Everything will be fine

Вы когда-нибудь ездили в поездах? Вы наверняка помните это приятное шуршание в кабине, гудок и повторяющийся звук рельсов, под который так сладко спится. Меня всегда усыпляла такая атмосфера, в любой ситуации, даже если ехать мне нужно было всего лишь час. Только вот в этот раз волшебство отчего-то не сработало, поэтому я просидел всю дорогу сгорбившись и потихоньку потягивал остывший чай из крошечной чашки. Такое со мной случилось впервые, поэтому проплывающие за окном пейзажи казались совершенно незнакомыми, тусклыми, но занимательными. Постукиваю ледяным кончиком пальца по гладкой поверхности столика, нервно набивая незнакомые ритмы. Лондон вызывает дурные ассоциации с прошлой жизнью, полной ошибок и детских глупостей, поэтому минуту за минутой закусываю губу всё больнее, а глаза застилает пелена раздумий. Осталось совсем немного времени до того, как я вновь увижу родные глаза матери, полные осуждения, улыбчивую Джемму, которая уже подготовила для меня подарок, а также вновь приму поздравления от отца, только на этот раз по телефону. Наш первый с ним разговор состоялся позавчера утром, когда он нехотя извинился за всё, что сделал. И это было довольно-таки неловко. Даже на расстоянии тысяч миль друг от друга. А также я увижу Лиама, Эда и Мишель, потому что они, чёрт возьми, просто обязаны прийти ко мне в этот день. Они не должны оставлять меня одного, хотя бы сегодня. Я должен обязательно повидаться со всеми, кого ценю, в эти три дня, что я буду в Лондоне, потому что после этого я никогда не вернусь в этот город желчи и разочарований снова. Это моя последняя поездка на поезде в этом направлении. У меня было целых пять месяцев, за которые я успел распланировать всю свою дальнейшую жизнь. До каждой недели и дня. Только представьте, как скучно мне было, если я занимался подобной хернёй. Возможно даже не скучно, а тоскливо и боязно, что я сумею снова допустить ужасную ошибку в будущем, которая будет мучительно долго напоминать о себе. Что ж, первым что числится в моём списке ненужного является Лукас. Именно поэтому я загружен ещё больше, чем обычно, раздумывая над тем, как сказать ему о своём решении. Парень действительно никогда не был мне нужен по настоящему, и, пусть, я говорю о нём как о вещи, поверьте, он не против. Вновь закусываю раскрасневшуюся губу, доставая мобильный телефон из кармана сумки. Кажется, сейчас именно тот подходящий момент, чтобы прояснить ситуацию. Нервно перебираю пальцами по сенсорной клавиатуре, набирая самые жестокие слова расставания, а затем задерживаю стеклянный взгляд на тексте, перечитывая снова и снова. Не представляю, что было бы с моей душой, если бы мне пришлось получить подобное сообщение от, например, Луи. Чёрт, конечно же, самое время вспомнить о своей главной ошибки в жизни. Наконец отправляю злополучное письмо и закидываю айфон в тот же карман сумки. Не хочу увидеть ответ. Знаете, за сто пятьдесят девять дней без Луи Томлинсона я понял одну простую вещь, о которой никогда не задумывался раннее. Мне понадобилось три тысячи восемьсот восемнадцать часов, чтобы понять ценность времени. Когда ты поистине счастлив и готов окунуться в мир вечного экстаза, держа за руку того самого человека, секунды летят быстрее, чем им дозволено. День за днём пробегает не успев начаться, а ты никак не надышишься этими минутами, проведёнными рядом с ним. Теперь мои дни больше похожи на нудные недели, полные самобичевания и расстройства личности. Я точно схожу с ума с каждой минутой всё быстрее, готовый просидеть в доме всю оставшуюся жизнь, не выходя на свет. И нет, я не ценю эти минуты, проведённые в одиночестве. Я простил Луи Томлинсона практически полностью после месяца яростной ненависти, двух недель жалости, и недели сочувствия, а теперь в душе поселилась лишь меланхолия, давящая на больное. Просто Томлинсон диктовал мне правила свободы каждую секунду, показывая её настоящую красоту, но в самый ответственный момент сам он не сумел выбрать сладкую свободу, променяв свою личную жизнь на семейные оковы. И это в корне жестоко по отношению к самому себе, такое самопожертвование во имя родительской прихоти. Луи принял верное решение, скажете вы. А я скажу, что он полнейший придурок, не нашедший в себе силы противостоять чужому мнению. Разве когда-то семейное дело было важнее собственных чувств и интересов? Если, конечно, он был искренен со мной всё наше лето, потому что теперь у меня есть сомнения по поводу его слов любви. Как глупо всё рухнуло, оставляя после себя лишь неустойчивые руины, шаткие от ветра перемен. Я простил этого парня, а это значит, что всё кончено, верно? Писклявый звук гудка пронёсся по всем вагонам, оповещая всех спящих о том, что пора бы им выметаться из своих купе и освобождать место для новых путешественников. Подхватываю лёгкую сумку с некоторыми вещами и пробиваюсь сквозь толпу сонных мух, поскорее выскакивая на платформу, ближе к свежему воздуху. Город такой же пасмурный, как и моё каждое утро, проведённое здесь. Это вполне типично для Лондона, когда прохладная морось перерастает в тёплые вечера под сияющей луной. И даже такая мелочь заставляет меня почувствовать себя тут как дома. Мне очень жаль, что приходится отказываться от этой суматохи из-за несбыточных надежд, которые вселяются в меня сразу же, как только городской воздух попадает в мои лёгкие. Такси быстрые из-за отсутствия пробок по утрам, поэтому до бывшего пристанища я добираюсь всего за двадцать минут неспешной езды. Здесь ничего не изменилось с моего последнего визита, за исключением лишь атмосферы отчуждения. Словно дом опустел после моего переезда, а материнские слёзы счастья только подтверждают это. И мне стыдно за эти сантименты, которые застигают меня врасплох, когда я обнимаю родных женщин и рассказываю о своей новой жизни (исключая бывшее соседство с Лукасом). А мать улыбается, скрывая тревогу во взгляде, засыпая меня вопросами и попытками уговорить остаться. Джемма лишь тихо вздыхает, когда слышит мои категоричные отказы и вновь хватается за чашку с чаем. И это слишком неловкая ситуация, потому что напряжение водрузилось на наши плечи тяжёлым грузом. — Ты наверное устал? — прервала тишину Энн, откладывая салфетку в сторону. — Выглядишь ужасно, милый. Почему бы тебе не поспать хотя бы пару часов? Думаю, что тебе станет легче. — Нет, мам, я в порядке, не переживай, — встаю из-за стола, готовый закричать от жалости в этих взглядах напротив. — Пожалуй, я действительно пойду к себе в комнату, но, вообще-то я планировал немного пройтись ближе к вечеру. — Но, Гарри, вечером мы идём в ресторан, праздновать твой день рождения, — Джемма встаёт следом, убирая посуду со стола. — Мы заказали столик ещё вчера, и только не говори, что всё отменяется. Мама планировала этот вечер слишком долго, чтобы ты снова закрывался в себе. Будет здорово! — Послушайте… — ловлю на себе разочарованный взгляд матери и сдаюсь. — Ладно, я приду домой до того, как мы пойдём. Надеюсь, что Лиам и Эд придут в ресторан? — Конечно придут, и Мишель тоже! — это был последний аргумент «за», чтобы я согласно кивнул и сдался. — Мы пригласили многих, Гарри. — Многих? Какая-то настороженность заставила меня переспросить, но когда я услышал полный список родственников, то успокоился и поднялся к себе в комнату, чтобы скинуть сумку около порога. Время летит быстро, поэтому, заметив, что на часах уже половина четвёртого, быстро накидываю на себя кожаную куртку и выбегаю прочь из душного дома. Мой путь сегодня зауряден как никогда: дорога в пекарню и обратно. Улицы сменяются одна за одной, уже переполненные спешащими людьми и всесторонним шумом. Торговые центры кишат шустрыми подростками и шопоголиками, и лишь тихие кафе подходят для пожилых людей, ищущих покой. Я привык к этой толпе, ловко лавирую между телами, ища взглядом нужную вывеску. Пекарня совсем близко, а аромат свежей выпечки только доказывает мои догадки, поэтому я быстро утыкаюсь в нужную стеклянную дверь и захожу в помещение. Боже, здесь слишком душно и пахнет приторной сахарной пудрой, сгущёнкой и густой карамелью, как и раньше. Новая мебель, обои и паркет, а атмосфера всё такая же успокаивающая, радушная и лёгкая. Те же клиенты и затёртые подносы, та же касса и серый кассовый аппарат. Улыбка теплится на моём лице, когда замечаю знакомую пышную фигуру Пэнни, мечущуюся по кухне. Поправляю непослушные кудри с глаз и кашляю, оповещая её о внезапном госте. — Кого там занесло? — женщина не поворачивается, всё ещё занятая липким тестом, лишь мягко мурлычет себе под нос. — Нужно ещё немного муки, чтобы не липло, — хрипло произношу я и улыбаюсь ещё шире, когда Пэнни резко разворачивается в мою сторону и начинает хохотать. Женщина потянулась ко мне, затягивая в объятия и безжалостно пачкая чёрную кожаную куртку липким тестом, но я не сопротивляюсь, готовый искупаться в этой мерзости, чтобы вновь почувствовать такой прилив счастья и благоговения. После пары минут таких медвежьих объятий, в кухне появляется Лиам и какая-то новенькая девушка с бейджиком на груди. И, кажется, их расспросы продлились бы вечно, если бы не мой ответный вопрос. — А где Джефф? Немного хмурюсь, когда не наблюдаю его забавного колпака. Это такое странное ощущение, словно пекарня наполовину пуста и становится не так уютно, как раньше. Лиам с сожалением смотрит на Пэнни, в то время как она заметно загрустила. И мне даже не потребовался ответ, чтобы понять всю трагедию, поэтому я ласково взял женщину за руку, ободряюще проводя пальцем по полной ладони. Это слишком значимо для неё в такой момент. Любая поддержка значима в этой ситуации. И не только мне, Пэнни или Лиаму, но и всем, кто знали Джеффа лично. — Инфаркт, милый… — всё-таки произносит женщина, но затем вновь натягивает скромную улыбку, чтобы не показывать своих искренних эмоций. — Он очень любил тебя, знаешь, постоянно расспрашивал у Лиама про твои успехи. Ты стал нам сыном, поэтому для него твой уход был чем-то таким, отчего он гордился, что ты двигаешься дальше, что ты в порядке. — Пэнни, я… Мне очень жаль, честно, — слов не находилось, а осознание того, что, на самом деле, я никуда не продвинулся, а лишь застрял в пучине безразличия и ненависти к жизни, больно щемило сердце. Я должен был зайти в пекарню хотя бы раз, ведь я пообещал ему. — Я тоже очень любил его, люблю тебя и никогда не забывал. Никогда не забываю. — Я знаю, Гарри. Перед моим уходом Пэнни остановила меня и вложила в руку что-то почти невесомое. Это была серебристая визитка нотариуса, но я лишь вопросительно взглянул на неё, когда она тепло посмотрела на меня и сжала бумажку в моей ладони. — Что это значит, Пэнни? — Это значит, Гарри, что Джефф оставил для тебя кое-что в наследство. И, с днём рождения, сынок. С этими лёгкими словами, женщина одобрительно похлопала меня по плечу и неторопливо прошла обратно на кухню. Неверующий взгляд вновь упал на блестящий кусочек картона, прочитывая каждую строчку по нескольку раз и останавливаясь на коротком номере телефона. Я покинул пекарню с мыслью о том, что это какое-то безумие.

***

Я ненавижу свой день рождения ещё больше, чем обычно, а бесконечные поздравления от тётушек и родственников, которых я вижу второй раз в жизни, безумно утомляют и заставляют запивать скуку шампанским. Каждая женщина, как одна, слишком громко расхваливают мою внешность, высыпают целую кучу пожеланий и вручает бестолковый подарок, который я, кажется, никогда не открою. Всё это столпотворение создаёт столько шума, что мне становится неловко, когда официанты оборачиваются, а другие посетители нервно дожёвывают свои постные салаты. Именно поэтому я готов разбить окно головой и выбежать отсюда как можно быстрее. Единственные люди, которых я действительно рад видеть, так это Лиам и Мишель, которые поддерживающе хихикали каждый раз, когда одна из моих тётушек болтала что-то неуместное. Семейные посиделки всегда такие убогие? Я искренне не понимаю, почему Эд не пришёл в ресторан, а лишь отделался от меня поздравительным сообщением и поцелуйчиком в конце. Это вполне в его стиле, но слишком непривычно. Пролистываю непрочитанные сообщения с поздравлениями, когда натыкаюсь на это имя. Луи. Архив сообщений пуст. Он даже не вспомнил про мой день рождения, а я думаю об этом, словно наши жизни не разошлись по разным углам. Пора бы привыкнуть, что у голубоглазого новая жизнь, в которую моя персона не входит. Пора бы привыкнуть, что у меня своя жизнь, лишённая его сиплого голоса и смешинок в уголках глаз. Как глупо думать об этом, когда наша история давно закончилась. Люблю ли я его как прежде? Уже стемнело, а яркие фонари осветили улицы своим мягким светом, позволяя людям найти дорогу домой. В ресторане стало тише благодаря гостям, которые устали перекрикивать друг друга и спорить о чём-то семейном. Лиам и Мишель уже встали из-за стола, прощаясь с каждым присутствующим и вежливо пожимая руки, и это показалось мне отличным поводом свалить из этого дурдома на свежий воздух. Осталось потерпеть всего два дня и всё это вновь останется лишь воспоминанием. — До свидания, миссис Стайлс, — прощается Мишель, а я сжимаю её ладошку, чтобы заканчивала этот цирк, иначе мы не выйдем отсюда до утра. — Приятно было познакомиться. Моя мать радушно улыбается, очарованная моими друзьями, а стайка тётушек поддерживают её и ахают, когда замечают, что я держу Мишель за руку. Они одобрительно перешёптываются, когда мы всё-таки выходим из здания и попадаем под прохладное дуновение ветерка. Ребята ещё долго смеются над моими взбалмошными родственниками, но затем вновь затыкаются и дарят мне на прощание последние улыбки. Больше этого не повторится. …Или повторится? Возвращаться в ресторан нет никакого желания, а на улицах не так уж и много людей, поэтому почему бы не прогуляться по ночному Лондону в гордом одиночестве со своими мыслями. Парочка стариков в солидных костюмах проходят мимо, приветливо улыбаясь мне без всякой причины и это странно, но приятно. Ещё трое молодых людей здороваются со мной и проплывают мимо. Свет фонарей очень яркий и тёплый, придаёт улице очаровательный оттенок безмятежности, поэтому я наслаждаюсь прохладным воздухом и дружелюбной обстановкой. Какая-то женщина шагает по тротуару в своих лаковых туфлях и элегантном чёрном платье, разговаривая по телефону и чем-то восхищаясь. Когда взгляд её карих глаз задерживается на мне какое-то мгновение, становится неловко. Но она лишь дарит мне мимолётную ухмылку, словно крича «я знаю, чем ты занимаешься по ночам», а затем садится в ближайшее такси. Магазины сменяются старинным зданием с резными вставками, очаровательными окнами, сквозь которые видны лишь светлые шторы. Не знаю, что здесь находится, но выглядит это довольно привлекательно, да и людей здесь намного больше, чем на других улицах. Немного пройдя мимо и чуть ли не сбивая какого-то парня с ног, я понимаю, что попал в плотную очередь, которая ждёт, когда их запустят в это необычное здание. Но люди проходят быстро, не позволяя остальным заскучать, поэтому меня буквально впихнули в ту же дверь. Толпа постепенно рассеивалась, проходя дальше по коридору, а меня вновь насторожили подозрительные взгляды со стороны. Не успел я двинуться вместе с остальными дальше, как меня перехватили под локоть с каким-то диким воплем. Крепкая хватка двух девушек ослабилась, когда я повернулся к ним лицом и вопросительно уставился на их взволнованные лица. Блондинка тут же вытащила свой телефон из кармана, а вторая всё ещё ошарашенно глядела на меня, разглядывая каждую черту лица. Это немного пугало, поэтому в мыслях уже сформировался план побега. — Господи, пожалуйста, можно с тобой сфотографироваться? — наконец произнесла блондинка и густо покраснела, когда я непонимающе уставился на неё. — Ты не против? Эми, сфоткай нас. Девушка впихнула телефон в руки своей подруге, а сама приобняла меня, широко улыбаясь в камеру. Спустя пару снимков то же самое повторилось и со второй девушкой, после чего я смог спокойно пройти дальше по коридору. Что за абсурд здесь происходит, чёрт возьми? Меня буквально пригвоздили к стене десятки оценивающих взглядов незнакомцев. Спустя парочку толчков и нервных цоканий, перед моими глазами предстало огромное помещение, разделённое на множество различных залов. Отполированный пол покрыт светлым паркетом, а монотонные стены украшены потрясающими картинами, выполненными в масляных красках. Какие-то столики на резных ножках стоят около некоторых арок, украшенные различными закусками, напитками и букетами ярких цветов. Что ж, мне не понадобилось много времени, чтобы понять где я нахожусь. Картинная галерея или что-то вроде того. А время летит быстро, когда ты чем-то увлечён. Вышагиваю уже по второму залу, рассматривая картины и попивая шампанское, которое мне всучил какой-то парень в униформе. Картины выглядят действительно бесподобно, к тому же, если сравнивать с моим мастерством рисования, я тут явно проигрываю. Размашистые мазки и яркие краски, грамотно оформленный натюрморт и множество пейзажей. Всем этим невозможно не восхищаться, именно поэтому я не могу остановиться, исследуя каждый зал по очереди. Взгляды незнакомцев всё ещё немного докучали, но теперь это было терпимо. Что-то до боли знакомое присутствовало в этой технике написания. На подходе к последнему залу меня отвлёк сотовый телефон, который буквально разрывался на части от назойливого звонка. Беру трубку и утыкаюсь взглядом в свои лакированные туфли, выслушивая очередные поздравления от бывшей одноклассницы. Медленно прохожу в помещение, всё ещё загруженный ненужной информацией и звонким голосом девушки. — Ох, спасибо большое, Миранда, — пытаюсь быть как можно приветливее, ведь она часто помогала мне в старших классах. — Да, родственники позвали в ресторан сегодня, но это было так ск… Наконец отрываю взгляд от пола, устремив взгляд на очередную потрясающую работу, но тут же замолкаю, еле как словив телефон трясущимися руками. Снова подношу телефон к уху, но больше не слышу ни слова из динамика, неотрывно глядя на картину перед собой. Потрясённо качаю головой, надеясь, что на меня напала белая горячка, но всё ещё в упор вижу свой огромный портрет, висящий прямо посередине белоснежной стены. — Эй, Гарри, ты слышишь меня? — зудит Миранда, требуя моего внимания, но я не в силах ничего сказать, поэтому что-то невнятно мычу в трубку и сбрасываю вызов. Пока очумелый взгляд был прикован к одной единственной картине, я даже не заметил, что здесь ещё около десятка других, различных размеров. Вот я за рулём машины, вот я на море, я спящий, застенчиво улыбаюсь, смотрю куда-то в сторону, хмурый, готовлю, копаюсь в саду, стою на пристани, читаю, играю с каким-то ребёнком. Слишком много моих кудрей и зелёных глаз, ямочек на щеках, которые я не замечал раньше. Этот зал кажется самым уютным и светлым, да и народу здесь куда больше, чем в остальных, полных питья и закуски. Оборачиваюсь по сторонам и понимаю, что это мой зал. Только с моими портретами. Теперь замечаю каждый очарованный взгляд со стороны и непонимающе топчусь на месте, не зная, как реагировать. Прекрасно осознаю чьи это картины и понимаю, что это тот самый «грандиозный проект» Луи, который он обещал мне показать. Море негодования и надежды смешались во мне, восхищение и восторг, ненависть и тёплое чувство благодарности. Говор вокруг немного стих, но я даже не понял почему, и эта ситуация выбивает меня из колеи с новой силой, поэтому я не нахожу ничего лучше, чем просто убежать отсюда, как последний трус. Торопливо пробираюсь сквозь толпу, проходя каждый зал как можно быстрее, а необъяснимые слёзы накатываются на глаза, неприятно обжигая кожу на щеках. Он не мог поступить так со мной. Когда я прохожу в самый первый зал, направляясь к выходу, по громкой связи слышится знакомый голос, приказывающий охране закрыть двери. И два огромных мужика действительно захлопывают дубовые двери прямо у меня перед носом, не позволяя мне выйти. Ошарашенно оборачиваюсь, осматривая зал, полный удивлённых лиц. Я понимаю, кого ищу среди всех этих зевак, но слёзы помутнили взгляд, не позволяя мне нормально видеть. Наконец, стираю излишки сантиментов и сканирую зал стеклянными глазами. Единственное, что я понял, голос принадлежал вовсе не Томлинсону, но другому, не менее ненавистному человеку. Зейн Малик находился с громкоговорителем практически посередине зала, направляясь в мою сторону. — Привет, Гарри, — он приветливо улыбнулся мне, делая вид, что ничего не случилось и я не заперт. — Ты куда-то торопишься? — Шутишь? — Нет, я тебя спрашиваю, куда ты собрался? — Малик кивнул головой, зазывая меня следовать за ним, но я всё ещё не сдвинулся с места. — Давай же, нам нужно поговорить. — У меня сегодня день рождения и меня там… — начал было я, но был снова перебит. — Знаю, Гарри. Карие глаза колко врезались в мои, выжидая, когда же я сдвинусь с места и последую за ним без всяких проблем. А я желал лишь поскорее выйти отсюда, поэтому послушно зашагал в его сторону. Довольная улыбка поселилась на его лице. Мы молча шагали по уже знакомым залам, приближаясь к последнему. К моему залу. Когда мы прошли почти до середины, Зейн резко повернулся в мою сторону, изрядно пугая меня своими необъяснимыми движениями. Он молчал как прежде, рассматривая моё лицо и порой отводя взгляд куда-то за мою спину, но спустя всего минуту я не выдержал такого давления. — Да в чём твоя проблема, Зейн? — я готов взорваться на части и разнести здесь всё к чёртовой матери, ломая картины и царапая дорогущий паркет гвоздями. — Я просто хочу выйти отсюда и больше не появляться здесь никогда. Неужели это так сложно понять? Я не хочу видеть эти картины, не хочу иметь ничего общего с этим. С Луи. Ничего общего с Луи. Он сделал свой выбор ещё полгода назад, оставляя меня в тот самый момент, когда я доверял ему сильнее всего. Когда я сказал ему самые главные слова, которые не говорил никому до этого. Луи выбрал семейное дело и поступил как последний мудак, трусливо прогибаясь под отцовским мнением. Так почему бы тебе не отвалить от меня и дать мне спокойно уйти? — Потому что я этого не позволю, — тихий шёпот из-за спины заставляет меня вздрогнуть и медленно повернуться. Знаю, кого увижу перед собой, но безумно не хочу видеть его голубые глаза. — Потому что я допустил самую большую ошибку в жизни, Хазз. Потому что всем нам свойственно ошибаться, но главное в том, что кому-то плевать на ошибки, а кто-то убивает себя каждый день, выворачивает себя наизнанку от ненависти к прошлой оплошности. Кто-то готов сдаться, а кто-то борется за прощение и свою любовь. За свободу. Мои влажные от слёз глаза сталкиваются с такими родными и взволнованными. Искренними серо-голубыми омутами, заставляющими меня задержать дыхание, чтобы не броситься к нему в объятия не выслушав. Я слишком долго изничтожал себя, чтобы теперь так просто сдаться нахлынувшим чувствам и всё испортить. — Потому что никогда не хотел тебя бросать, Гарри. И даже после того дня, я с первой же минуты готов был бежать за тобой, но отцовское мнение слишком сильно влияло на меня. Это был элементарный страх перед родительским гнётом, я растерялся как маленький придурок. И я ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что позволил тебе уйти и чувствовать себя брошенным и ненужным. Не любимым. Но ведь это не так, я обманул тебя таким образом, потому что ты всегда оставался и останешься нужным и любимым. Потому что я не врал, когда говорил, что люблю тебя, Гарри Стайлс. Я действительно люблю тебя больше всех в этом мире. Помнишь, я говорил тебе, что Эрнест единственный, кого я люблю больше, чем самого себя? И даже не дождавшись моего еле заметного кивка, Луи продолжил. — Так вот, всё изменилось, Гарри. Теперь у меня есть два таких человека, за которых я готов отдать свою ничтожную жизнь. И ты один из этих двоих, сладкий. Я просто не знаю, как ещё загладить свою вину перед тобой, готовый посвятить тебе хоть каждую свою работу, каждое своё слово я посвящаю тебе. Пойми, что в каждой из этих картин присутствуешь ты. И, знаешь,… прости меня, если сможешь. Но никогда ничего не может быть так хорошо. Не в силах больше держаться на ногах, хватаюсь за его крепкие плечи, прижимаясь к Луи всем телом. Сжимаю его в своих объятиях так крепко, как это вообще возможно, но он терпеливо обнимает мою талию в ответ, не издавая больше ни звука. Он ждёт от меня чего-то. Ждёт мой ответ и моего прощения, но я лишь ещё сильнее прижимаюсь к его телу, словно желая слиться с ним в единое целое и больше никогда не расставаться. Вдыхаю знакомый запах одеколона и мяты и понимаю, что Луи как обычно идеально выглядит в своём чёрном костюме и дорогущих ботинках. — Придурок, надеюсь, ты больше никогда не променяешь свободу на какие-то условности. Потому что иначе, я больше никогда не смогу довериться тебе снова. — С днём рождения, сладкий. …Или может?