, почти упала на мох, глядя на остальных повлажневшими скорбными глазами. - Не могу идти, - повторила она. - Ноги как ватные. Не могу. - Может быть, это к лучшему, - ответил Слава. - Устюмов знает, что мы здесь, если мы разминемся - он найдет тут тебя. - Постойте, вы что, оставите меня тут? Одну??? - воскликнула Зара с таким неподдельным ужасом в голосе, что у Лины сжалось сердце. - Далеко до выхода отсюда? - спросил Слава, обращаясь к Свейну. Тот снова покачал головой. - Здесь нельзя дойти до выхода, - ответил он. - Выход должен прийти сам. Он наклонился и поднял свой лук, колчан со стрелами повесил на плечо. - Нам все равно нужно идти. Добыть поесть. - Я останусь с Зарой, - заявил Мадс. - Убийство живых существ противоречит моим принципам. Лина вспомнила, с каким аппетитом Мадс поглощал бутерброды с колбасой в их последний вечер в нормальном мире и как жадно вчера ел доставшийся ему кусок печеного зайца. Но потом подумала, что это даже хорошо, что с Зарой останется Мадс - не придется оставаться ей. По какой-то необъяснимой причине Лина все больше чувствовала брезгливость в отношении секретарши. - Я пойду с вами, парни, - тоном героини американского боевика заявила она. Слава попробовал было возражать, но быстро сдался - Лина умела поставить на своем. Свейн же возражать и не подумал, просто безразлично кивнул. Они шли гуськом по мхам, стараясь ступать след в след - Слава опасался, что тут могут быть болотистые участки. Лина про себя подумала, что тут может быть вообще все, что угодно, включая спуск в преисподнюю, но ничего не сказала. Таким образом вооружившийся длинной палкой Слава ощупывал казавшиеся ему подозрительными кочки и низинки между кочками. Лина же шла, почти не ощущая страха. Необычайно ловко прокатывалась нога по мягкой пружинящей земле - колесиком, с пятки на носок, будто земля сама подстилалась под ногу. Уже через пару сотен шагов стали попадаться достоверные признаки того, что здесь водилось какое-то зверье - Лина явственно различала на редких участках земли, видневшихся среди мха, следы лап и лапок - звериных и птичьих. И успокаивающе маленьких. В следах Лина не разбиралась совершенно, но парни, осмотрев их, в один голос заявили, что на зайцев можно рассчитывать. Слава сразу пустился рассказывать, как кружит и петляет заяц, то и дело поглядывая на Лину, словно ожидая от нее какого-то особенного одобрения. Но Лина и слушала, и не слушала, больше смотрела по сторонам, примечая, запоминая, впитывая окружающее. Так прошли еще с полчаса. Словно из-под земли, вдруг перед ними возникли невысокие заросли, какие бывают при берегах речушек. Слева послышалось тяжелое хлопанье крыльев и над зарослями поднялась пара уток. Уток Лина могла отличить и в полете и почему-то очень обрадовалась этому обстоятельству. Свейн одним движением наложил стрелу и плавно вскинул лук. Легкий ветерок взметнул его золотистые волосы, и Лина подумала, что никакой Орландо Блум с желатиновыми ушками ему в подметки не годится. Тонко звенькнула тетива. Утка, которую настигла стрела, закувыркалась в воздухе, теряя перья, и тяжело шлепнулась куда-то в кусты. - Я достану! - Слава позабыл свой страх перед болотами и трясинами, быстро разулся и с горящими азартом глазами нырнул в заросли. Слышно было, как он шлепает по мелководью, что-то приговаривая. - Здорово! - с искренним восхищением сказала Свейну Лина, показывая взглядом на лук. Тот чуть улыбнулся - отстраняясь и отстраняя. И Лина почувствовала, осознала всем существом, что этот парень, неизвестно откуда взявшийся, оказался в этом странном и пугающем мире не случайно, как они, а преднамеренно и с какой-то своей тайной целью. И эту цель он предпочитал держать в себе, оберегая, словно хрупкое пламя свечи. - Тот медальон, которым ты воду испытывал, - немного обескураженная этой отстраняющей полуулыбкой, продолжила Лина, - он... на всякую воду действует? То есть им вообще воду проверяют? - Он отличает чистое от нечистого, - ответил Свейн. - Можно посмотреть? - Лина не надеялась, что он согласится, ей просто хотелось говорить, заполнять словами пустоту и тревожность. Но Свейн, секунду поколебавшись, снял с шеи амулет и протянул ей. - Вот она, голубушка! - Слава выломился из зарослей с торжествующим видом, держа в руке утку. - Вот... В это время раздалось зловещее шипение. Лина отпрянула, готовясь увидеть ужа, анаконду и лохнесское чудовище одновременно - но произошло нечто более ужасное. Какие-то плети - не то лианы, не то ставшие сверхъестественно гибкими ивовые ветви - выметнулись из зарослей и мгновенно обвились вокруг Свейна, сбив его с ног и потащив прочь. Когда-то в незапамятные времена... ... конь нес всадников по жесткой сухой земле, по островкам редкой низкой травы. Спит Людомила, лежит головка ее на плече Арслана, и чует он ее легкое теплое дыхание на своей вые. А лицо у Людомилы тихо и спокойно, как озерная гладь, чуть заметно алеет румянец на щеках, будто закатное небо в озере отразилось. Спит. Лишь изредка брови взлетают страдальчески, будто тень печальной думы проходит по ее челу. Смотрит Арслан на спящую невесту свою и чует, как с каждым конским шагом словно отрывается от нее его сердце, будто отпускает он ее, как отпускают на волю птиц. И даже дума о том, что в сонных мечтах видится сейчас Людомиле другой, что другого она в тех мечтах называет любимым и дарит своей лаской, не приносит более Арслану острого страдания, но отзывается лишь тупой болью. Шшшш! Спит Людомила, не разбудить ее. Смотрит Арслан на спящую невесту - и видит, будто наяву, как темнеют ее светлые косы, принимают цвет ночи, непроглядной таинственной ночи. И кажется Арслану, что сейчас откроет Людомила глаза - и окажутся они не светлыми, разведенной светом месяца голубизны, а смарагдовыми, глубокими, как подземные копи карликов, в которых смарагды те добываются. Едет Арслан, и все ближе он к Сурьеву, все ближе. "Отвези ее в Сурьев, схорони у князя, пока не вернется тот, к которому склонилось ее сердце". Пусть вернется, говорит тайный голос, шепчет Арслану на ухо, вползает змием в самое сердце. Пусть вернется - тогда ты сможешь уехать. И забыться, и забыть. Едет Арслан - и не знает, что уж давно послано по его следу. Скачет посланный, толстым задом в седле подпрыгивает - сыр, тяжел и непривычен к езде. Из другого века, из другой жизни, будто семечко чужое, ветром занесенное. И шепотки, слова старухи-колдуньи гонят его - "Настигнешь его, отберешь княжну... Отвезешь к отцу и получишь в награду богатства - несметные, невиданные..." Скачет посланный, несет его конь, колдуньиными чарами подгоняемый. И стелется перед копытами коня синеватый туман-дымка, плывет, дорогу кажет. Вечер накрыл светлое небо над головой Арслана, затянул, запечатал в себе свет, провалил солнце за высокие холмы и облаками его укрыл - чтоб неповадно было вылезать до срока. Усыпает долина, и витязь на ночной отдых остановился, конь усталый тоже голову понурил - день в пути прошел, перед завтрашним путем передохнуть надо. Как уложил Людомилу на мягкую траву, плащ подстелив, как лег чуть поодаль Арслан - так и уснул, будто как и солнце, провалился в вечерние темные облака. Догорел в облаках закат, и только месяц рогатый из темной тучи в темну тучу перекатывается, веселясь и пугая робкие звезды. И снится Арслану каменный замок в мрачных скалистых горах, и смарагды... зеленые смарагды в темных стрелах ресниц. И не пугает Арслана тулово змеиное, и не страшит прикосновение к чешуе - оказывается чешуя живой и теплой, будто драгоценный оксамит. Глубже, глубже сон Арслана, и не чует он, как наехал на поляну, где заночевал витязь, всадник. Спешился и, крадучись, подошел к спящим. - Сокровища... награда... богатство... - шепчут губы. И глаза горят безумием, и почти ничего не видят - только мишень свою. Входит меч в тело Арслана, раз, другой и третий - неумелая, непривычная к мечу рука разит сейчас точно и твердо. Дрожит синий туман-росоед на кончиках травинок, будто смеется-заливается. А пришлец со спящею княжной уже скачет прочь. Скачет пришлец, несет его колдовской конь выше земли-травы, леса темного пониже. "Привези ее, живу, здорову и невредиму - будет тебе большая награда. Но если что не так будет - берегись!" Так наказывала ему старуха, так велела. Скачет, и не может не смотреть на спящую в его руках Ойну, и другие голоса расстилаются, вползают под кожу, плывут в самые недра слуха. "Твоя она теперь... владей, бери... твоя..."