Разбивая мечты

      Глубокая ночь. Слышу, как сильный ветер, завывая, пытается распахнуть створки окон, неся с собой стужу и вызывая мурашки по всему телу. Он заполняет весь мой мир воющим свистом, подобно грозному голосу, предупреждающему об опасности, и укутывает все вокруг в серебристо-белый мрак.       Мои тело и душа ноют от боли, причиненной Питом. Глаза щиплет, а щеки стягивает пленкой от впитавшихся слез. Муж лежит рядом. Его размеренное дыхание дает мне уверенность в том, что я смогу сбежать, укрыться, спрятаться до того, как он очнется и поймет, что меня нет рядом. Как можно тише пытаюсь выпутаться из ткани, которая сковывает мои затекшие руки.       Тихо сползаю с кровати и, собравшись с силами, медленно бреду в ванную, сдерживая себя от порывов всхлипнуть или застонать в голос.       Вхожу в ванную и дрожащими руками запираю дверь на ключ. Теперь я в безопасности. Жму на клавишу выключателя и тусклый свет освещает маленькое кафельное помещение. Замираю, но тело сотрясается от подступающей истерики, когда я вижу себя в зеркальном отражении напротив входа: красные пятна на запястьях и шее, обещающие позже потемнеть, припухшие веки от непрекращающегося бесконечного потока слез. Мой разум не хочет верить в происходящее, но факт остается фактом. Ничего уже не поменять и не вернуть назад, чтобы все это можно было предотвратить.       Заставляю себя подойти к ванне, чтобы поскорей наполнить ее водой и смыть с себя все следы, оставленные Питом на моем теле. Ему было все равно, ему было наплевать, когда он напал на меня. Эта мысль бьется у меня в мозгу, пока я слушаю шелест льющейся воды, наполняющей емкость. С каждой секундой спазмы все больше сжимают желудок, провоцируя рвоту. Отвращение от Пита и от самой себя, — это все что сейчас меня преследует. А ведь с самого начала я ожидала, что счастье мое закончится в тот момент, когда я решусь на аборт, но от этого не становится легче. К этому невозможно подготовиться.       Когда вода заполняет ванну практически до краев, заставляю себя сесть в нее, хватаясь за скользкие края, расплескивая жидкость на пол, и пытаюсь перебороть боль в желудке. Никак не могу остановить дрожь. Сознание рассеянно, а мысли заходят в тупик, только ужасное чувство потери чего-то важного, словно дикий зверь, разрывает мои внутренности, а надежды, которые все-таки оставались в моей душе, безвозвратно рушатся. — Все кончено, — шепчу я себе, тихо плача. — Это конец.       Долго сижу в воде. Тело размокает, а подушечки пальцев покрываются морщинками от влаги. Слышу шорох за дверью. Замираю, стараясь не дышать и не двигаться. Все тело охватывает страх. — Китнисс, — слышу я такой родной и в то же время чужой... теперь чужой для меня голос. — Прости меня. Прости, — умоляет Пит.       Молчу. Не отвечаю. Но громкий всхлип выдает меня, когда я не успеваю поймать его в мокрую ладонь. Почему так горько слышать его извинения? Они что-то значат для меня? Разве они могут все изменить? Ничего не изменить. Слишком поздно. — Я причинил тебе боль. Я знаю это, — прерывисто продолжает Пит. Его голос дрожит, а его громкое и частое дыхание слышно даже сквозь деревянную преграду, разделяющую нас.       Мотаю головой, закрываю уши руками, стараясь отгородиться от его слов, которые не приносят облегчения. Они делают только хуже, ранят сильнее его самого.       Тишина. Она растворяет голоса, но не тот единственный, в котором мало убежденности и еще меньше надежды. Вздрагиваю, когда вновь слышу за дверью шепот мужа. — Я уеду, — он заставляет себя произнести эту фразу сдержанным и тихим голосом, словно в этот момент не рушится весь окружающий мир, словно его отъезд — это самый разумный выход. — Я отпущу тебя... потому что люблю.       Становится невыносимо горько. Он любит. А люблю ли я его после всего, что произошло? От осознания того что, несмотря ни на что, я не хочу его отпускать, плачу в голос. — Ты можешь поступать, как считаешь нужным. Я больше не буду тебе мешать, — слышу, как дрожат его слова, уговаривающие меня согласиться. — Ты заслуживаешь лучшей участи, чем быть со мной, зная, что в любой момент я могу навредить тебе.       Замираю, пытаясь осознать значение и смысл сказанного, но не успеваю… — Прощай, Китнисс. Теперь ты свободна, — говорит он и, помедлив у двери, удаляется.       Утекают минуты, прежде чем раздается звук захлопывающейся двери спальни, в которой я остаюсь одна. Он сказал, что теперь я свободна. Только вместо этого я почему-то чувствую себя одинокой.

***

      Извинившись на следующий день перед Энни за доставленные ей неудобства и побыв у матери несколько дней, пытаясь хоть немного прийти в себя и решить, что мне делать дальше, — я возвращаюсь домой.       За окнами железнодорожного вагона простирается поздний осенний ландшафт, но непрошеные слезы в глазах мешают любоваться открывающимся видом. Расстроенная, несчастная, обиженная и разбитая я осталась одна со своей горечью. Уже который день пытаюсь разобраться с переполняемой меня обидой за приступ ярости Пита и его уход, пытаюсь взвесить все аргументы «за» и «против», обосновать принятое им решение об отъезде, но противоречивые чувства одолевают меня, не давая покоя моему разбитому сердцу и растоптанной душе. Все перемешалось в голове: его обещания быть рядом и помочь мне справиться со страхом, его обвинения в том, что я эгоистка и делаю так, как считаю нужным и, наконец-то, что... никогда не хочу вспоминать.       Стоя на платформе родного дистрикта и вглядываясь в вечерний полумрак под порывами холодного северного ветра, который полностью соответствует моему настроению, я размышляю, надеясь все-же застать мужа дома. Словно ничего не произошло, а моя отлучка, — это всего-навсего прогулка в лес, после которой Пит встретит меня у порога, обнимет и предложит поужинать. Понимаю, что я все сейчас бы отдала за это... не задумываясь.       Пронизывающий ветер морозит пальцы и ноги, заставляя меня двигаться дальше, идти к дому, в котором меня больше никто не ждет... Вновь возвращаюсь к жизни, которая кажется теперь такой пустой без него.       Шагая по вечернему пустому дистрикту к дому, ветер, словно придавая мне уверенности, дует с большей силой, подгоняя меня вперед. Копошусь в кармане в поиске ключа, замечая, как первые хлопья снега ложатся на ступени моего крыльца.       Дом пуст. В нем больше нет тепла и уюта, который создавал для меня Пит. Смотрю на холодный камин с бледно-серой золой, напоминающей мне мою собственную душу. Выжженную дотла в который уже раз.       Поднявшись в нашу комнату на втором этаже, не включая свет, подхожу к постели и заваливаюсь на нее. Снег на волосах и плечах тает в этом незначительном тепле комнаты и оставляет на подушке мокрый след, смешивающийся с моими слезами.       Снег продолжает идти всю ночь, и сквозь окно спальни я, как завороженная, наблюдаю за этим явлением, лежа на постели, прижимаясь к родной подушке, от которой все еще пахнет Питом.       Время неумолимо летит в неизвестность.       Ко мне изредка заходит Хеймитч. Пару раз он пытается объяснить мне причину отъезда Пита, говорит, что так было необходимо. Киваю на слова бывшего ментора. Мне больше ничего не остается, кроме как согласиться с ним. Наверно так было нужно... так было правильнее.       Сэй вновь ухаживает за мной, как раньше, когда мне было плохо после смерти Прим. От нее не укрывается то, что, не смотря на мое состояние, аппетит у меня возрастает, и то, как целыми днями я лежу в постели, а по утрам из-за тошноты с отвращением гляжу на поднос с едой, стоящий на тумбочке у кровати. Она старается угодить хоть как-то, спрашивая, что я теперь предпочитаю из еды в связи со своим положением. Вижу, как ее тревожит тот факт, что теперь я одна должна буду со всем справиться. Возможно она осуждает Пита, но он ни при чем... Муж наверняка думает, что после его ухода я все-же избавилась от нашего с ним ребенка.       Чем больше времени проходит, тем меньше я думаю о последней проведенной вместе ночи и все больше вспоминаю о том, какой счастливой и наполненной сделал он мою прежнюю жизнь. У меня будет ребенок от Пита, постоянно думаю я, напоминая самой себе о предстоящих переменах в своей жизни. Готовлюсь к рождению ребенка, который будет всегда напоминать о нем. Это единственное, что осталось мне от Пита на память. Наверно я смогу полюбить его частичку также, как и его отца.       С наступлением зимы и по мере того, как стихает ветер, усиливается снегопад. Снег падает густой белой стеной, иногда извиваясь, подобно парящему перу над безрадостной пустотой. Все кажется застывшим. Иногда выхожу на порог и, подняв голову, пытаюсь разглядеть солнце, лучи которого давно дают мало света, не говоря уже о тепле.       Холодными вечерами сижу с чашкой горячего шоколада у искрящегося камина, укутавшись теплым пледом, и безуспешно пытаюсь согреться.       Одиночество и тоска преследуют меня, а сказанное кем-то давно «время лечит все», несмотря на прошедшие месяцы, оказывается в отношении меня ужасно несправедливым. Я по-прежнему с грустью думаю о Пите, — о мужчине, которого невозможно выбросить из памяти.       С приходом весны стараюсь больше гулять. Найдя для себя в шкафу более широкие свитера, одеваюсь и иду на Луговину. Подолгу наблюдаю, как на оттаявших ветках появляются ярко-зеленые побеги. Птицы радостно щебечут, предвкушая наступление тепла. Мир оживает. Природа перерождается и просыпается, а я остаюсь прежней и все чем живу, так это скорым рождением ребенка.       Сидя на скамейке за домом под теплым летним солнцем, так же, как и много раз в прошлом, вдыхаю приторный аромат цветов. Ощущая толчки ребенка, чаще возвращаюсь к реальности. Волнительной и такой пугающей. За месяц до появления малыша, решаюсь позвонить матери. Рассказываю ей о скором появлении внука или внучки и приглашаю в гости.       С приездом матери мне становится спокойней, но не на много. Последнее время замечаю, что начинаю ненавидеть Пита за то, что его нет рядом со мной, а ведь он обещал... Но все это лишь хрупкие мечты против суровой действительности, в которой он даже не пытается выяснить как протекает моя жизнь.       Месяц спустя лежа в своей душной комнате, пропитанной запахом лекарств, я проклинаю мужа, мучаясь от родовых схваток почти сутки. Двадцать три часа непрерывного ада, неистовой боли и мучительного ожидания. Мой ребенок располагается в утробе не так, как должен у всех нормальных людей, а мать и заботливая Сэй изо всех сил пытаются мне помочь.       Они подбадривают меня, уговаривают продолжать эти изнуряющие попытки. Этот жесткий и напряженный процесс. Я послушно выполняю все приказы матери, а крики, которые я издаю, должно быть слышны повсюду. Силы покидают меня. Все трудней справляться с болью. Я испытываю страх, когда при очередной попытке, в раздирающем меня приступе боли все темнеет... И лишь пронзительный детский плач приводит меня в чувства, вытягивает из почти бессознательного состояния. — Это девочка, — устало улыбаясь, произносит мама.       Не верю тому, что все закончилось. Вытираю слабой ладонью лоб и глаза, с которых стекают пот и слезы. Хочется отдохнуть, но жалобный детский плач притягивает меня к себе. Мне хочется взглянуть на малышку. — Хочу подержать ее, — шепчу я, приоткрывая глаза и наблюдая за тем, как ее купают в тазу, стоящем на табуретке рядом с постелью, и через несколько минут, закутав в полотенце, этот маленький комочек отдают мне.       Приподнимаюсь, оперевшись на локоть, чтобы устроиться поудобней. Принимаю теплый сверток и изумленно разглядываю розовое личико, виднеющееся из-под мягкого махрового полотенца.       Моя крошка с темным пушком на голове перестает плакать и кряхтит, смотря на меня блестящими ярко-голубыми глазами Пита. Непроизвольно улыбаюсь ей и легонько касаюсь мягкой маленькой щечки. — Ну, здравствуй, — ласково шепчу ей и прижимаю ближе к себе. — Я ждала тебя.