драбблосброс

Хочется немножко умереть так, чтобы до конца пары, а потом всё норм: я живой и снова домой, туда, где Чимин, запахи еды и практически абсолютная тишина, но вместо этого он полностью оккупировал аудиторный ряд и усердно пытается заснуть, но. В голову лезут всякие паршивые мысли. Хосок переживает. Больше всего, наверное, за Юнги. Он уже простил разбитое зеркало и испачканную кровью подушку, но Чимина он ему простить не может. Хосок взрослый и понимает всё, но было до слёз обидно, когда Чимин, который даже из-за болезни пары не пропускал, отказался идти, аргументируя своё решение, лежавшим в бессознательном состоянии Юнги. Ещё больше обидно из-за того, что, когда Хосок предложил остаться вместо него, его пинками выперли за дверь и сказали раньше пяти вечера не возвращаться. Хосок хочет домой, но вместо этого он застрял в аудитории, краем уха вылавливая особо интересные фразы из разговоров, периодически выпадая из этой Вселенной, и просто пытается не выпустить душу из тела. После десяти минут препод всё же появляется, разбивая все надежды студентов на то, что сегодня, может быть, домой пораньше. Хосок принимает вертикальное положение, тут же вылавливая на передних рядах фиолетовую макушку, и приподнимается, чтобы рассмотреть получше. Намджун сидит прямо с высоко поднятой головой, с броским аксессуаром в виде обвившейся вокруг его руки девчонки и Вселенским безразличием на роже. Тэхён откуда-то сзади орёт что-то про то, где, блять, мой Мин Юнги, и Хосока всё это начинает откровенно бесить. Ещё спустя полчаса Хосоку просто хочется уйти куда-то подальше, неважно куда. Смотря на довольного Намджуна, Хосок вспоминает ослабевшего, посеревшего, раздавленного Юнги, и кулаки чешутся стереть улыбку с лица Кима хотя бы ненадолго. Последней каплей становится момент, когда Намджун тянется к что-то говорившей всё это время девушке и целует — не в губы, конечно, но всё же. Хосок вскакивает со своего места, сталкивая на пол покоившуюся на столе сумку. Грохот привлекает к нему внимание. Хосок в несколько шагов оказывается возле Намджуна. Тот смотрит непонимающе, но Хосок уверен: он знает из-за чего. — Пойдём поговорим. —Говори здесь, — не предлагает, а приказывает Намджун. — Для тебя лучше, если ты выйдешь сам. Намджун кривится от тона Хосока, но с места не двигается. Чон тихо рычит и подходит ближе — лицом к лицу. — Я предупреждал. Он хватает Намджуна за ворот ещё недавно идеально выглаженной рубашки и тащит за собой. Намджун даже не пытается сопротивляться, только улыбается ещё более приторно, будто это вовсе не его за шкирку волокут. Хосок слышит, как где-то на заднем фоне профессор кричит что-то о том, что «Чон Хосок, что вы себе позволяете?! Сейчас же вернитесь на место!», но успешно игнорирует, хлопая дверью и скидывая с себя Намджуна по ту сторону двери. — Ну и для чего весь этот цирк? — тянет Намджун. — Ты же и сам прекрасно знаешь, для чего. Юнги. Намджун дёргается от этого имени, будто плетью по спине, но выражения лица не меняет. — Ты об этом. Я не считаю, что должен с тобой разговаривать о своей личной жизни. — Хорошо, тогда давай поговорим о личной жизни Юнги. — Уж увольте. — Намджун не настроен на продолжение разговора. Хосок это понимает, но слишком много он позволял этому говнюку. — Нет, ты будешь меня слушать, иначе пизда твоей репутации. Я знаю слишком много о тебе того, что тебе никогда бы не хотелось вспоминать. Как тебе, а? — Хосок улыбается. Ему нравится это чувство — уверенность. — Это шантаж. — Я знаю, — пожимает плечами Хосок, — но ты посмотри, как замечательно действует. Действительно, Намджун стоит на месте, руки сжаты в кулаки, но уходить теперь он, похоже, не собирается. — Дверь закрыли, блять! Хосок и не замечает, когда за ним образовалась заинтересованная толпа. Намджуна слушают, поэтому одной этой команды хватает, чтобы коридор опустел. — Ну так что ты хотел сказать? — Давай не здесь. У этих стен не только уши, но и глаза, — напоминает Хосок, кивая головой в сторону камер видеонаблюдения. — Хочешь меня избить без свидетелей, — ухмыляется Намджун, но идёт следом. — Очень даже может быть.