Осторожно, здесь живут чудовища.

7. Ты сам-то веришь в свои сказки? Нет, не так. Кто же ты на самом деле? Но Джим спит, свернувшись под боком, и ничего не отвечает. Безмятежно молчащий Мориарти – зрелище редкое для Морана. Если бы Джим чаще бывал на солнце, его кожа имела бы оливковый оттенок, но от усталости и постоянного напряжения он бледен почти до прозрачности. Расслабленный кулак прижимается к перламутровым губам. Позвоночник жемчужной нитью продернут под кожей. Обезоруживающая беззащитность. Созерцание спящего вызывает у Морана нечто сродни синдрому Стендаля, и хочется сорвать с Джима одеяло, схватить его за запястья, задрать их над головой и заставить его задыхаться, награждая оглушительными хлесткими пощечинами. И Себастиан может это сделать. Относительно босса он вообще может себе позволить очень многое. Может сейчас грубо развести бедра Джима, врываясь в него безо всякой подготовки под злобную брань или хныканья и мольбы быть потише. Может сжимать до синяков бьющееся под ним тело, загоняя член в потроха чуть ли не до глотки и смыкать зубы на шее, позволяя распускаться саднящим багровым цветам. Может нежно ласкать руками и ртом, а после просто застрелить его к чертям собачьим - достать из-под подушки любимую Беретту босса, вложить теплый ствол между безвольных после оргазма, мягких губ, прижать им влажно-розовый кончик языка и спустить курок, превращая исключительные мозги в заурядную кашу. Джим дает Себастиану почувствовать себя всесильным до боли в переломанных ребрах, скрипящих от бесконечно ширящегося под ними «можно», но никогда не открывается до конца. Изначальные мотивы всех действий Мориарти известны лишь ему одному. Несколько часов назад он вернулся из Праги и сразу же отправился в постель, утянув Себастиана с собой. Джим уснул еще до того, как пот высох на его коже, снайпер же лежал с закрытыми глазами, и размышлял над причиной, по которой до сих пор оставался подле своего странного_невозможного_самоопровергающего_непереносимого_единственного босса. И причина была. Глядя в бездонные глаза, снайпер верил, жизнь - это не только то, что можно увидеть, потрогать, разгрызть и выплюнуть кости. Вокруг Джима клубились темные злые чудеса, с его легкой руки они напитались реальной кровью и неприглядным натурализмом, но все равно обладали притягательностью его странных сказок. А главным чудом был сам маленький ирландский Калигула. Мориарти никогда, ни единого раза за эти годы, не говорил о своих родителях, и порой снайперу казалось, что их и вовсе не было. Глава преступного мира Европы словно просто возник в один из дней и начал быть. Материализовался из звездной пыли и ядовитой спорыньи, из тончайших золотых частичек, осыпающихся с узоров старого переплета, под которым до сих пор плачет флейта, созывая чумных крыс с блескучими злыми глазами. А когда Джим убивал - сжирал, всасывал в себя чужую жизнь с ненасытной испепеляющей жаждой, Себастиан почти не сомневался – его оставил здесь сам дьявол, или кто-то другой, более мудрый и древний, кто ступал по земле задолго до того, как сыну божьему вбили гвозди в ладони… За окном за задернутыми шторами раскинулся город Джима - черная жемчужина, отполированная дождем и ограненная современной архитектурой в острую геометрию. Теневая империя, поднявшаяся на берегах Темзы из тумана и пепла. И всем своим чутьем гончего пса Себастиан ощущает запах гари, как эхо Большого пожара, а вместе с ним еще чего-то Неотвратимого. Безумие заразно, и оно совершенно точно передается половым путем. Моран хочет спать, но отгоняет вязкую дрему - небо бледнеет, и он опасается пропустить момент, когда рассвет коснется Джима и тот обратится пеной морской или, может быть, разольется по рукам черной смолой. Себастиан не знает, сколько точно сейчас времени – босс маниакально ненавидит часы и в этом кроется своя ирония, ведь член Большого Бена торчит прямо посреди города, как бескомпромиссное напоминание: «Вреемя, деткаа! Оно тебя поимееет!». Снайпер оплетает своего подопечного длинными жилистыми руками. И думает что будет держать его крепко, даже когда Тот Кто Оставил его здесь вернется, чтобы забрать обратно. Моран подписал этот контракт на Утином мосту, а позже, стоя между лесом и водой и держа на руках своего окровавленного босса, поставил под подписью печать. Последнее время полковник стал часто возвращаться мыслями в прозрачный от холода дублинский вечер, благословивший декабрьским ветром его желание глотнуть виски. Ходить без оружия было непривычно. Не хватало тяжести за плечом или тепла нагретого металла за поясом. Не легко, а пусто. Пусто в запруженном туристами, старом городе-порту - Моран и сам не знал, зачем сюда приехал и что искал на родине своего деда. Пусто даже в теплом, набитом посетителями пабе. - Что-то ты не выглядишь отдохнувшим, полковник, – сидящий напротив, откинулся на спинку деревянного стула. – Полгода гражданской жизни, и уже заскучал? Или дела неважно? Себастиан разглядывал своего давнего сослуживца. Они никогда не дружили, даже приятелями не были, но судьба их периодически сводила. Сначала назначение в одно подразделение еще в Индии, потом они пересекались на совместных операциях уже в Афганистане. По стечению обстоятельств поздоровались с соседних коек в британском королевском военном госпитале… Стэнли тоже снайпер, а по негласному правилу снайперы в армии всегда находятся в положении отщепенцев, словно на них ярче остальных горит клеймо «убийца», и это заставляло проявлять некую солидарность. А теперь они совершенно случайно встретились в Дублине, где все дороги, видимо, ведут в паб. Стэнли взъерошил волосы в ожидании ответа. Почему-то первое, что делают большинство солдат после увольнения – отпускают волосы. - Дела нормально, да вот ищу работу… – наугад ответил Моран, блуждая серым, будто запыленным, взглядом по веснушчатому лицу собеседника. Во время службы до Себастиана доходил слушок, что лейтенант Коллинз, который был родом из Дерри, связан с ИРА. Но террористическая ассамблея упоминается рядом с ирландцами также часто, как четырехлистный клевер, и Морана тогда эта информация не заинтересовала. Он запомнил ее на всякий случай, и сейчас – пригодилась. Стэнли понял. Он все так же продолжал улыбаться, но веснушки как будто выцвели. - Ты вовремя, приятель. Я сейчас как раз… - секундная заминка и прямой взгляд в глаза, - работаю. По нашему профилю. И, я так слышал, что требуются еще люди. С оплатой порядок. Могу попробовать узнать по поводу тебя. - И на кого ты работаешь? - Не знаю, – Коллинз разболтал свое пиво по стенкам высокого бокала. – И знать не хочу. Задания получаю по почте. Деньги приходят на счет. И все. Общаюсь только с одним парнем в экстренных случаях. Он кто-то вроде посредника, называет себя «Джим». - Джим? - Ну да, – Стэн хмыкает. Себастиан отвернулся к широкому окну, разглядывая тусклое отражение своего узкого худого лица, сверяя намерения с возможной перспективой, и кивнул. Стэн полез во внутренний карман куртки. - Давай телефон, будут новости - позвоню. За что полковник всегда уважал его, так это за то, что Стэнли был не любитель задавать лишние вопросы. Они обменялись телефонами и Коллинз ушел. Моран продолжал сидеть в пабе, отделенный от разноязыких любителей выпить толщей молчания. Он медленно тянул янтарный бурбон, не чувствуя опьянения, только тепло. Ему не было плохо, но и до «хорошо» недотягивало. Было пусто. А ближе к полуночи он получил сообщение. Стивенс Грин парк. Утиный мост. Завтра в 19:00 И самое время было отказаться от своей идеи. Но никто не отдернул руку Себастиана, не перешел ему дорогу и Бог не вышел из машины, а поднял дымчатое стекло и, нажав на газ, пронесся мимо. Мост потому так и называли, что он надтреснутым хребтом выгнулся через широкий пруд, в котором плескались утки. Мягкая ирландская зима особенно щадила их в этом году, и парочка птиц с переливчатыми изумрудными шейками бесшумно разрезала мутно-молочный налет на воде. Моран не отказался бы бросить им чего-нибудь съестного, чтобы посмотреть, как они ныряют и несколько секунд машут в воздухе перепончатыми лапами. Хотя обычно полковник предпочитал стрелять их, нежели кормить. Себастиан не знал, кого он ждал, но кто бы это ни был, он явно опаздывал. В дикой части парка, да еще и вечером буднего дня вообще не было ни души, даже туристы не забредали. Кроме полковника, на мосту мерз только какой-то парнишка в надвинутом на лоб капюшоне и великоватых ему джинсах. Он спрятал руки в рукава, соединив их перед собой, и сгорбился над перилами, неотрывно глядя в воду, слишком мрачный, чтобы поджидать подружку. Себастиан прошел мимо него. Настил поскрипывал под ногами. Остановившись у подножия моста, он поднял воротник и достал сигареты. На перилах выцарапана надпись «Анна и Филипп – вместе в новом веке». Глубокие борозды потемнели от времени – век уже четыре года как новый. Моран провел рукой по корявым строчкам. Заноза кольнула ладонь, но не впилась. В синеющем полумраке он докурил до фильтра, вытянул из пачки еще одну и отстраненно подумал, что неплохо бы свернуть Коллинзу шею за ублюдские шутки. Но злости не было. С тех пор как бывший снайпер сошел с трапа в международном Лондонском аэропорту, его сковало странное оцепенение. Без треска автоматных очередей и лающих приказов окружающий мир казался нереальным, приглушенным и размытым, словно Себастиан смотрел на него сквозь толстое стекло аквариума. Сердце тихо и ровно колыхалось в волнах ледокаинового спокойствия. Гладь пруда меркла под мостом. Звезды мерцали как пулевые отверстия, тусклые и холодные… Полковник посмотрел на ссутулившегося парня. Тот теперь обнимал себя руками. Хрупкая субтильная фигура. Лица не видно за краем капюшона. В первые секунды Моран даже не понял, что именно из-под него раздался голос. - Полковник, я надеюсь, вы не собираетесь тут стоять до утра? - Своеобразный голос. С северным акцентом, мягкий, но идущий не из груди, а из горла, словно парень долго держал слова во рту, прежде чем произнести их и они успели подтаять. Себастиан вздрогнул, подошел и остановился в двух шагах от парня. Тот откинул капюшон за спину, но по-прежнему смотрел в воду. Совсем молодой – чуть за двадцать. - Ты от Стэна? Твердый чеканный профиль – примесь то ли еврейской, то ли греческой крови, качнулся в неопределенном жесте. - А вы ищете работу, которая подойдет отставному военному? Бывший снайпер нахмурился. Сопляк или самоуверенный или просто наглый. - Думаю, мы правильно друг друга поняли. – Моран пытался разглядеть глаза собеседника. Но тот спрятал их за ресницами, черными и длинными. Зеркала души и прочая туфта Морана не интересовали, но за последние два года службы среди героиновых сынов Аллаха, ему опостылели лживые карие афганские глаза, и люди с таким цветом глаз автоматически воспринимались враждебно. - А вы не думаете, полковник, что меняете золу на пепел, и эта работа может оказаться сродни возвращению на поле боя, если не хуже? Интересная манера выражаться. Акцент парня – раскатистая четкость «р» - как нечто, намеренно оставленное на память. Себастиан легко вздохнул, усмехнулся. - Хотелось бы… Собеседник повернулся и выгнул тонкую бровь. Какими были его глаза, Моран так и не понял. Не карие точно, равно как и не синие или какие-либо другие - темные. - Пожалуй, вы подходите. Можете подумать до завтра, если согласитесь, то просто ответьте на смс сообщение. Вот так просто. Себастиан в который раз пожалел, что при нем больше нет оружия. - Откуда ты знаешь, что подхожу? Парень фыркает и жмет плечами. - Навел справки, в век информационных технологий это нетрудно. Ваша биография впечатляет. - Кто ты? - Меня зовут Джеймс Мориарти, – ответ, не дающий объяснений. Полковник испытал секундную потерю пространственной ориентации, показалось, будто мост качнулся под ногами. Звезды легли на дно пруда, вспыхнули и завихрились. Нареченная тьма, обретя силу имени, спустилась с неба, поднялась из-под земли, разворошив кости кельтов и датчан, тлеющие под городом, излилась из глаз Джеймса и вошла в жизнь Себастиана Морана. 6. Наемные убийцы – шлюхи смерти. Работают на того, кто платит, не различая имен и лиц, но Моран вот уже десять месяцев сотрудничает с Мориарти, хотя со дня первой встречи не видел его ни разу. Даже голоса не слышал. Заказы приходят анонимно, вместе со счетами за воду и арендную плату. Странные, надо сказать, заказы – двое мужчин среднего возраста, старая женщина, бездомный из ночлежки в Джобстауне, девушка-танцовщица из ночного клуба. Себастиану все равно, в кого стрелять – оплата не заставляет себя долго ждать и, как всегда, щедра. Снайпер, уже без приставки «бывший», ради этого даже осел в Дублине, позволив себе чудную квартирку с видом на набережную Лиффи. Себастиан не общался больше с Коллинзом, не завел и не хотел заводить новых знакомых, даже ни с кем не спал, словно внутри него все замерзло. Когда он выполнял первый заказ (лысоватый одышливый клерк свалился лицом в лужу прямо на выходе из Коммерцбанка), дома Морана уже ждала бутылка виски. Нет, конечно, его руки не дрожали, он убивал и раньше, но вот так - формально по прейскуранту - еще нет. Но Джеймесон не пригодился, пост-я-лишил-жизни-беззащитного-человека-за-деньги синдрома не было. По пути домой Себастиан просто выпал из реальности, будто окружающий мир утратил глубину и объем, как телевизионная картинка с увернутым звуком, или Моран сам стал лишь фигуркой человека, вырезанной из журнальной страницы, а потом все сделалось прежним. Он не дает себе труда задумываться, чем именно занимается его юный работодатель, и что заставило его тогда лично прийти на встречу. Но, обнаруживая в своем телефоне после каждого исполненного заказа короткое «спасибо;)», - специфическое чувство юмора, или тщеславью дань, неизменно улыбается, надеясь, что «спасибо;)» это просто «спасибо». А еще, Себастиан почему-то уверен, что, хоть сообщения и приходят с одного номера, Мориарти не пользуется шаблонами смс, а каждый раз набирает текст заново. Он постоянно ощущает близкое отсутствие Джеймса, особенно когда достает винтовку, которую считает подарком, хотя обычную спортивную сумку просто принес посыльный. Верная подруга еще с Афганистана снова приникает к плечу. Моран не знает, каким образом босс угадал, но тяжелый самозарядный Табук – именно то, что снайпер желал бы держать. Дни Себастиана размерены и одинаковы. Стоя в кухне с чашкой кофе и глядя на хмурую свинцовую воду пасмурным утром и прогуливаясь вдоль закатной глади в гранитных берегах ближе к ночи, Моран чувствует, как некая спираль начинает закручиваться – он уверен, за ним наблюдают. Но он не ищет в доме скрытых камер и маячков. Не оборачивается на улице, чтобы увидеть, как безликая фигура шагает в тень. Это не паранойя – ожидание. Зима рассыпалась дождем, весна налилась июньским изумрудным золотистым соком, перегорела в душном августе, осень затянулась горькой яблочной дымкой. Бормочущий фоном телевизор рассказывает о поджогах и взрывах в Белфасте и беспорядках в Ольстере, сообщает имя, не отложившееся в памяти, Себастиан не придает этому значения. А на исходе октября получает сообщение: Есть дело. Требует обсуждения. 22:00 Темпл-бар, клуб bitter lemon, у входа. Когда в назначенный час Моран подъезжает и не видит своего заказчика на месте, он уже знает, что Мориарти не опаздывает и поэтому оставляет машину и ныряет в узкий темное пространство между зданиями. Смазанная фигура, снова в капюшоне, отделяется от шелушащейся стены. Они не здороваются и, уж конечно, не жмут руки. Джеймс молча идет впереди. Его джинсовая куртка немного топорщится в районе поясницы. Себастиан мысленно одобрительно кивает и в дружеском жесте прижимает локтем к боку Беретту в своем кармане. Город старый – проулки петляют и запутывают. Шаги гулко отдаются в замкнутом пространстве пустых задних дворов. Снайпер смотрит в спину заказчика, отмечая заново, как Джеймс невнушителен и мал ростом, по сравнению с ним самим. - Сюда… - Мориарти проходит под кирпичной аркой, останавливается у полуподвальной железной двери, которую, кажется, не отпирали со дня постройки здания, но Себастиан примечает глазок наружной камеры. Дверь вздрагивает, раздается короткое гудение, и Джеймс берется за ручку. По ту сторону слабоосвещенный низкий коридор, отзвуки ритмичной клубной долбежки и графично-худая блондинка в черном мини-платье, с телефоном и пачкой сигарет в руках. - Привет, Джимми! – девушка стягивает с него капюшон и треплет по волосам. Ее голос немного хрипловатый и терпкий, как ее духи. Что-то в Мориарти неуловимо меняется, будто его мышцы перестраиваются под кожей и слоями одежды, создавая новую форму. - Привет, Ло-ори, - Он расплывается в кошачьей улыбке и тянет слоги. - Как дела сегодня? Лори морщит нос и машет рукой, гладкий локон падает ей на глаза. - Тухло пока, но времени еще мало, у нас же, сам знаешь, раньше двенадцати веселье не начинается, так что, заберешь выручку за вчерашнюю ночь. Как босс? - Да что этому ублюдку сделается. - Я его когда-нибудь увижу? – Девушка шутливо упирает руки в бока, в выступающие под платьем тазовые кости. - О, детка! – Джеймс… Джим поднимает брови и округляет и без того большие глаза в комичном испуге. – Радуйся, что не видишь, он позавчера всем такой разнос устраивал, я думал живым не уйду, – его мальчишеское личико принимает подлинную гримасу страдания. Себастиан не очень понимает, во что играет Мориарти, но следит за диалогом, не меняясь в лице. - Лори, мне бы тут поговорить с этим парнем… - Джим фамильярно хлопает снайпера по предплечью. Девушка бегло окидывает Морана оценивающим взглядом, но не здоровается. - Конечно, Джимми, извини, я опять тебя заболтала, - она подмигивает. - Пойду, покурю у входа, а то уже задолбалась в четырех стенах сидеть. - Давай, осторожней там. Лори снова морщит нос: - Хорошо, папочка! Как только блондинка прикрывает за собой дверь, улыбка на лице Мориарти растворяется, он убирает руку, ведет плечами и фигура утрачивает угловатость. - Идем, – даже голос понижается. Снайпер пытается «поймать» этот голос, разложить на составляющие, подстелить под короткое «спасибо;)», но ни одна из интонаций не подходит. Джеймс снова плавно шагает впереди. Коридор обрывается крутыми ступенями. Если спускаться по ним спьяну, риск свернуть себе шею приближается процентам к девяноста. Клуб, получается, прямо над ними, а это… Моран строит примерный план помещения, расположения возможных комнат, плюсует результат к короткому диалогу с Лори и своеобразной внешней конспирации… - Мы что, здесь, чтобы по девочкам пройтись? Джеймс или все-таки Джим, оглядывается вполоборота, и непонятно, таится в изгибе его губ ирония или пренебрежение. - А ты хочешь? Не советую, - он вздергивает верхнюю губу, - все равно, что совать член в холодильник. - Холодильник? – не понял Моран. - Лори, да. На вид она ничего, но, ей-богу, лучше трахнуть лягушку. Думаю, ты таких не любишь. Себастиан хмыкает: догадливый сукин сын. Но он еще не разобрался в Джеймсе, не принял его за хоть какую нибудь константу, относительно которой можно выстраивать свою линию общения с ним, и предпочел промолчать. Только потом, спустя время, снайперу станет ясно, что в Мориарти нет и быть не может ничего статичного, он сам воплощение относительности, как блуждающий болотный огонь. Лестница выводит еще в один разветвляющийся коридор. Моран припоминает – лет восемьдесят назад на месте клуба была ткацкая фабрика, а подвалы использовались под склад, теперь же их, видимо, выкупил некто предприимчивый. Музыка становится ближе, главное веселье происходит прямо за стеной, но они поворачивают в другую сторону. Ряд одинаковых дверей, как в гостинице. Джеймс подходит к той, что в самом конце, отдельно от остальных. Он достает из кармана связку ключей, отпирает замок и, в пародии на джентльменскую вежливость, пропускает Себастиана вперед. Но, чтобы не стукнуться лбом в верхнюю планку, высокому снайперу приходится пригнуть голову. Комната – тесный хозяйский кабинет, источник света – лампа с зеленым стеклянным абажуром. Классические обои в полоску, у стены тяжелый письменный стол и запирающийся шкаф. Пара кожаных не то маленьких диванов, не то больших кресел, между ними еще один столик на колесиках с пустой пепельницей на нем. Небольшая деталь – на стене, напротив кресла, повешенная так, чтобы созерцателю было хорошо видно из лежачего положения, одна из самых известных картин душевнобольного норвежца. Раздражающее глаз сочетание красно-оранжевого и синего, искаженные линии, обтекающие схематичную антропоморфную фигуру, общее гнетущее впечатление головокружения и отсутствия опоры. Подобное ощущение возникает, когда предстоит заглянуть в микроскоп или телескоп – кажется, что нечто пробьет обзорное стекло и вцепится в глаз, и так, наверное, выглядит сигнал воздушной тревоги для глухих. Джим прослеживает взгляд снайпера. - Нравится? - Да, – честно отвечает Себастиан и Мориарти улыбается, довольный так, словно он автор полотна. – Подойди ближе, это подлинник. Один из четырех.* Моран удивленно поднимает пепельные брови и подходит к картине. Трогает простую рамку без стекла, бережно обрисовывает кончиками пальцев волны шизофренического заката и распахнутый в ужасе рот центральной фигуры. Мазки краски импульсивные, густые, с канавками, положены порывисто и торопливо, пропаханы прямо пальцами. Слой масла разошелся тонкими кракелюрами. Себастиан оборачивается, не отрывая руки от картины. - И откуда она у тебя? Джим фыркает. - Украл, разумеется. То есть ее украли до меня, а мои люди украли у тех, кто украл, – мальчишка лыбится своей забавной проделке. – Эти придурки, первые воры, даже не заменили ее подделкой, а вот мои люди это сделали, так что, даже если полотно и будет возвращено, знай – это замечательная копия. У меня есть один художник…ну впрочем, это неважно, – Мориарти оборвал себя. - Ты располагайся. Он достал из шкафа бутылку виски и два тяжелых стакана с толстым дном. - Ты пьешь, полковник? Конечно, пьешь! Давай выпьем с тобой, ведь мы так нормально и не познакомились, – Джим небрежно протягивает все снайперу. – Разливай. Себастиан оставляет свою куртку на спинке кресла. Приподнимает бутылку - односолодовый Мидлтон, так, чтобы поймать свет лампы и зажечь содержимое насыщенным смолистым золотом. Приглядывается к этикетке и хмыкает. - Что, правда, семьдесят седьмой год? - Конечно, правда, мы с ним ровесники. - Выглядишь моложе, – снайпер незаметно проверяет целостность пробки, свинчивает ее, нюхает горлышко. - Пфф… спасибо! – Джим смеется. Он небрежно бросает джинсовку на большой стол, выпутывается из спортивной куртки и остается в тонкой кремовой футболке с короткими рукавами, вытаскивает из-за пояса пистолет и кладет его перед собой. Внушительный Глок17 без предохранителя и с удлиненным стволом - Моран усмехается про себя, глянув на миниатюрного хозяина и вспомнив про фрейдистскую «компенсацию». Парень стремится выглядеть значительней, чем он есть, с помощью крутой игрушки? Полковник морщится - дешево. И слишком поверхностно: хотел бы выебываться, приобрел бы Дезерт игл. Сам по себе Глок удобный и надежный, немцы знают толк в оружии, Себастиан и сам не откажется владеть таким. Мориарти учился стрелять на том, что было под рукой, а потом привык? Возможно. Уж Моран точно знает, как привязываются стрелки к своим пушкам. Оружие на порядок надежнее людей и на два вернее, это известно каждому солдату. Другое дело, что на солдата, ни в прямом, ни в иносказательном смысле, Джим похож не был. Себастиан разлил виски по стаканам на пару пальцев и вытянул под столом длинные ноги. Джим беззастенчиво перешагивает через них, выдвигает ящик письменного стола, ищет что-то в нем, потом отходит, выглядывает за дверь, снова роется в ящике. Мориарти не выглядит при этом суетливым, но его слишком много в этой маленькой комнате, словно он хочет заполнить собой все пространство, захватить его, не оставив и фута свободного воздуха. Моран наблюдает за всеми его перемещениями и ждет, когда тот усядется спокойно и предоставит возможность рассмотреть, с кем приходится иметь дело. Джим переносит к своему креслу овальный серебряный поднос. Кованый филигранный и вычурный растительный узор по его широкому резному краю и драгоценная темная патина в углублениях намекают – посудине может быть лет триста. На подносе крошечная серебряная же ложечка с длинным черенком и аптечная темная склянка. Сыпучего содержимого в ней – наполовину. Джим зачем-то еще и разувается, кроссовки – по-детски на босу ногу. Он трясет пузырек, черпает из него ложечкой и выравнивает на тускло полированной поверхности дорожку. - Будешь? – Мориарти мельком поднимает от стола мерцающий взгляд, но полковник отрицательно качает головой. В Афганистане марихуана была так же привычна, как чай, а маковые поля колосились до горизонта, но кокаин не очень подходил для человека, которому приходилось проводить долгие часы ожидания в лежке. – Ну как хочешь, а я люблю иногда. Прочищает мозги и помогает думать. У тебя с собой бумажник? Я не ношу деньги при себе. Себастиан шарит в кармане, разворачивает портмоне, перебирает ногтем купюры. - Елизавета или Франклин? - Франклин, – кивает Мориарти. - Люблю гравюры. - Непатриотично, – усмехается снайпер и протягивает ассигнацию. - А я ирландец, – Джим снова прихотливо показывает хищные белые зубки. – И потом, кто бы говорил о патриотизме, хотя об этом мы как раз поговорим чуть позже. Ловкие пальцы сворачивают сто долларов в трубочку. Мориарти наклоняется, немного нервно облизывает губы, прикрывает глаза и аппетитно втягивает белую пыль. В этом простом действии есть нечто интимное, почти непристойное напоказ. Джим сглатывает, адамово яблоко проступает под тонкой кожей, аккуратные ноздри трепещут как у принюхивающегося котенка, что заставляет снайпера невольно улыбнуться про себя. Он бросает взгляд на поднос. - Говорю же, угощайся, – Мориарти пододвигает приборы к Себастиану радушным жестом «все мое – твое» и перекидывает ноги через подлокотник. Джим держится непосредственно и просто, словно они знакомы сто лет, паясничает и отпускает шутки, но надо быть дураком, чтобы не видеть, что он… нет, не притворяется эксцентрика и экспрессия, похоже, его естественные линии поведения, но это не все. У улыбчивого манерного паренька совершенно точно есть двойное дно. Себастиан интуитивно ощущает, что Мориарти ждет от него определенных действий. Каких именно, он не знает, но и угадывать не собирается. Под тяжелым внимательным взглядом Моран высыпает щепотку и себе, (намного меньшую, он не принимал кокаин уже очень давно), растягивает ее в полосу, и, секунду помешкав, вдыхает через ту же купюру - все его патриотические чувства испарились в горячем мареве Афганистана. Отросшая русая челка падает на глаза, и Себастиан отбрасывает ее движением головы, выпрямляется. Вещество в носоглотке тонко пощелкивает, всасываясь в кровь. Сетчатка глаза – тонкая, уязвимая, удаленная часть открытого мозга, затопленная приливом алкалоида, превратно интерпретирует визуальную картинку. Свет лампы рассеян, но интенсивен в достаточной степени, а Джим все равно как будто в тени, задумчивый и уютно укрывшийся в ее ложе. Он покачивает ногой, у него узкие ступни небольшого размера с розовыми подвижными пальцами. Моран перебирает в памяти фотографии всех, кого он убил по заказу этого человека, парня, которому так идет пастельный цвет, оттеняя мягкие, красиво очерченные губы и большие печальные глаза, словно нарисованные жидкой тушью. Снайпер не может сложить о своем работодателе единого мнения. У Джеймса приятная внешность, но она насквозь пропитана нездоровой сладостью и плохо вяжется с его родом деятельности; он выглядит порченным, как будто его однажды разобрали на части и соединили их не в том порядке, забыв нечто важное. Не затянули гайки, сделав механизм вихляющимся, нестабильным, Себастиан на секунду кидает взгляд на картину – тревожным. Мориарти, не моргая, склоняет голову сначала к одному, потом к другому плечу. - Что, - ласково спрашивает он, - ищешь, где тебя наебали? Думаешь «неужели этот милый парень…» - он снова фиглярствует и растягивает слова, - «неужели этот хилый пидорок?.. Да он пушку-то свою умеет держать или так, для красоты носит? И за каким хреном мы вообще сюда приперлись?» Моран трет старый шрам на переносице. - У меня на лбу что-то написано? - О нет, успокойся, ты сама невозмутимость, просто я очень проницательный, – Джим хвастливо подмигивает и поднимает свой стакан. – Но мы так и не выпили. Тост? Моран с кривой улыбкой салютует ему. - Я, наемный убийца, сижу в борделе, но без шлюхи, зато в компании своего заказчика, который прикидывается своим же мальчиком на побегушках, и у меня над головой ворованный подлинник одного из самых культовых изображений современности… я выпью за хороший день. Джим смотрит внимательно, чуть щурясь. - А знаешь, мне нравится твое чувство юмора. К тому же день действительно хороший, – Мориарти первый сделал большой глоток, игриво глядя на снайпера поверх стакана. – А бордель, кстати, мой, только никому не говори. Но давай перейдем к делу. Тебе интересно, зачем мы здесь? – Моран ждет молча. – Конечно, интересно! При наличии слушателя Джим, наверное, может болтать бесконечно. Влюбленный в переливы собственного голоса, задавать риторические вопросы и сам же на них отвечать, поигрывать акцентом и бархатными модуляциями в нем, распухающими в яремной впадине до гортанного мурлыканья и истончающимися за пределами возможностей легких. - Сначала поделюсь с тобой своей радостью – меня хотят убить. – Себастиан чуть поднимает бровь, и Мориарти довольно кивает. – Да. И это, безусловно, хорошо, потому что означает, что я представляю угрозу для определенных людей. Двоих киллеров, которым меня заказали, кстати, снял ты. Угадай кого? – снайпер на секунду задумывается. - Девчонка и бездомный? Джим даже пару раз хлопает в ладоши: - Слушай, а ты мне нравишься все больше! Как догадался? - Ну, - Себастиан пропускает часть фразы мимо ушей и начинает искать в кармане сигареты, вынимает Беретту и, раз уж у них приватная вечеринка без галстуков, тоже оставляет рядом с собой. – С бездомным просто, он улыбался мне прямо в прицел – у уличных торчков и алкоголиков не бывает таких здоровых белых зубов. А стриптизерша… как-то подозрительно часто она выступала с пистолетом, – снайпер растягивает в улыбке свой большой, как подправленный ножом, рот. Мориарти ловит его улыбку и, утопив ее в глотке виски, продолжает. - Было еще два покушения за эту осень. И это наполняет мое сердце радостью. Но, с другой стороны, как же я буду представлять опасность, будучи мертвым? – Джим изобразил недоумение. - Ну ладно, зайдем с другого конца. У тебя есть телевизор? Ну, разумеется, – по обыкновению он отвечает за собеседника. – Только ты его не смотришь - ты под него спишь. Правильно, в общем-то, делаешь, но, может, ты слышал краем уха, что на севере не слишком спокойно? Моран смотрит мельком, доставая свои «Рэд эппл», к которым пристрастился во время службы с янки. Он уже понял – вербальные вопросы Джима – только заголовок на обложке книги, а текст под ней написан справа налево, левой рукой. - Боже, что за дерьмо ты куришь! – Мориарти закатывает глаза. Плебейская американская желтая пачка. Зеленый червяк на ней нагло ухмыляется. – Угостишь? – Себастиан протягивает ему пачку, Джим вытаскивает сигарету. Моран прикуривает, предлагает боссу зажигалку, но тот ее игнорирует, тянется всем телом через стол, и снайпер подносит ему язычок пламени – оранжевое отражение теплится в огромных зрачках - из своих рук. Джим затягивается неглубоко и тут же выпускает дым. - Ну, слышал, - говорит Моран, - у Освободительной армии наконец-то появился толковый лидер – подрывает авторитет правительства, в Лондоне всерьез обеспокоены, приняты меры по выявлению… - дословно, но ремаркой от себя пересказывает Себастиан, как читает с листа. – Этого парня, - он шевелит пальцами в воздухе, пытаясь выцепить из него имя, - ищут сейчас, но не очень успешно… Мориарти допивает виски. - Ну? – вопрошает он. - Имя? Вспоминай, вспоминай… Моран наливает им еще, почти слыша, как в голове стрекочут шестеренки, позолоченные кокаином. Перебирает в уме имена, строки ползут и ползут, буквы рассыпаются, меняются местами, комбинируются, собираясь в новые слова, и пара из них укрупняется и выплывает на передний план. - Салливан Риган. - Умница, – хвалит Джим, он подбирает ноги под себя и обнимает коленки, блестя на Себастиана темными глазами. – Но я надеюсь, ты не из кучи идиотов, свято верующих в идеологическую подоплеку ИРА? Белфаст в огне праведной борьбы за независимость моей маленькой родины! – провозглашает Мориарти и выражение его лица становиться жалобным. – Не огорчай меня! Моран прижимает край стакана к губам. - Правительственный заказ? – Да. Освободительная армия уже так заебала правящую верхушку Британского королевства своими поджогами сараев, что верхушка надолго решила усмирить воинов свободы, не вызывая гражданского резонанса. И они снабжают нужного человека информацией и ресурсами, – расплывчато обрисовывает Джим. - Человек подбирает группы исполнителей для совершения терактов. Север полыхает. Тупые националисты, думая, что нашелся мессия, отстаивающий их интересы, подключают к делу свои силы, неформальные лидеры малых криминальных группировок ликуют, под прикрытием огня устраивая собственные разборки, обстряпывая свои делишки, гражданские лица расплываются в гаденькой улыбке и с удовольствием, не поднимая задниц с дивана, вносят свою долю разобщенности. Хаос и бардак! Мориарти вскакивает со своего места и потягивается всем телом. Его как следует вставило, мышцы сладко ноют, выпрашивая хоть какого-нибудь движения. Он приглаживает свои волосы обеими руками, со вздохом прогибает шею до позвоночного хруста и возвращается в нормальное положение. - Вот теперь, - как ни в чем не бывало продолжает он, - правительство с чистой совестью имеет право провести полицейскую зачистку, а заодно и стегнуть народ плеткой своего авторитета, чтоб впрок не наглел. Человек свою функцию выполнил. Вот Салливан Риган этот человек и есть. Но кто же такой этот Салливан Риган? – Джим выдыхает сизые струи в потолок, постукивает сигаретой по краю пепельницы, хотя столбик пепла еще не нарос в достаточной степени, его глаза сияют, отмытые восторгом до кокаинового блеска, он словно ждет, что снайпер сейчас скажет «Румпельштильцхен». Джеймс загадал - если полковник вдруг неправильно ответит на его простейший вопрос, он пристрелит этого породистого зверя прямо здесь и оставит Лори разъебываться с трупом. Он предпочел бы видеть снайпера мертвецом, чем живым разочарованием. Мориарти очень, прямо таки смертельно не любил разочаровываться в людях. Снайпер чувствует рыхлую пульсацию своих расширенных зрачков. Он обегает взглядом полотно на стене, серебряный поднос, армейский Глок, все эти вещи, с трудом сочетающиеся друг с другом и со своим хозяином… - Это ты, – говорит Моран и напрягается, когда Джим, зажав сигарету в пальцах, плюхается на подлокотник его кресла, презрев всякие границы личного пространства. Джеймс почти касается кончиком носа виска полковника, то ли приглядываясь, то ли принюхиваясь, и Себастиан улавливает волны болезненного утробного жара, исходящие от него. - Да, я, – Мориарти отодвигается, с него слетает наигранная жеманность, он делает полную затяжку и впечатывает окурок в донышко пепельницы совершенно мужским жестом. Моран смотрит в тонкое лицо в опасной близости от своего. Его черты такие подвижные, эмоции точно сочатся из самых пор, чтобы застыть на секунду текучей пленкой, и тут же, растрескавшись под новой гримасой, опасть прозрачными чешуйками. Сидеть рядом с Джимом муторно. Его высокий выпуклый лоб поблескивает, словно в испарине, точеные скулы просвечивают из-под кожи, темные волосы кажутся мокрыми, а скорее маслянистыми, и если коснуться их, то на пальцах останется липкий налет. Запах одеколона, изысканный, тягучий, как будто начал сжижаться, свертываться по краям и отдавать влажной гнилью. Мориарти даже улыбается как-то не до конца – обнажает зубы, не обнаруживая радости. Тепло поднимается из темных глубин, но исчерпывает себя, не достигнув поверхности. И Себастиана против воли тянет в эту глубину, как в колодец, в который не хочешь, а смотришь все равно. Снайпер повторяет названное имя про себя и усмехается. - Ну конечно, «Салливан Риган»**. Да у тебя наполеоновские планы. - О да, в этом ты прав, – Джеймс кажется немного польщенным. - Завтра у меня встреча с одним представителем правительства лично, и меня опять попытаются убрать – Риган ему больше не нужен. Но когда я начинал работать с этим человеком, я не мог не подстраховаться и собрал немного вишен в чужом саду, - Мориарти лезет в карман и достает мини-диск в прозрачной упаковке, свет лампы разбегается по нему радужными лучами. – Здесь кое-что, что убедит его этого не делать. Это, конечно, копия. А оригинал в случае моей смерти попадет в те руки, которые разобьют карьеру этого человека - утечка информации, знаешь ли, большой просчет. Твоя задача на завтра просто присмотреть за мной. А потом я улетаю из Ирландии, мне здесь больше делать нечего. Я поимел кое-что для себя и теперь хочу играть по-крупному. Он поднимается и снова занимает свое кресло. Мысль о том, что придется оставить свою винтовку, неприятно капает за шиворот. Себастиан думает, что нужно удалить с телефона пять одинаковых сообщений с одним-единственным «спасибо». Джеймс тянется за стаканом, слегка поморщившись, глотает виски и продолжает. - Но, как ты понимаешь, моя уловка не гарантирует мне пожизненную безопасность. В Лондоне меня еще не раз постараются убить и мне понадобится человек, который будет за мной присматривать, – Мориарти снова употребляет это слово «присматривать», и снайпер видит перед собой маленького мальчика Джимми, мальчика, которого нужно держать за ручку, но только за правую, потому что в левой у него пистолет. - Ребята, с которыми я работаю здесь, лесорубы, они хороши только здесь. Я перехожу на другой уровень. И у меня действительно большие планы, я уже все продумал, но есть проблема, – Джим вздыхает. - У меня всего две руки. Я хочу, чтобы ты стал и моим исполнителем. Если ты согласен, я заказываю второй билет, и еще до полуночи нас ждет ужин с видом на Темзу. Себастиан не спрашивает «почему я?» - свои способности ему известны. Известны они и Мориарти, ведь только полный кретин будет делать подобные предложения первому встречному. Моран сглатывает, и остатки растворившегося кокаина холодной струйкой перетекают в горло. Снайпер дробит информацию на равные доли, выравнивает их в тонкие полосы, добавляет к ним по крупинке, блуждая взглядом по лицу Джима, отвергающего всякий стереотип о том, как должен выглядеть криминальный элемент. Моран не колеблется между «да» и «нет», просто размышляет. Почему знал ответ еще до того, как был задан вопрос, почему не доверяет, но верит этому странному парню и почему рядом с ним он чувствует себя… на месте. Это не похоже на дежавю, скорее на то, как если бы снайпер шел по чужому городу без всяких ориентиров и внезапно за поворотом увидел знакомую улицу. Джеймс ждет, терпеливо и молча. - Ничего не имею против Темзы. - Хорошо… Мориарти откидывается на спинку, складывает ногу на ногу и нечитаемо смотрит на собеседника. Его спина прямая, рука со стаканом расслабленно покоится на подлокотнике, пальцы не тонкие и не длинные, но именно те, что называют изящными. В его позе столько уверенности и спокойного достоинства, что им совершенно не придают карикатурности не коротковатая майка, ни босые ноги. А в глазах Джеймса на секунду проскальзывает холодный, безжалостный, по-настоящему дьявольский ум, гротескный и почти устрашающий на его красивом, юном лице. Но он смеется, и впечатление рассеивается. - Слушай, полковник, позволь еще вопрос? Моран не кивает и не жмет плечом, лишь приподнимает бровь. - Почему ты ее оставил, ведь вы же любили друг друга? Снайпер не может скрыть удивления, и дело не в том, насколько неуместно откровенно Джим проявил интерес, а в том, что он абсолютно не попал. Замешательство Себастиана снова веселит Мориарти, и его смех рассыпается стеклянными шариками. - Я о войне, Моран, о войне. Снайпер тоже ухмыляется. - С чего ты взял, что мне там нравилось? - Ну, ты же постоянно носишь с собой воспоминания о ней. Моран выжидательно молчит, и парень машет рукой. - Да брось! Ты до сих пор не снял жетоны, ведь это же они у тебя на шее, - Джим и не сомневается, что прав, - а разве их не полагалось сдать при увольнении? ты, наверное, составил рапорт о потере и получил новые, их и сдал, а первые оставил на память. В кошельке у тебя старая банкнота в двадцать рупий, которую ты мне любезно не предложил, и которая имела хождение до девяносто четвертого года на территории Западной Бенгалии – не иначе как первого места службы. С чего бы тебе хранить неприятные воспоминания? Мориарти плутовато щурится, а снайпер не позволяет себе хмуриться и коснуться действительно жетонов под свитером, оставленных у себя именно таким путем, какой и предположил чертов проныра. Он никак не комментирует сказанное и нехотя отвечает только на первый вопрос. - Надоело быть инструментом в чужих руках. Теперь очередь Джеймса выгнуть угольную бровь - вопрос остается не озвученным, настолько он очевиден. А Себастиан вдруг улыбается. По-настоящему широко и не слишком приятно, у него искривленный прикус – клыки немного выдаются вперед, и на голодном смуглом лице остается только выстуженный февраль глаз и этот острый зазубренный серп улыбки. - Там даже спасибо никто не сказал. Но ужин на Темзе пришлось отложить. Местом встречи было назначено здание центральной библиотеки, относящейся к дублинскому университету. Оно хорошо просматривалось с крыши соседнего корпуса, имело окна практически от пола до потолка – подарок для любого снайпера, и в девять вечера уже пустовало, даже самые упертые зубрилы отправились отдыхать. Недалеко от входа босса ждет серебристый Хендай с водителем, по плану Джим и Моран должны встретиться через час в аэропорту. Себастиан лежал на холодном гудроне, и поздний вечер туманной моросью оседал на его кожаной куртке. В прицел он наблюдал, как отмеченный крестом высокий долговязый человек в пальто что-то говорит Мориарти, опираясь на зонт. Джим… да нет, сегодня, в идеально подогнанном темном костюме, в котором снайпер его сначала даже не узнал, и шелковом галстуке – мистер Мориарти – кивает и исчезает из поля зрения. Моран держит чиновника на мушке, пока босс покидает здание. Сто ярдов до машины, восемьдесят, пятьдесят… А дальше время вдруг растянулось, закладывая уши, замерло и хлестнуло Себастиана лопнувшей тетивой. Нет, снайпер ничего не увидел, никакого отблеска чужого прицела, и не услышал – инстинкт заставил его откатиться в сторону. Бейсболку сорвало с головы, взгляд выхватил дырочку в козырьке. Свист рассеченного воздуха, и еще одна пуля вспорола куртку на спине. Он успел сделать намеченный выстрел – зазвенело стекло, но прицел уже был сбит. Моран сорвался по «черной» лестнице, опережая свою тень. «Ну и грязи развел этот чиновничий хрен» - подумал он тогда, и еще подумал, что нехорошо, если первая совместная работа с Мориарти началась вот так. В лобовом стекле Хендая зияла паутинная дыра, боковое забрызгано мозгами водителя. Дверям справа тоже досталось – пять или семь отверстий в проплешинах отбитой краски. Поодаль два изрешеченных пулями трупа высоких крупных мужчин и Джим, поливающий кровью асфальт, с разряженный Глоком, зажатым в руке – самая лучшая полудвижущаяся мишень. Себастиан услышал еще выстрел, на слух ответил двумя своими из Беретты, сгреб Джима за шкирку, рывком открыл дверь, впихнул босса на заднее сидение, выдернул мертвеца с переднего и рванул с места, оставляя на мокром асфальте черные следы сожженной резины. - Зажимай рану, - рыкнул он не оборачиваясь. Если они не оторвутся в течение минуты, вся улица будет перекрыта зеваками и, самое главное, полицией. В аэропорту в таком виде им точно появляться не стоит, домой к себе и тем более к боссу (даже если бы снайпер знал, где тот живет) тоже не вариант, но вперед – вполне подходит, и Себастиан выжимает из корейского двигателя все, что может. По салону разливается резкий химический запах. Моран смотрит в боковое зеркало и сжимает руль так, что швы рабочих кожаных перчаток вгрызаются в пальцы. Одна из пуль пробила топливный бак, и автомобиль стремительно истекает бензином, так же как его раненый владелец – кровью. Мориарти сзади выронил телефон из скользких пальцев, и он распался на детали. Себастиан опускает окна. Ветер хлопает крыльями над ухом, фонари сливаются в две сияющие полосы, отсекающие боковое зрение. - Куда? - Вода… залив… Губы Джима в крови, он закрывает рот рукой, словно его укачивает. Моран дышит глубоко и ровно. - Пуля. Попала. Куда. - Бедро… - Сними пиджак и со всей силы прижми к ране. Быстро. Голос снайпера невыразительный, глухой. Джим слушается. Не в живот – уже хорошо, решает стрелок, но не озвучивает этого. В голове пусто и звонко от колотящегося о виски «успетьуспетьуспеть». Машина слетает с главной дороги, двигаясь в сторону Талы. Мысль о погоне Моран отшвыривает. Лондонские чиновники не гоняются за наемными убийцами по пригороду Дублина, у них другие методы, но только прибавляет скорости – индикатор топлива неумолимо мигает красным, босс теряет кровь примерно в том же темпе, и снайпер сворачивает к Стоунбэд*** – тихое место, это все, что им необходимо. Дорога портится, луна подскакивает перед глазами, то совпадая с пробоиной в стекле, то разминовываясь с ней. С заднего сидения раздается смех, похожий на карканье. - Это кладбище… - Я знаю. - Моран, блядь, - Джим задыхается от смеха, - это ебаное кладбище! Тебе не кажется, что еще рановато? Я сам тебя там закопаю. Себастиан оборачивается – лицо Джима с растянутыми в улыбке черепа губами, белей снега, прозрачное и страшное, плавает в темноте салона. - Мы ненадолго, – бросает снайпер и Мориарти снова заходится булькающим смехом. Главные ворота сейчас не для них, и Моран делает объезд вдоль ограды к фактическому началу погоста. Стрелка спидометра болтается почти на нуле - дорога уже просто две колеи в жухлой траве, круто идущие под уклон. Автомобиль качает из стороны в сторону, и голова Джима бьется о стекло как костяной мячик. Себастиан скрипит зубами. Эта часть кладбища, с наиболее ранними захоронениями, заброшена и одичала. Решетка ограды накренилась, а футов через тридцать и вовсе легла плашмя. Неброские гробницы и лаконичные памятники уступают место массивным надгробьям и замшелым кельтским крестам, выступающим из ухабистой земли по левую руку. Разлапистые клены подбираются вплотную, скребутся в борт. Чем дальше от входа, тем больше возраст могил, тем глубже проседает почва, утаскивая с собой стройных каменных ангелов и плачущих дев, все как одна – Мария, словно лежащим там скучно в одиночестве, и они подыскивают себе компанию. Хендай нырнул под склоненную голову ивы, ветви царапнули по крыше, соскальзывая узловатыми гибкими пальцами с боков автомобиля. Моран остановился так, чтобы стена увитого плющом склепа скрывала их с дороги, и заглушил мотор. Он обежал машину, на ходу стягивая перчатки, распахнул дверь, и Джим, прижимающий к бедру скомканную дизайнерскую тряпку, упал на руки снайпера. Себастиан подхватывает его под коленки и, подняв, неожиданно легкого, усаживает на ступени склепа. Левая угольно-серая брючина набрякла теплом и по щиколотку черна от крови, кровь ползет вверх и по рубашке. Стоит Морану отнять ткань от раны - она тут же начинает пульсировать, толчками изливаясь новыми темными потоками, дышащими паром в осеннем воздухе. Люди думают, что привычны к виду крови, ею полны новостные выпуски и художественные фильмы, красное притягивает взгляд и возбуждает интерес, при условии, что не пачкает руки. Но только врачи и солдаты знают - суть не в цвете, а в запахе – его едва перебивает даже бензин; горячий, сырой, минеральный, он бьет в нос и заползает в горло, дурманит и выворачивает наизнанку. Снайпер, вдыхая через раз, распускает узел галстука Джима, сдергивает с его шеи шелковую удавку и, затягивая ее на бедре, выше раны, говорит: - Терпи. Но Мориарти только усмехается. Снайпер рывком тянет концы галстука, накрепко фиксируя жгут и перекрывая ток крови к разорванной артерии. Джим шипит сквозь зубы, опускает дрожащие веки, но не теряет сознания. - Ты как? - Нормально… Но Моран видит, что нормального мало. Босс страшно бледен, губы белы, жилка на шее лихорадочно бьется. Себастиан ощупывает ногу - входное отверстие высоко, кость не сломана, но задета артерия и пуля застряла в мягких тканях. Джим задыхается, пот выступает над верхней губой, течет по вискам и впитывается в воротничок рубашки. Он пытается расстегнуть его, но пальцы не слушаются. - Сейчас… Снайпер не церемонится – с сухим треском нитей, без рывка разъединяет половинки ткани, открывая доступ воздуха к влажному бледному горлу. Пуговицы светлячками облетают на ступени. Кадык дергается. Мориарти смотрит куда-то за плечо Себастиана. Тот рад, что вчера отдал дань своей привычке ожидать худшего и посоветовал Джиму забить багажник подзавязку, взяв с собой все: бинты, обезболивающее, запасные обоймы и канистру бензина. Моран накладывает поверх жгута марлевую повязку, которая тут же начинает пропитываться красным; вытряхивает из пузырька две таблетки новрила****, но посмотрев на Джима и вспомнив, какие смачные дороги кокаина он вынюхивал вчера, добавляет к ним еще две и кладет на окровавленную ладонь Мориарти. Тот забрасывает в рот все сразу и хрустит ими, как леденцами, с трудом глотает. Снайпер подает ему воду. - И не вздумай блевать. - Постараюсь, – босс хмыкает, но его руки трясутся, горлышко стукается о зубы. Пластик – не страшно. Себастиан достает сигареты, прикуривает одну и вкладывает в дрожащие губы Джима. - Я не курю… - шепчет тот, но послушно сжимает фильтр губами. - Поможет унять тошноту. Мориарти опирается спиной на высокую затканную паутиной дверь склепа и слабо затягивается. Дым и вправду перебивает металлический привкус на языке и горечь таблеток. - Ненавижу, блядь, кладбища. Моран отбирает бутылку, пьет и льет воду на руки. Из критической ситуация перешла в стабильно тяжелую. Мориарти необходим врач или хотя бы укрытие, где Себастиан сможет достать пулю, но их Хендай превратился в дырявое корыто, щедро разукрашенное кровью и мозгами. Останавливаться и доливать бензин каждую милю – абсурд. Даже если им повезет не взлететь на воздух от случайной искры, шлейф топлива, тянущийся за ними, и пробитое лобовое стекло – немой призыв «арестуй меня». Никакой Бог не отведет глаза дорожным полицейским. - Нужно, что бы кто-то приехал за нами, - Моран только сейчас почувствовал, что пострадала не только его куртка, спину в районе лопаток саднит и теплое медленно стекает по позвоночнику. - Кому из своих людей ты доверяешь? - Никому… - новрил начал действовать, Джим закрывает глаза и «плывет». – Ни… ко… му… Блядь. По этой же причине снайпер никогда не умел заводить друзей, а новая работа этому и вовсе не способствовала. Помимо не внесенного в телефонную книгу номера Джима (его Себастиан знал наизусть), у него в телефоне имелось два контакта: «доставка еды» и номер склочного квартирного хозяина, обозначенный коротким и емким «мудак». Моран просчитывает в теории, сколько времени ему понадобиться, чтобы выбраться на шоссе, поймать подходящую машину, обезвредить водителя и вернуться сюда, и найдется ли такой простак, без чувства самосохранения, который поздним вечером остановится перед почти двухметровым парнем явно угрожающего вида. Кладбища бывают разными. По большей части печальными или тихими и умиротворяющими, но это – именно мертвое. Стелящиеся над гробницами языки белесых испарений и ветер здесь странно медленные. Слова и шорох листвы глохнут и тонут меж крестов, похожих на воткнутые в землю мечи. На «рукояти» одного из них примостилась ворона, но даже она молчит. Если долго смотреть на лицо какой-нибудь статуи, то начинало казаться, будто она корчит рожи. Поодаль метнулась тень. Крыса? Кошка? Просто показалось… Когда издалека доносится шум двигателя и музыка, Моран сначала и их принимает за обман слуха. Не делая пока никаких выводов, Себастиан прижимается спиной к фронтальной стене склепа и следит за тропой. Через пару минут его слепит дальний свет. Он снимает Беретту с предохранителя, но черный Форд проезжает мимо. На переднем сидении женщина и мужчина. Молодые, очевидно, любители острых ощущений, и потрахаться на лоне природы и чужих костях. Свет фар отдаляется, но, не успев стянуться в точку, гаснет. Припарковались. - Вот и наша новая машина, – говорит Себастиан, оборачиваясь к Джиму. Тот издает хриплый звук. Снайпер опускается перед ним на колени, касается повязки – мокрая. - Я сейчас отойду на пять минут, пригоню машину, на этой мы далеко не уедем, сам знаешь, а ты будь здесь, хорошо? Мориарти приподнимает веки: - Разве похоже, что я могу съебаться, как только ты отвернешься? – Себастиан кивает, собирается встать. - Подожди… - Что? - Не уходи… – голос тихий как шелест. - У Хендая пробит бензобак, – терпеливо повторяет снайпер, стараясь прорваться сквозь пелену новрила и кровопотери. - Я пойду, пригоню машину, чтобы мы могли уехать, слышишь? Джим его не слушает, он опять смотрит мимо. Моран склоняется ближе. - Джим? - Не уходи, Себастиан… - Мориарти вдруг хватает его за руку, и снайпер замирает, впервые услышав от него свое имя. – Пожалуйста… - пальцы сжимаются, холодные как… у мертвеца. Вот теперь Мориарти трясет так, что клацают зубы. Глаза темны как два осколка ночного кошмара перед самым пробуждением. Он стискивает руку Морана в своей, липкой от крови, исступленно, умоляюще. – Не оставляй меня… одного… Короткие острые ногти впиваются в кожу. Снайпер чувствует затылком какое-то движение и оборачивается туда, куда смотрит Джим. В городе еще вечер, но на каменную постель мертвецов, которой не достигают приглашения вывесок и предложения люминесцентных реклам, уже опустилась ночь. Густая, как ведьмино варево, она меняет очертания предметов, и кажется, что огромная старая косматая ива, полностью накрывшая собой полуразрушенную мраморную беседку - это голова. Пряди-ветви свешиваются на лицо с провалами глаз. Огромная выбоина в камне – раззявленный рот. Круглый фундамент – обрубок шеи. Налетевший порыв теплого ветра придает «лицу» подвижность, еще больше сгущая краски. Темнота клокочет за зубами-осколками, концентрируется, шевелит рассеченным гнилым языком в попытке передать послание от выбывшего адресата. На мгновение Моран думает, что иллюзия уж слишком достоверная. «Голова» шипит взметнувшимися листьями, и он отворачивается, матерясь про себя и разгоняя мурашки, текущие за шиворот. Себастиан высвобождает руку из лихорадочной хватки босса и берет его маленькое лицо в ладони, пачкая его же кровью, поворачивает к себе, заставляя поймать свой взгляд. - Посмотри на меня. Слушай меня, – говорит он. – Место поганое, согласен. Но мне нужно уйти. Ненадолго. А потом я вернусь. Так быстро, что ты даже докурить не успеешь. Вернусь на новой, чистой машине. И мы уедем отсюда на хер. Куда скажешь. А пока меня не будет, я тебе оставлю кое-что. У меня есть оберег от всех ебаных демонов. Вот держи. И он вкладывает Джиму в руку свою Беретту, в которой осталось тринадцать патронов. Холодные пальцы сжимаются на широкой рукояти, указательный привычно ложится на курок. Моран накрывает его руку своими, сжимает крепче, надеясь передать свою уверенность через прикосновение. - Если тебе что-то покажется – стреляй, не понравится – стреляй, что-то услышишь – стреляй, только в меня не стреляй, когда я приду, хорошо? И Джим кивает, немного успокоившись. Взамен Моран забирает его Глок, запасную обойму, глушитель и направляется вниз по тропе. Идет на тихий стон и находит любовников почти сразу. Те, застигнутые гоном, не мучились с выбором места, расположившись прямо на пологой плите среди опавших листьев. Бедра девушки поблескивают в темноте, голова откинута, длинные волосы стелятся по земле, собирая травинки и сухой сор. Мужчина ритмично медленно покачивается между ее коленей, опираясь на руки. Полоска кожи между его приспущенными джинсами и задравшимся свитером – подвижная шелковая лента. Себастиан не горит желанием их убивать, но все остальное займет слишком много времени. Сначала девушка – если только развороченные мозги любовника полетят ей в лицо, она поднимет такой крик, что перебудит всех мертвецов. И снайпер ждет, когда они поменяют позу, отстраненно замечая, как ожидание наливает теплом низ живота. Но ждет недолго. Девушка встает на четвереньки, прогибает спину. Тихий всхлип. Влажный шепот. Пуля в висок. В первую секунду мужчина даже не понимает, отчего у его подруги подломились руки - «Эй?». Вторая секунда не наступает – шаги за спиной, пуля в затылок. Себастиан обыскивает тела. Прятать их тоже времени нет. У девушки при себе ничего. У мужчины бумажник. Моран забирает его, но не смотрит внутрь. Ключ в замке. В багажнике пара туфель, пляжное полотенце и домкрат, в бардачке водительское удостоверение и книжка в мягкой обложке. Снайпер выключает фары и садится за руль. Подходя к склепу, Моран видит огонек сигареты, в течение нескольких шагов тревожно вглядывается в него, но он вздрагивает, плывет вверх и разгорается ярче. - Вот видишь, я быстро, – говорит Себастиан и забирает сигарету. Мориарти разжимает пальцы, сведенные на рукояти Беретты. Моран находит в сумочке девушки салфетки, выливает на них остатки воды. - Ты весь в крови, – сообщает он Джиму и оттирает уже заржавленные разводы с его щек и губ. Тот не сопротивляется. Его голова послушно болтается на хрупкой шее, но когда снайпер хочет забрать у него пистолет, он открывает глаза и снова крепко стискивает рукоять. Салфетки отправляются на расстеленное полотенце покойников, туда же права, книга, бумажник, туфли, сумочка, пропитанный кровью пиджак Джима и перчатки Себастиана. Он обливает все бензином из канистры, щелкает пальцем по сигарете, и сноп оранжевых искр вызывает пламя. Вряд ли разойдется пожар, а если и так, то здешним обитателям хуже, чем есть, уже не будет. Он перекидывает руку Мориарти, свободную от пистолета, через свое плечо, и тянет его вверх. Джим виснет на нем, Моран обхватывает его за талию, помогая добраться до машины. - Нет, вперед, – слабо протестует Джим, когда снайпер хочет уложить его на заднее сиденье. Себастиан опускает спинку кресла, и Мориарти устало откидывается на нее. Стрелок снимает свою куртку со шрамом на спине и накрывает ею босса, скрадывая следы крови, убеждаясь, что не зря всегда предпочитал темные цвета – на них крови не видно. Он забирает из Хендая мелкие вещи, жалея, что Табук пришлось оставить на крыше, садится за руль и поворачивает ключ. Он хочет поскорее убраться отсюда. - Так, куда? - Трали. Моран вглядывается в бескровное лицо. - Это четыре часа езды в лучшем случае. Нас полиция сто раз остановит. - Ты их убил? – спрашивает Джим, касаясь ладонью сиденья, намекая на хозяев Форда. - Да. - Хорошо… это хорошо. Значит, доберемся быстро. Езжай. Там… я покажу дорогу. Себастиан, так и не понявший, чем «хорошо», жмет на газ, подумывая, что связался с сумасшедшим. Форд несся, будто в упряжке с дюжиной чертей, подстегиваемых рассветом. Полицейский пост на границе с Лимериком приближается, и Моран думает, что убийство копа - это не то, чем бы он хотел закончить этот день. Но их не останавливают и во второй, и в третий раз тоже, словно мощная машина, разогнавшаяся как гоночный баллид, исчезла со всех радаров. Они притормозили только раз - Себастиан дал Джиму напиться воды и долил бензина в бак. А на въезде в Керри им все-таки сигналит бобби. Снайпер смотрит в зеркало заднего вида на приближающегося полицейского, переглядывается с Мориарти, так и прижимающим под курткой пистолет к груди, нащупывает Глок в накладном кармане своих штанов и опускает стекло. - Доброй ночи, сэр, вы превысили разрешенный скоростной режим, покажите ваше водительское удостоверение. - У меня нет удостоверения, - отвечает Себастиан и опускает взгляд на свои руки на руле, на каемку крови под ногтями. - Но моему другу плохо... Полицейский заглядывает в темный салон, Джим поворачивает голову и бледно улыбается ему. Взгляд офицера напуганный, а радужка водянистая и прозрачно-голубая, как мертвая вода в хлорированном бассейне. - Поторопитесь, сэр, вам нужна помощь, сегодня ночью опасно… И он шагает в сторону, давая проехать. Моран жмет по газам, набирает воздуха в легкие, чтобы спросить Мориарти, а больше некого, какого хрена только что было, но выдыхает. Уж лучше из них двоих сумасшедшим будет босс, а снайпер не станет забивать голову. Впереди замаячил тихий городок – Трали. - Куда? – Снова задает Себастиан свой вопрос. Джим с трудом приподнимается на локтях, смотрит в окно, сверяясь с картой в своей голове. - Дальше на восток, Ривер Ли, Шеннон… Сонный административный центр остается позади, а вместе с ним и хоть сколько-нибудь населенные пункты. Теперь под колеса текла бесконечная мокрая трасса, врезанная в возвышенность вдоль всего скалистого берега залива, потом и ее не стало – только твердая каменистая земля до почти самой Атлантики. Моран едет на угнанном автомобиле, с раненым парнем, на хвосте у них может быть полиция, а может, и кое-кто похуже, но величественный океан по-прежнему прекрасен. Небо бесстрастно расстелилось во все стороны света, и свежий холодный бриз вымывает из машины запах крови. Себастиан жадно вдыхает. Он закуривает и сползает по сиденью, откидываясь на спинку и небрежно придерживая руль, протягивает руку в окно – струи шелкового ветра свистят сквозь пальцы. Мориарти неотрывно смотрит в лобовое стекло, ночь дышит в его темных глазах. Он упоенно улыбается сияющим близким звездам, и снайперу совсем не нравится эта улыбка. - Долго еще? - Нет… - и это «нет» звучит так же, как то «хорошо». - Слушай, мы можем исколесить хоть весь остров, мне не жалко, но я не хотел бы этого делать с твоим трупом в багажнике. Куда мы едем? Джим трогает свою повязку, на которой почти не осталось белых участков, и сует пальцы в рот, облизывает их как от сладкой подливки. - Знаешь, почему грудная клетка называется клеткой? – Он говорит тяжело, задыхаясь на каждом слове. Себастиан смотрит на тихую улыбку, подкрашенную розовым, «господи, да ты и правда ебанутый». - Нет… - У каждого… – пускается в объяснения Мориарти. - У тебя, у меня, вот здесь, - он выпутывает руку из куртки и шарит по твердой груди снайпера, заставляя того вздрогнуть, – живет маленькая птичка… - точно так же он мог бы разговаривать сам с собой. - И она бьется внутри, разбивается в кровь, ломает крылья, потому что там слишком мало места. Ее можно выпустить… ей больше не будет больно, она, наконец, расправит крылья и улетит, но, как только она это сделает, ты умрешь… Моран мысленно хватается за голову, костеря себя на все лады. «Птичка! Птичка, мать твою растак! Чудесно, Себ, просто охуенно! Вчера мы пили за хороший день, а сегодня у нас подстреленный псих, который, похоже, приготовился сдохнуть и, блядь, птичка!» Себастиан собирается сказать боссу, что он не даст ему больше опиоидных анальгетиков, потому как они, похоже, плохо на него действуют, но Джим оставляет на стекле липкий отпечаток, указывая на какую-то точку далеко на берегу. - Приехали. Волоча босса на порог ветхой хибары, Себастиан больше не задает вопросов, уяснив себе, что с Мориарти это безблагодарное занятие. На покосившейся, облупленной от времени и соленых ветров двери даже замка нет, только ржавая задвижка. Комната одна, и, за исключением кровати, она пуста. Об электричестве, воде и прочих благах цивилизации речи нет. Джим привстает на древнем пружинном матрасе, какие Моран последний раз видел в глубоком детстве. - Там, - говорит он. - Под ковриком… Снайпер откидывает край изъеденного молью половичка, приглядывается в темноте, ощупывает рассохшиеся половицы и обнаруживает достаточно широкий зазор. Он сует в щель костлявые длинные пальцы, поддевает край, с усилием тянет вверх и откидывает крышку люка. Себастиан светит себе телефоном, который не находит сети, и осторожно спускается вниз по деревянной лестнице. Помещение холодное, но затхлости не чувствуется. У одной из стен составлены друг на друга несколько больших деревянных ящиков, крышки с них сняты, повсюду валяется ветошь. Снайпер подбирает один пучок, мнет в руках, тянет носом знакомый и привычный, как чашка утреннего кофе, запах оружейной смазки и смеется. Похоже, террористы Мориарти использовали это место как склад боеприпасов и временное укрытие. Настроение Морана улучшается, когда он находит упаковку восковых свечей, несколько одеял, банки с какой-то консервированной едой, некоторую посуду, батарею пластиковых бутылок с водой и, самое главное - сумку с медикаментами и средствами первой помощи. В ней две пинты спирта, бинты, одноразовые шприцы, ампулы с морфином, пузырьки с антисептиками и даже медицинский пинцет и скальпель. Перетаскав все необходимое наверх в три приема, Себастиан начинает приготовления к маленькой операции. Джиму больно. Электрически голубые, с белыми протуберанцами, вспышки боли трассируют тело от пулевого отверстия до затылка, голова затуманена, и он с наркоманским восторгом любуется тем, как пружинисто быстро и слаженно двигается снайпер. Его руки выполняют привычные действия без заминок. Мориарти знает военный позывной Себастиана, но Моран совсем непохож на вальяжного солнечного хищника. Его глаза – талый лед под луной, а худощавое длинное тело состоит из одних жил и хрящей, из натянутой готовности клацать зубами, рвать и перегрызать, из незавуалированной животной, но предупредительной опасности. Сосредоточенное лицо с правильными чертами могло бы быть даже красивым, аристократическим, но сломанная переносица, рассеченная давним шрамом, тонкие холодно спаянные губы и застывшее, бесстрастное выражение лишают его этого. Так думают все, кто видит Морана, но Джим считает, что Себастиан само гребаное совершенство, идеальное, абсолютно законченное и дополненное точными росчерками времени и войны. Взгляд босса жжет между лопаток - снайпер не отвлекается. Он зажигает свечу, от нее остальные и, стоя на коленях, фиксирует их на деревянных досках, покрывая стены своими перекрестными колеблющимися тенями. Мориарти хочет пошутить про девственниц и пентаграммы, но слова даются слишком тяжело. Моран плескает в найденную тарелку немного спирта и кладет туда инструменты, тоже считая, что вместе со свечами в темном доме это все похоже на жертвоприношение. С босса сейчас слетело все фиглярство и пафос, и перед снайпером просто раненый мальчишка, с которым можно сделать все что угодно. Запереть в этом шалаше на месяц и попытаться, к примеру, выведать его счет в банке, Моран уверен, немаленький или без всякой причины заморить его голодом... но это мысли… просто мысли, навеянные видом крови. Себастиан смахивает прядь волос, вечно лезущую в глаза, и расстилает на полу одеяло, приготавливает бинты. Переламывает одну ампулу, наполняет шприц и подходит к Джиму. - Сейчас я сделаю тебе укол. Это морфин. Совсем боль он не снимет, но будет лучше, думаю, ты в курсе. Джим кивает, невольно подчиняясь спокойной уверенности этого голоса. Моран берет шприц в зубы, расстегивает те пуговицы на рубашке Мориарти, которые не были оторваны, спускает одежду к локтям и мягко ощупывает предплечье. Кожа Джеймса ухоженная, гладкая, очень нежная, она словно тает под пальцами, и снайпер с затаенным удовольствием вводит иглу глубоко в мышцу, впрыскивая инъекцию. Мориарти облизывает губы, дыша ртом, зачарованно смотрит на поршень, пробирающийся по делениям вверх. - Думаю, ты не захочешь больше ее надевать, – говорит Себастиан, выпутывая босса из рубашки и отбрасывая ее на пол. Вытащив из-за высокого армейского ботинка нож, Моран подсовывает лезвие под бинты и разрезает галстук-жгут. Орудуя ножом и распарывая ткань по швам, полностью освобождает босса от одежды. – Извини, конечно, но это, - он подцепляет пальцами резинку дорогого пропитанного кровью белья, - тоже придется снять. Лапать я тебя не буду. Джим кривится в вымученной улыбке. - А что, горят свечи, мы одни практически на берегу океана, – в другое время я не был бы против… Себастиан ловит его взгляд. - Да ты, оказывается, извращенец. - А у нас тут моралист завелся? Моран хмыкает, но ничего не отвечает. Он стаскивает легкое тело на одеяло, стирает с кожи засохшие и свежие липкие разводы, и Джим фыркает от запаха спирта. Себастиан внимательно осматривает его, но не находит никаких других следов давних повреждений - ни шрамов, ни швов. Для Мориарти это первое ранение, но он, такой инфантильный на вид, хорошо держится и даже отпускает шуточки, хотя снайпер, честно говоря, ожидал истерики. Моран становится на колени сбоку от лежащего, складываясь чуть ли не втрое. Жесткие, но удивительно осторожные пальцы прощупывают предполагаемое место, где застряла пуля, и разводят почерневшие края раны. Боль не тревожит Джеймса, она проста и понятна, но игнорировать рефлексы своего тела он не может и дергается в сторону. - Тихо, - Моран стряхивает пинцет и кладет теплую руку боссу на колено, намертво прижимая его к полу. - Зажми что-нибудь в зубы, – кивает он на моток бинта, но Джим отмахивается. И задыхается, когда ледяной металлический инструмент проскальзывает в раневой канал и бесконечно долго шарит там, ища кусочек свинца - выходит и ныряет обратно. Пытаясь отвлечься, Мориарти смотрит на лицо Себастиана, спокойное, почти расслабленное - зверь в своей стихии. – Сейчас будет больно, – предупреждает он. - А до этого как было? Моран захватывает деформированную пулю и медленно тянет ее - острые края царапают, рвут и обдирают освежеванные стенки канала, мучительно скребут по сырому мясу. Мориарти стискивает одеяло в кулаке, закусывает губы, но молчит и не закрывает глаза. Напоенные морфином, кровавые маки распускаются перед невидящим взглядом, струйка крови течет по подбородку, алый фонтанчик выплескивается из раны, вымывая размозженные остатки тканей и раздавленные, расщепленные частицы мышечных волокон. - Все, вот твоя пуля, – говорит снайпер и кидает ее в мокрую кучу грязных бинтов. – Ты молодец. Он добавляет Джиму неоспоримый плюс ко всем минусам. Удивительно, но парень действительно умеет принимать боль, получше некоторых новобранцев, встречать ее не скуля и терпеть, сцепив зубы. Даже сейчас, в изнеможении откинувшийся на спину, голый, дрожащий и перемазанный собственной кровью, босс не выглядит жалким. - Спасибо, – говорит он. Язычки свечей золотисто отражаются на мокрой коже, черные пятна крови расползаются по одеялу. - Пожалуйста. А за те пять раз я тебе задолжаю, думает Моран, туго бинтуя рану. Он стелет постель – одеяло-простыня, одеяло-подушка и одеяло-одеяло – Хилтон на краю земли. Мориарти пробивает озноб, поднялась температура. Снайпер натягивает на него пропыленную шерстяную ткань. - Отдыхай, к утру решим, что делать. Себастиан сдирает присохшую майку, вслепую трет спиртом и свою царапину. Мрачно косится на Джима, продолжающего разглядывать его. Моран не любит, когда смотрят на его шрамы, у него их слишком много – вся левая половина тела от ключицы до бедра сплошное месиво иссеченной блестящей плоти. Но Мориарти не задает пошлых вопросов, не поднимает брови и не кривит губы, просто смотрит, заинтересованно и молча. Снайпер закуривает сигарету. Струйка дыма тянется за ним, когда он ходит по комнате, подбирая бинты и обрывки одежды, когда снова спускается в подвал, чтобы найти там банку отвратительных на вкус «персиков с имбирем». Вскрыв ножом мягкий алюминий, им же выуживает и кидает через порог просахаренные фрукты, оставляя концентрированный сироп, доливает туда глоток спирта, разбалтывает, опускается на колени у кровати. - Пей, – он помогает Джиму держать банку. – Ты потерял достаточно крови, нужен сахар. Тот делает глоток, морщится. - Ты сам-то пробовал? - Нет, – отвечает Моран. - А вот попробуй. У босса стучат зубы, но он все равно не растерял язвительного тона. Себастиан глотает жгучую сладкую гадость. - В следующий раз, когда мне нужно будет достать из кого-нибудь информацию, я буду поить его этим коктейлем, – он снова протягивает банку Джиму. – Давай, ничего другого нет. Мориарти осторожно касается прокушенными губами острого рваного края еще раз. Его так трясет, что Себастиан чувствует вибрацию, сидя на полу. - Дай… - босс указывает на лежащую поодаль Беретту. Снайпер протягивает ему оружие, держа за ствол. - Мы ждем гостей? - Так спокойнее… - он подкладывает руку с пистолетом под щеку. - Ладно, пойду, посмотрю окрестности. Джим провожает его взглядом. Моран проходится вдоль берега, не теряя из вида маленькое мерцающее оконце. Глядя на темное небо, он удивлен насколько быстро они добрались - за домом земля начинает вздымается в лесистый крутой вал, и полоса горизонта над ним даже не собирается светлеть. С залива стремительно надвигаются плотные сизые тучи с серебристой кромкой, океан бьется в прибрежную полосу, деревья тревожно перешептываются, передавая друг другу весть о плохой погоде. Моран снова поворачивается спиной к воде и долго вглядывается в горизонт над лесом. Время на мобильнике Джима сбилось, когда тот его уронил, а на своем снайпер его и не устанавливал, пользуясь на заданиях электронными часами. По его расчетам должно быть минимум три часа утра, но луна висела прямо над лесом, полная и сочная, изливая вниз потоки белого холодного света. Себастиан хмурится, вспомнив и странного полицейского… Когда он возвращается, комок одеял все еще дрожит. - Холодно, - слышит Моран от двери и в тихом голосе ему чудится страх. Мориарти произносит короткую фразу на гэльском диалекте – ни одно слово Себастиану не знакомо. - Что? – Он щупает влажный горячий лоб и ледяные руки, приподнимает край одеяла, трогает мокнущие повязки. - Холодно, – повторяет Джим, а потом спокойно спрашивает. – Ты знаешь, какой самый лучший способ согреться? И снайперу вдруг кажется, что он уже тысячу лет знаком с этой манерой разговаривать, когда любой вопрос начинается как притча. - Знаю, – отвечает он и теперь видит, что босс просто в ужасе - глаза зажмурены, загнанное сердце лихорадочно нагнетает пульс в истончившиеся вены. - Ты боишься темноты? – догадывается Моран. Такой вопрос не задают тому, на кого работаешь, но здесь, где телефоны не ловят сеть, а свечи чадят и трещат, он кажется вполне допустимым. – В темноте, – шепчет Джим. - Птица будет лететь в темноте, пока кровь не вытечет вся… в темноте… - он сбивается на неразборчивое бормотание, а потом просит таким голосом от которого у снайпера бегут мурашки, таким, какой был у Джима до того, как стал ломаться от мокрых снов. – Иди ко мне, – и снова называет снайпера по имени. – Себастиан, мне холодно, иди ко мне. Моран секунду раздумывает, а потом расшнуровывает ботинки, осторожно, чтобы не потревожить рану, перелезает через босса и ныряет под одеяло. Возникает странное ощущение погружения – он опускается в запах Джима, в запах его крови и в его жар, хрупко стискивает содрогающиеся плечи, стремясь впитать, погасить, амортизировать собой его дрожь. Джим прижимает к себе пистолет, а снайпер - Джима. Но того не отпускает, он сжимается в комок, притирается спиной, словно хочет угнездиться у Себастиана под ребрами. - Тихо, тихо, - повторяет снайпер в мокрый затылок. Моран укачивает его в своих руках, и его самого укачивает. События прошедших часов – выстрелы, бегство, все осталось далеко позади, пространство сузилось до жесткого одеяла, шума океана, выравнивающегося дыхания и теплящегося пламени. Утро все не наступало, словно солнце получило штраф за превышение скорости и теперь шло пешком. Себастиан не заметил, как уснул с горячечным телом в захвате. А проснулся внезапно и с пустыми руками. Свечи догорели. Снайпер сразу понял, что в доме, кроме него, никого нет, и без надобности сотрясать воздух встревоженным «Джим?». Он рывками принялся затягивать шнурки. Машина стояла на месте. Уж не решил ли этот чокнутый искупнуться в океане? Но Себастиан, словно кто-то подтолкнул его в спину, повернул к лесу, попирая тяжелыми ботинками скалистые обломки и мшистый дерн. Высокая мокрая трава на взгорке ему по колено. Она хлещет по голени, обвивается вокруг ног. Океан вдали идет стальной рябью, встревоженный порывистым ветром. Ласковый кутенок Гольфстрим ощерился клыкастым северным псом. Бледное яблоко луны закатилось под крутой сумрачный лоб небосвода. Лес ощетинился, встопорщив еловый загривок, выгнул спину над горной сельгой. Моран широкими шагами пробирался по подъему, опираясь руками на колено. И перешел на бег, когда увидел, как вдалеке мелькает белыми икрами крошечная фигурка, карабкающаяся на взгорок. Боже, этот ебанутый поперся в гору с простреленной ногой. - Джим! – Но ветер отнес окрик, и снайпер пустился галопом. Поднявшись выше, Себастиан заметил, что смешанный лес немного расступается в обе стороны, образуя коридор, а ветви деревьев местами переплетались кронами как пальцы, сцепленные в замок, и образовывали арку. Чувствуя, как ветер холодит кожу, снайпер ступил на ковровую дорожку из прошлогодних иголок и опавших листьев. Пробираясь через бурелом, он окликнул босса еще пару раз. Ветка стегнула по голому животу, другая оцарапала предплечье. На самом деле, гряда не была такой широкой, как Себастьяну показалось вначале и, добравшись до ее высшей точки, лес тяжело переваливался в низину на другой стороне, простирался на мили вперед и увязал в болоте. И вот, когда деревья над головой расцепили свои пальцы-ветви, Моран увидел Джима. А чертов ширнутый псих, оказывается, быстро бегает. Но Джим уже не бежал, а медленно шел, стянув концы одеяла одной рукой. А во второй надежно прижилась Беретта Морана. За последние несколько часов босс, казалось, сроднился с ней. Только теперь Себастиан заметил, насколько деревья здесь старые. Ствол вяза, вздымающегося в небо, снайпер не обхватил бы даже своими длинными руками. Кора от некоторых отстает, как иссушенная плоть могла бы отставать от древних белых костей. Многие деревья повалены и выворочены с корнем, словно кто-то большой яростно прорывался между ними, проторив собой этот коридор, и ветер завывал в обломках. Самый гребень теперь нависал над тропой и заслонял собой полнеба. Джим брел и брел вперед, спотыкаясь и покачиваясь. Он был босиком, и по его бедру снова текла кровь, струилась тонким ручейком и впитывалась в землю. Моран догнал его и схватил за запястье. - Какого хрена ты тут делаешь? Мориарти загнанно и тяжело дышал, его мокрая грудная клетка часто вздымалась. Он мотнул головой и дернулся. - Зачем ты пришел? - За тобой. Ветер раскачивал стонущие древесные колонны. – Я же должен за тобой присматривать, если помнишь. - Присматривать… - и это слово чем-то веселит Джима. – Присматривать, – он хихикает. – Присматривать! – И смешки переходят в хохот. Мориарти сгибается пополам, а потом произносит тем голосом, от которого Моран леденеет, тонким детским голоском. – За мной уже присматривают, разве не видишь? Не видишь? Ну, посмотри же внимательнее! Посмотри! – Звонко кричит он, заходясь в истерике. - Что ты несешь? – Снайпер схватил его за плечи и насильно разогнул, стряхивая больной смех. - Посмотри… Мориарти печально улыбнулся снайперу и указал пальцем на холм. Себастиан вгляделся в безлунную тьму и почувствовал, как волоски вдоль позвоночника встают дыбом. Будь он проклят, если ему это все показалось. Стало теплее. Деревья продолжали подвывать над головой, только это был уже не ветер. Шуршание и тихий топот прокатились по холму – олени и лисицы разбегались с ворочающегося вздымающегося обомшелого горба. Нечто медленно приподняло голову и обратило горящие зеленые глаза всех созданий, которых пригрело своим телом, на одну человеческую фигуру. Затрещали ветки - длинные тени, в отсутствии света темнее, чем сама ночь, щупальцами потянулись вперед, задевая папоротники. Они зашевелились, разворачивая свои зубчатые листья, и тут же пожелтели, ссыхаясь. Скрученный, как колючая проволока, мертвый куст шиповника, начал наливаться почками. Почки распухли и лопнули, расплескивая сладкий сок. Их запах поплыл в воздухе. Белые соцветья упруго закачались на тонких ветках, шелковистые, свежие, душистые. Лепестки опали по одному, побурели, истлевая мгновенно. Дождевые черви, влажно извиваясь сочленениями тела, выползли из-под земли. Проснувшиеся жуки с перламутровыми и иссиня-черными спинками устремились Морану под ноги, обтекая его ботинки блестящим ручьем. Громадная мухоловка, бархатисто перебирая многочисленными ножками, забралась Джиму на коленку, щекотно поползла вверх, он, вскрикнув, стряхнул ее. Над ухом запищали комары. Нечто дремало на изумрудном острове еще с того времени, когда люди ели мясо сырым. Может, его имя, свитое в узор из петель и узлов, сохранилось в какой-нибудь книге на рассыпающихся страницах, и ветер носил его над обрывистыми скалистыми берегами в плачущих нежных напевах, а, может, оно всегда было безымянной сущностью этой щедрой земли, но тот, кто его видел - узнавал сразу. И Себастиан узнал тоже, как только тяжелый вздох холма коснулся его теплом и отбросил волосы с лица. Снайпер неоднократно видел, как оно меркнет в глазах живых и воскрешает мертвые воспоминания в дождливый день. Оно - холод разрытой могилы и крик окровавленного живого новорожденного. Бьющиеся сердца убийц и влюбленных – его пульс. Приливы Атлантики - его дыхание. Его голосом всхлипывают сломанные стебли острой осоки, и от его прикосновений зреет хмель. Оно внушает животным страх перед огнем и пугает нас в темноте странными очертаниями хорошо знакомых предметов. И оно было хозяином маленьких паршивцев, которые спускались в города - опутанные высоковольтными проводами, города с самолетами и быстрыми машинами, и в час быка подменяли спящих человеческих деток на своих вертлявых темноглазых сучат, вскормленных горьким одуванчиковым молоком. Но все подкидыши рано или поздно возвращались домой. Укладывались в колыбель из прелых гниющих листьев и медленно разлагались в этой земле, чтобы вместе с бледными цветами и мертвыми телами других созданий стать ее кровью – черной жирной нефтью. Себастиан заметил, что все еще стискивает запястье Джима. Рыжий муравей переполз с его руки на руку снайпера. Он посмотрел на своего босса. - Ты видишь, – кивнул тот, глядя прямо в глаза. И сейчас Моран разглядел, какого они цвета. Никакого. Ни зрачка, ни радужки - живая маслянистая, текучая, обращенная внутрь себя темнота в кайме длинных ресниц. И Джим плакал. Моран сроду не помнил, чтобы кто-то так плакал. Слезы просто текли и текли по спокойному печальному лицу широкими ручьями, капали на грудь и под ноги в еловый ковер. Безысходные горькие слезы ребенка, когда ничего уже не исправить. Тень все вытягивается, не к снайперу - к Джиму, к его босым грязным ступням, к окровавленным следам. - Басти… - произносит он, отступая и глотая слезы. И Моран отмирает. Он выдергивает пистолет из дрожащей руки и разряжает всю обойму в темноту, заглушая стон ветра и наполняя воздух запахом пороха. Гильзы отлетают одна за другой, принося свет в ярких вспышках выстрелов, и тень отступает. Себастиан жмет и жмет на курок, пока он не начинает щелкать вхолостую. Раздается насмешливый хохот – дергач кричит у болот на той стороне, и холм оседает. Просто плотная ткань облаков разошлась по швам, открывая луну, и небосвод стал выше. Джим обессилено всхлипывает, ломано прижимая руку к глазам. - Басти прогнал… - он пошатнулся и горячо захлюпал Морану в грудь. - Себастиан, ты прогнал, прогнал, прогнал… Снайпер опускает пистолет, мокрое тепло проезжается по груди, и Джим ползет вниз, словно у него только сейчас кончились силы. - Эй… Себастиан подхватывает его вместе с одеялом и взваливает на руки. Мокрая повязка липнет красным. Джим обвивает рукой шею своего стрелка, тычется влажным лбом в плечо. Снайпер смотрит в темноволосый затылок: - Джим… - Басти, пойдем домой. Моран несет его до самой хибары, спускаясь с гряды и рассекая высокую траву под ярким лунным светом. - Давай поменяемся? – Говорит ему босс куда-то в выступающую ключицу, исполосованную шрамами. - Что? - Ну, пистолетами… мне понравилась твоя Беретта… - Хорошо… Себастиан прижимает его крепче к себе, спрыгивая со скального обломка. 5. После увольнения из рядов вооруженных сил Моран плохо спал. Ночь за ночью, проворочавшись два часа в постели, он закрывал глаза и снова оказывался в цветном и пыльном городе. Воздух там не овевал улицы - он тек по ним, вместе с ароматом гашиша, специй и дохлых кошек. Плотные влажные муссоны приносили жару, словно льющуюся из масляной лампады, подобной тем, которые местные жители возжигали своим полуобнаженным божествам с хитрыми лазоревыми глазами, а лица совсем молодых людей могли выглядеть как яблоки, тронутые пятнами гнили. Священная, зараженная кишечной палочкой река, великодушно омывала грязной охрой ноги и монахов и проституток. Тучи мошкары вились над водой, липли ко всем открытым участкам тела, пили пот и мельтешили в черном перекрестье прицела. Их укусы щипали, мозоли пузырились золотистой сукровицей, а правое плечо ныло от отдачи. Себастиан вздыхал во сне, когда раз за разом промахивался, и его смыкали в смертельных когтистых объятиях стремительные полосы оранжевого и черного. Кровь расползалась по разодранной армейской куртке камуфляжными пятнами, шумное жаркое дыхание огромной самки тигра заглушало выстрелы, крик боли и треск ребер. Ребра на память так и срослись неправильно, и при глубоком вдохе оказывались заметны утолщения на костях и изломы дуг. Сердце рывками билось о них при пробуждении. Но не от страха - Джим во всем был прав, когда говорил об оставленной любви – Моран тосковал. Себастиану не было дела до политических распрей и междоусобных разборок, его не пленила жажда убивать, превращать живое в мертвое, но он скучал по себе самому – солдату, полковнику Морану. В строптивом переменчивом климате мятежных государств снайпер чувствовал себя настоящим. Там смерть в кошенильном саване по головам пересчитывала загоревших дочерна парней. Она вкладывала личинки в их раны, как семена, из которых мокрыми соцветиями распускалась гангрена, но жизнь, насыщенная и быстротечная, оглушающая своей яркостью и обжигающая сетчатку – обретала истинный смысл. Там Себастиан был дома. Он давно перестал считать Лондон родным. В спокойных столицах ему было скучно. Было суетно и одиноко в толпе. Было… до того, как пришел Джим. И принес свою войну. Самую странную из всех, в которых снайперу доводилось участвовать. Когда самолет из Дублина пошел на снижение в Хитроу и в иллюминаторах замаячили огни посадочной полосы, Себастиан поймал себя на мысли, что хочет поскорее увидеть Темзу, как старую подругу, с которой поссорился когда-то, и помириться с ней. А Джеймс, хромающий, сонный и напичканный новрилом, поднял голову с его плеча и пробормотал что-то про корону, которая будет принадлежать ему, Мориарти, (корона или Корона, Себастиан не понял, но уточнять, разумеется, не стал). Лондон встретил их сиреневым прозрачным вечером и ничего не подозревающим оловянным небом. Моран наблюдал как одержимый идеей маленький принц начал восхождение на трон криминального мира. Покинув остров, Мориарти больше не наведывался туда. Но нечто безымянное он забрал с собой. Даже вдали от колышущегося изумрудного моря трав и волнующихся вересковых пустошей, в мегаполисе – королевстве оптимального минимализма и высоких технологий – оно не утратило своей силы. Эта сила питала Джима, подсвечивала хищностью нежные скульптурные черты его лица и заставляла субтильную фигуру источать пониженные до инфразвука сигналы об опасности. Сидя рядом с боссом во время деловых ужинов, Моран видел, что его коллеги и подельники зябко ежатся от неясного вибрирующего беспокойства. Темное марево, как дыханье тлеющих торфяников, курилось за спиной Джеймса. Дымные змеи расползались от него во все стороны, когда он в костюме и начищенных до блеска туфлях шел по Сити. Древняя магия ирландских корней просачивалась в трещины на асфальте, забиралась под бетон и сияющий пластик, под фундамент высоток, похожих на ледяные граненые сталагмиты, и тянулась прямо к неизменной сердцевине города. Города, который бросал Джиму вызов своими широкими проспектами и ветреными площадями, провоцировал улицами, полными холодного голубого стекла, улыбок, плача, дробного стука каблуков и слишком приветливого, до бурления желчи в горле, света фонарей. Лондон умолял попробовать его, взять его, сломать и заново поднять из останков. Джим единственный слышал этот призыв, выделяя его из треска статических радиопомех, и шел на него, словно на пение сирен. Снайпер не раз наблюдал, как босс ведет с городом молчаливый диалог, простаивая ночь на высоком балконе. Моран накидывал Джиму на плечи пальто и оставался рядом, если он того желал. Себастиан закуривал – Мориарти иногда брал у него сигарету на пару затяжек. Город-паразит, ежедневно выкачивающий сотни галлонов нефти, крови и молока, говорил на языке рыбешек, плавающих кверху брюхом в оксольно блестящей воде, стервозно ворчал мотоциклетными моторами и ревел голосами белых коров, забиваемых на скотобойнях, Себастиан мог бы поклясться - Джим понимал, о чем. Снайпер не знал, как другие этого не видят, но тень Мориарти, даже в ясный полдень, была длиннее, чем у всех прочих людей, хромированные части оружия в его руках наливались матовым млечно-белым светом, лед в бокале истаивал за секунду, спиртное становилось крепче, а золото покрывалось темным налетом. Моран вглядывался внимательнее… и фокус как будто смазывался, зрение двоилось, троилось и расслаивалось, не улавливая Джима сразу во всех спектрах. Слишком непостоянный. Миловидный мальчик, встающий коленями на землю и тянущий ладошки к бездомному коту утром, и холеный мужчина, с неменяющимся выражением спеси и усталости на гладком лице, пристреливший двоих вечером. Мориарти говорит, будто не любит пачкать руки, но на самом деле играет пижона… играющего расчетливого преступного гения, играющего съехавшего с катушек маньяка. До него настоящего не достучаться - миллион оттенков черного, бесконечная прогрессия октановых чисел в непроницаемых, необитаемых глазах. Он поворачивался спиной к свету и вставал в тень, позволяя списать все на игру воображения. Но не был двуличным. Два - недостаточно для Джима. И двуличие подразумевает ложь. Мориарти же умалчивал, недоговаривал, вуалировал, подразумевал одно под другим, блефовал, но никогда не опускался до пошлого вранья. Его разум теснился в теле, и под невыносимой компрессией Джеймс-Джим-Джимми разделился. Мориарти становился ими по очереди, чтобы стравить давление и окончательно не сойти с ума от хорового гула голосов, превращающего черепные кости в желе. У Джеймса сильные руки, он умел носить дорогие костюмы, держал спину прямо, метко стрелял. Он любил свою Беретту, с восхищением и томной улыбкой проводил пальцами по стволу морановой винтовки и ласкал взглядом лаковые крылья автомобилей. От него пахло теплым коньячным медом и смертью. Джим знал наизусть карту дорог Лондона и Фауста на языке оригинала, мог одновременно написать разные фразы правой и левой рукой; он набивал полный рот шоколада, говорил с акцентом, растягивал слова в карамельную патоку и матерился сочно и зло. Хрупкий Джимми зимой и летом ходил по дому босиком, умел готовить, мурлыкал под нос прилипчивые популярные мелодии и разбирался в живописи (больше всего ему нравились импрессионисты), он рассыпался в уйме дерганых жестов, выдающих массу напряженной, закапсулированной энергии, засыпал над книгами и просыпался от кошмаров. И все эти личности были настоящими, тесно переплетаясь в теле маленького ирландца, ухоженном и покрытым нежным тонким жирком человека, не привыкшего к физическим нагрузкам. Моран считал – под надгробьем криминала лежала карьера выдающегося драматического актера. Босс раз за разом мог бы вскрывать перед зрителями свою грудную клетку и блистать со сцены душевыворачивающими улыбками, замаскированными под заученный сценарий и дешевые мишурные гримасы. Но внутри у него было слишком темно, чтобы незаметно смешаться с толпой. И наверное, Джим полагал, что лучше поддерживать имидж барочного сумасшедшего, чем открыть свою настоящую сущность. Ипостаси Джима могли сменять друг друга мгновенно - изгонять, вытеснять уступать, смотрели из его глаз с притворным испугом, гневом на грани истерики и плотоядной развращенностью. Но иногда они разом замолкали, замирали, и на секунду проступал сам цельный Джеймс Мориарти. Если снайперу пришлось бы составлять на него характеристику… он бы запасся упаковкой бумаги. А исписав ее всю, на последней странице оставил предупреждение «осторожно, здесь живут чудовища». Вот только Моран их не боялся. Чем больше он узнавал босса, тем ближе тянул руку к наточенным сахарно-белым клыкам и пытался заглянуть на дно нездешних глаз. Сначала Себастиан думал, что с Джеймсом будет трудно… работать, ужиться, взаимодействовать, но это оказалось не так. Мориарти был жгучей живой темной энергией, слишком объемлющей, подавляющей и яростной, и все, кто рисковал приблизится к нему, просто сгорали, как астероиды. Он был одинок, и радовался присутствию другого существа, оказавшегося крепче прочих мелких камушков, вращающихся в его атмосфере. Он любил поговорить. Он говорил, говорил, говорил - рассуждал, повествовал, рассказывал. Забрасывал Морана тысячью вопросов от «почему ты решил стать военным?» до «во сколько лет ты лишился невинности?», для него совершенно не существовало понятие «личное», но и ответов он особо не требовал, считывая их с хмурой складки между бровей или намека на улыбку и малейшего дрожания ресниц. Голос Джима, мурлыкающий, приятный, раздражающий, скрежещущий по нервам, действовал так же странно, как и окутывающий его запах – притягивал, тревожил, но и успокаивал тоже… В свои хорошие дни Джим казался совершенно обычным, нормальным, хотя и варил ужасающий кофе с красным перцем и неизвестными пряностями, что на вкус был словно жидкий экстракт преисподней. Один из самых опасных в будущем людей забирался вечером в кресло под голубые всполохи телеэкрана и через пять минут начинал сопеть, так что в спальню его приходилось нести. Моран рано потерял родителей, не имел ни сестер, ни братьев, никогда не заводил постоянных партнеров, довольствуясь случайными связями. Лица сослуживцев и подчиненных сменяли друг друга, не задерживаясь, или же угасали навсегда. Что такое привязанность, Себастиан не знал. Но опуская спящего босса на одеяло, снимая с шеи его теплую руку, он находил это странное создание… уютным. Джим тоже всячески выказывал снайперу расположение, доводя его до тихой ненависти своими «Себастиан, принеси мне галстуꬬ¬_ нет, не этот_ ¬хотя нет, давай тот¬_ насыпь мне дорожку_ оставь меня_ не уходи» просьбами. Мистер Мориарти щелкал пальцами, подзывал снайпера жестами, орал в телефон, обещая «содрать шкуру», отменял заказы, когда полковник уже собирался нажать курок, и давал новые задания посреди ночи. Но Себастиан все равно по первому зову приходил, протягивал ему ноутбук_ книгу_ таблетку_ конфету_ сигарету. Моран позволял боссу его развязную балаганщину и агрессивный фарс, потому что помнил, как горько он мог плакать. Видел, какими огромными и загнанными бывают глаза Мориарти, какие глубокие тени залегают под ними от долгих ночей за компьютером. Как он сутками бьется над решением задачи, в которой Себастиан не смог бы даже прочитать условие. Отказывается от еды, царапает себя ногтями до крови и обгрызает их до мяса, вцепляется пальцами во влажный ворот футболки и исступленно мечется в запертой комнате своего разума, распадаясь на тонкие ломтики себя. Он словно подчинялся захлестывающим приливам своей персональной бешеной фосфорной луны, страдал, но не мог им противостоять и не позволял себе помочь. В одну из таких ночей, задолго до того как Мак Куин сунул голову в петлю, а Ник Харт срезал с воротничков своих рубашек острые уголки, Моран сидел в гостиной захудалой и темной квартиры в Солфорде. В ней они отмалчивались после еще одного покушения на Мориарти и не высовывали нос на улицу уже чертовых две недели. Они оба устали. Ожидание в подвешенном состоянии угнетало. Джим, шваркнув дверью о косяк, заявил, что ему надо подумать, и не вылезал из комнаты вторые сутки. Снайпер курил и листал единственную книгу в доме - медицинский справочник. Когда у босса случались приступы гиперактивности, он тоже не мог спать, слушая, как Джим ходит кругами за стеной. Себастиан попытался сунуться к нему шесть часов назад, но Джим запустил в него стаканом, брызнувшим осколками над головой. Когда приглушенное бормотание перешло в горестные стенания и тонкое перекрытие дрогнуло от удара кулаком с той стороны, Моран, отложив книгу (синдром навязчивых состояний, эпилепсия, астма), направился в комнату Мориарти. Открыв дверь, он увидел Джима, сидящего на пыльном полу в окружении исписанных листов бумаги, целых и разорванных в клочья. Многократно удлиненная тень снайпера пролегла через всю комнату. Мориарти уклонился от нее, дернувшись в сторону, и закрыл лицо руками с разбитыми костяшками. - Уйди. - Босс… Себастиан всегда произносил это слово с прозрачной улыбкой, но сейчас постарался увернуть тумблер иронии в своем голосе до минимума. - Уйди, я работаю. Тяжелый взгляд из-под ладони. - Ты не спишь уже двадцать восемь часов. - Я не хочу. - Нужно. Ты устал. Иногда боссу необходимо было напоминать, что он устал или голоден, пока тот не заморил себя до смерти. - Моран… Джим отнял руку от лица, и между своей фамилией, хотя обычно Мориарти предпочитает имя в разных вариациях, и обманчиво спокойной интонацией, Себастиан отчетливо расслышал тиканье. Десять, девять… - Ты вообще знаешь разницу между телохранителем и нянькой? Моран чуть не рассмеялся, но сдержался и сложил руки на груди, давая боссу выговориться. Шесть, пять… - Твое дело защищать меня, когда это требуется. Выполнять мои указания. Стрелять. Убивать. Остальное тебя не касается, понимаешь? Два. Один… - Все остальное не твое дело! – Взорвался Джим, вскакивая и сжимая в кулаке лист, изъеденный чернильной коррозией своего почерка. – Пошел вон отсюда! Съебись! Его голос недостаточно сильный, дыхания не хватает, и это еще больше бесит брюнета, до боли, пульсирующей в корнях зубов и красных вспышек на изнанке век. Он выкрикивает на ирландском чтобы «огромный тупой сукин сын шел ебать шлюх_ пристрелить соседскую собаку_ делать все, что ему вздумается, но оставил его, Джима, в покое» и швыряет в высокую гибкую фигуру второй стакан, статуэтку кота, оставшуюся от прежних жильцов, и шарит глазами в поисках еще чего-нибудь тяжелого. Себастиан увернулся от первого и второго и, сделав к Джиму один широкий шаг, схватил за руки, аккуратно заламывая их за спину и пресекая истерику. Тот попытался ударить снайпера лбом в лицо. Моран без труда уклонился - Хватит, Джим. Мориарти был очень горячим. Пот тек по его вискам, майка спереди промокла. Раздувая ноздри, снайпер чувствовал перечный запах его отчаяния. Джим дергался в железном захвате, сыпал ругательствами, сполз на пол у ног Себастиана и судорожно схватился ободранными пальцами за его джинсы. - Ты не понимаешь! Не понимаешь. Не понимаешь… - Он повторял это все тише, сжимаясь в комок и, наконец, скорчился, прижался лбом к кроссовкам снайпера и замолчал, не имея больше сил сохранять лицо. Рваное дыхание скрежетало в груди сухими надсадными хрипами, словно у него кончился завод, и осталось только инерционное движение внутреннего механизма. Моран с трудом отцепил сведенные пальцы от своей одежды, бережно поднял ослабевшего босса и потащил его в ванную, чтобы сунуть под холодную воду дурную темноволосую голову. Джим сидел на бортике ванны и дрожал, позволяя Себастиану вытирать себя полотенцем. Он сгорбился и выглядел измученным, потерянным и изможденным до предела. Снайпер опустился перед ним на корточки, приглаживая мокрые волосы мягкой тканью и заглядывая в лицо. - Джим… Тот предупреждающе помотал головой. От этого движения его так качнуло, что Морану пришлось ухватить его за плечи, предостерегая от падения в пустую ванну. Уголки губ поползли вниз, Джим сморщился и смежил длинные слипшиеся ресницы, являя гримасу страдания и отвращения. Снайпер машинально провел рукой по его спине, надеясь, что своим сверхчутьем босс отличит проявление жалости от простого послания «если что – я здесь». Лопатки под мокрой футболкой ходили ходуном. Мориарти привалился к твердому жилистому телу, опуская в глубокий треугольник надключичной ямки натужный вздох и еще один. Себастиан рассеянно считал их, глядя на кран, который подтекал струйкой ржавой воды, медленно, год за годом проедающей эмаль. - Может… - предпринял он вторую попытку. Но руки Мориарти вдруг обвили его шею, и Джим прижался к своему снайперу всем телом. Мягкие губы ткнулись в ухо и в щеку, и в губы – ловя единственную, обреченную, сгорающую на лету секунду тепла, до того как принять отказ. Краткое прикосновение исходило желанием и такой истошной немой болью, что Моран, сам почти забывший тепло и взаимность, ответил. Рот Джима оказался опьяняющим, сладким, умоляющим и похотливым. Мориарти жадно искал близости, он весь был сплошное истосковавшееся вожделение, хаос нежной льнущей кожи и страждущих объятий. Снайпера затягивало в Джима, он не мог оторваться от него, лаская и вылизывая тонкую пленочку под языком. Сбиваясь в дыхании, Себастиан подхватил босса под бедра, отнес в постель, раздел там и утонул в нем и вместе с ним. Моран запомнил наготу Джима окровавленной, испачканной и требующей защиты. И обнимая теперь складное чистое тело цвета слоновой кости, он испытал потребность надругаться над ним, испортить, сломать мнимую невинность. Вывернуть в обратную сторону психопатически гибкие суставы, вдавить пальцы в мягкую плоть живота под выступающей аркой прутьев-ребер, разгрызть, вырвать зубами золотое сечение тонких ключиц, притушить контраст с собственным телом, смуглым и стянутым неисправимым атласным уродством келоидных тканей; и вернуть все обратно, исцелить, прижать к груди, раскаяться, умолять о прощении. Мориарти сводил с ума как амок. Он охотно прогибался под руками, терся о своего стрелка и по животному широко зализывал его шрамы, словно омертвевшие много лет назад белые полосы еще могли кровоточить. Он брал в рот, опуская полукружья ресниц, и темные волосы оказались шелковистыми на ощупь, именно такими, как Себастиан думал. Длинные пальцы вплелись в них и целиком обхватили тяжелый затылок, стиснули твердый хрупкий купол черепа под серой кожей скальпа. Упругая крупная головка проскальзывает по тугой плоти языка, между рыхлых пунцовых миндалин и упирается в стенку глотки, прямо под основание мозгового ствола, искрящего импульсами, несущимися по магистралям нервных волокон со скоростью света. Моран думает, может ли это считаться компенсацией за ту еблю мозга, которую ему ежедневно устраивает Джим. Запрокидывая лицо к потолку, думает, что хотел бы навсегда остаться жить в этой уютной глотке. Когда горло сжимается и по щекам Мориарти скатывается несколько чистых соленых капель, он думает, подпускал ли босс хоть кого-нибудь к себе так близко. По прибытии в Лондон Джим почти никуда не выходил без Себастиана, опасаясь возмездия обворованного чиновника, но иногда, даже реже, чем иногда, он снова надевал рваные джинсы, взъерошивал волосы под капюшоном и выходил в ночь, заставляя своего телохранителя курить полторы пачки сигарет вместо стабильной одной. А возвращался он ближе к вечеру следующего дня с красными прожилками в глазах, пропитанный смесью запахов алкоголя, разной парфюмерии и еще одного, почти не улавливаемого рецепторами. Снайпер безошибочно чуял его с порога - пряный солоноватый запах, от которого рот наполняется слюной, а пространство между острыми подвздошными костями начинает ныть. Джим молча отправлялся в душ, молча выходил уже переодетым. Глядя в окно, молча ел то, что Моран предлагал ему, и невозможно было понять доволен он, рассержен или просто устал. Ничего не намекало на то, как Мориарти провел ночь, никогда Себастиан не замечал, на его шее или запястьях характерных даже слабых отметин. И он уж точно никому не позволял грубо хватать себя за волосы, как сделал это снайпер, с хлюпающим звуком вздернув его голову, не позволял обсасывать и кусать свои губы и в забытьи оставлять на шее, груди и плечах зернистые малиновые засосы. Вряд ли сам подставлялся под них, поскуливая и призывно обхватывая ногами чужую поясницу. Небольшой член Джима, полностью укутанный в бархатистую крайнюю плоть, совсем терялся в жестком кулаке Себастиана, и, сжимая его, влажный и скользкий, снайпер чувствовал себя так, будто отрывает крылья трепыхающейся птичке, но в ответ слышал только благодарные, полные томления всхлипы. Все касающееся Мориарти, вспыхивало в голове Морана большим знаком вопроса и, подминая Джима под себя, Себастиан пытался понять как такой, непревзойденный, исключительный, жестокий блистательный интеллект оказался заключен в столь податливое тело. Что за внутренний надлом заставляет Мориарти так жалобно раскрываться, будто в последний раз. Он не сказал ни слова, не сжался и даже инстинктивно не воспрепятствовал Себастиану, когда тот одним плавным движением вошел в него. Странный, ни на кого не похожий, чуждый, изнеженный и гордый Джим безропотно принял его в себя в захламленной плесневелой спальне. Лишь распахнул зияющие чернотой глаза, обмирая от боли и удовольствия. И снайпер вжался в него бедрами, загоняя себя так глубоко, словно мог проникнуть в суть босса, распотрошив его своим твердым длинным членом - прорвать скользкие мембраны органов, губчатые ткани легких и достать сочащейся головкой прямо до его ненасытного сердца. Они оба были голодны, и все произошло очень быстро. Джим, с разведенными до хруста коленями, жмется к Морану все ближе, безмолвный и умоляющий, как земля о дождях; пальцы с содранными ногтями впиваются в плечи снайпера и, схватившиеся было корочки на разбитых костяшках, снова лопаются и пускают кровь. Он не извивается, не подмахивает, только рвано дышит, пока Себастиан трахает его, варварски терзая самую нежную чувствительную точку внутри. Моран не может сдержаться и с хрипом роняет стоны - он не помнит, чтобы хоть когда-нибудь держал в руках хоть кого-нибудь, отдающегося столь же бесстрашно и полно - Мориарти плавится под ним, истаивает, щедро расточая столько влажного тепла, боли и сладости, что Себастиан захлебывается ими. Снайпер ощущает, как трепещут все внутренности любовника, как он мучительно изнывает, как пульс истоньчается в его растянутых мышцах и кислород сгорает в легких. От ускоряющихся тупых ударов внутрь Джим не выдерживает. Он замирает на гребне предоргазменного вздоха, и содрогается, прогнувшись на излом, словно его грудную клетку прошил винтовочный 7х62. Мориарти цепляется за нависшего над ним наемника взглядом подстреленного оленя - он не может дышать и не может двигаться, пока кости и мышцы обращаются в теплую воду. Между двумя ударами сердца Моран делится своим вдохом, и Джим кричит, изливаясь липкой спермой на свой втянутый вздрагивающий живот. Себастиан закрывает глаза, но вместо темноты под веками видит звезды и серебристые лохмотья облаков вдалеке. Он не отзывается на свое имя, не слышит его и парит. Или падает... на вспаханную узловатыми корнями мшистую землю, на ковер из осенних палых листьев и увядших горьких бело-розовых лепестков. И не желает подниматься больше никогда. Даже спустя полчаса Мориарти все еще дрожит и периодически постанывает, хотя Моран уже покинул его тело. Его лицо бледное и красивое как посмертная маска, темные язвы засосов и синяков меркнут на коже, спекшиеся губы искусаны, а бедра перепачканы чужой и своей спермой; Джим почти изнасилован, но он снова обнимает Себастиана за шею и приникает губами к правой, слегка искривленной от постоянной отдачи ключице. Моран вздыхает и тут же прижимает его, влажного теплого и соленого, к себе, с нехорошим ощущением, что надолго сохранит в своей памяти этот момент. Себастиан уверен, как только босс успокоится, он опять станет самим собой и велит убираться к черту, поэтому хочет уйти сам. Чтобы разогнать туман в голове старается выровнять дыхание, думая, что тридцать два года не самый тот возраст для сердечного приступа во время секса. Он делает глубокие медленные вдохи и выдохи и за запахами пота, вожделения и мокрой кожи начинает слабо различать еще другие, те которых никак не может быть в этой квартире… в январе. Но рука Джима отвлекает его, утягивая обратно в постель. Не открывая глаз, Мориарти обхватывает снайпера поперек груди и Моран усмехается, но все же ложиться, рассеянно целуя Джима в макушку. К губам что-то прилипло, Себастиан снимает это и подносит ближе к глазам. И еще ближе, не веря им. Лепесток дикого шиповника, светло-розовый или белый – в полутьме не разобрать, чуть вялый, но не сухой. Моран скатывает, сдавливает его между пальцев и на подушечках остается сок. Шиповник. Дикий. Зимой. В квартире, которая год пустовала закрытая, а новые жильцы не выбираются на свет вот уже вторую неделю. Себастиан некоторое время лежит, размышляя, насколько бредово будет звучать его вопрос, но сильный и глубокий оргазм значительно убавил градус адекватности. - Джим... - он погладил обнимающую руку. Кожа светлая, а волоски черные и прямые как стрелки. Звереныш. - Мм?... - Кто ты? Мориарти раскрыл глаза. Сразу же. Под ресницами ни мути, ни усталой поволоки, ни непонимания. Он осторожно поднялся со смятых грязных простыней - его колени дрожат и, похоже, Джим, как в дрянном анекдоте, еще неделю не сможет сдвинуть их вместе; он бесцельно побродил взглядом по углам и остановился на Себастиане. Попросил сигарету. Моран нашарил пачку в своих джинсах, подал Джиму уже раскуренную. Тот как был, голый и босой подошел к окну с косыми серебристыми лучами пыли на стекле. Он посмотрел на снайпера вполоборота, странно выгнув шею и ссутулившись, отчего фигура приобрела готическую S-образность, сделав его похожим на маленького нескладного персонажа «сада наслаждений», дезертировавшего из своей сюрреалистической замкнутой и разделенной на три вселенной, чтобы приютиться на отшибе Манчестера. Моран не мог истолковать его взгляд. Оценивающий. Задумчивый. Печальный… или так кажется и-за разреза глаз – внешние уголки опущены книзу… Босс решает, стоит ли телохранитель доверия? выбирает имя из длинного списка имеющихся? Ему не нравится сам вопрос, выбивающийся из вывернутой наизнанку изощренным мозгом системы «правильных» и «неправильных» вопросов? Джим набрал полные легкие никотина. На подоконнике кверху лапами валялся черный таракан, которого Себастиан сам вчера прихлопнул. Мориарти наклонился и выпустил на насекомое сизую струю дыма. Она чуть всколыхнула сухие ножки-ниточки, таракан дернулся, перевернулся и вдруг резво побежал и всосался в щель между рамами. Моран проводил паразита взглядом, посмотрел на своего голого хозяина. Тот сделал еще затяжку и пожал округлыми плечами. Освещение в комнате не изменилось, но воздух вдруг стал гуще, как перед грозой. Себастиан подошел к Джиму, вытащил у него из пальцев сигарету, отметив, что собственные немного дрожат. Мориарти смотрел в окно, словно забыв о Моране, пока тот курил. Снайпер затушил фильтр о подоконник. Джим медленно сморгнул, ловя его взгляд, и на этот раз под маслянистыми слоями усмешки, издевки, вызова, провокации, легкого пренебрежения, досады, и сожаления Моран разглядел на тридцать процентов вопрос, на семьдесят утверждение «сбежишь?..». Отсыревшая побелка на потолке давно пошла струпьями, обои лоскутами отслаивались от стен. В старом потрепанном томике сказок, который так бережно хранит Мориарти, истории похожи на реальность. Принц насиловал спящую принцессу, хрустальные туфельки наполнялись кровью. Себастиан сделал то, на что Джим всегда подспудно провоцировал – обнял его, такое точеное, маленькое, гармоничное, нежное, острое, округлое лицо ладонями и, обрисовав большими пальцами изящные дуги бровей, надолго прижался губами к массивному гладкому лбу. 4. После этого Себастиан долгое время не задавал вопросов, оставив шкатулку Лемаршана в покое. Это было хорошее время, но оно прошло. Годы, проведенные в крови, криках, оружейной смазке и маскирующей раскраске, пропустили все чувства Морана через мелкое сито. Неуверенность, стыд, предрассудки, способность обижаться и удивляться отшелушились за ненадобностью. Снайпер видел смерть в лицо и знал цену каждого момента жизни. Он ничего не хотел бы изменить. Но этот период - три лета, три блеклых осени, три слякотных лондонских зимы, все равно пролетел слишком быстро. Сфера влияния Мориарти тогда еще не накрыла Соединенное королевство целиком, но разрасталась как спрут, и Моран молчаливым жнецом всюду следовал за боссом на шаг позади. Формально обязанности снайпера не изменились, но он уже был не просто наемником. Мозг Джеймса стал главным процессором обширной нелегальной организации имени его самого, а Себастиану он доверил быть ее операционным ядром. Моран решал все вопросы по подбору технических структур, вспомогательного персонала и вторичных исполнителей - прагматичный, тактический ум снайпера идеально подходил для этого. Себастиан не хотел быть рутинным заплечных дел мастером, и Джим дал ему возможности для реализации всех своих амбиций. Босс говорил «что и где», снайпер уже знал «как». У Мориарти возникали потрясающие в своей дерзости преступные идеи, а Моран разрабатывал стратегию по их воплощению в жизнь. Они действительно сработались, нашли общий язык, если так можно назвать солидарное молчание Себастиана и нескончаемые трели Джима. Они вместе разбирались с бумагами в офисе, пока их щеки не покрывались однодневной щетиной, вместе ездили встречать грузы с сирийским оружием и пакистанским героином, вместе томились в маленьких душных мексиканских мотелях и вместе спали. Вместе с тоном, которым босс говорит «спасибо;)», Моран узнал, что Джеймс боится крови, но только своей, а чужая его возбуждает. Узнал, как тот млеет от укусов в шею и прикосновений влажного языка к кожице между пальцами. Заметил, что босс ненавидит собак, почти так же, как часы, и умеет не только стрелять, но и прекрасно разбирается в ядах. Мориарти открыл о себе множество страшных сокровенных тайн вроде любви к цветам и неумения плавать, а Себастиан перенял его привычку поводить головой. Однажды снайпер услышал интересную фразу. Моран и Мориарти находились в парижском отеле. Город любви не оправдал себя. Он оказался очередным старым человеческим муравейником под куполом смога, в котором к тому же лил дождь. А Эйфелева башня походила на громадную вышку высоковольтной линии. Чтобы немного расцветить обстановку, Себастиан притащил с Монмартра невыносимо дешевую проститутку, к которым, чувствуя некоторое родство, всегда питал извращенно-нежную слабость и с миром отпускал, напихав крошечную сумочку банкнотами. Джим разделял пристрастие любовника, но редко присоединялся к его играм. И на этот раз, расстегнув пиджак и ослабив узел галстука, он, обдолбанный до полной нирваны, тоже просто наблюдал с края кровати. Девчонка, промокшая насквозь, маленькая, симпатичная, но худая как смерть и очень пьяная оказалась просто восхитительной. Ее не испугало оружие мужчин, она отжимала волосы прямо на велюровый светлый диван, залпом пила коньяк и беспрестанно хихикала, глядя на Морана затуманенным, но цепким, как у всех уличных зверьков взглядом зеленых глаз. Себастиан разорвал на ней платье, обнажая прозрачные черные трусики без пошлых изысков, и покрыл поцелуями маленькие острые грудки. Когда он отнял от ее губ блестящий член и благодарно поцеловав холодную щеку, застегнул брюки, она взяла из рук Джима новый доверху наполненный бокал, осушила его одним глотком, и, посмотрев на обоих мужчин, с очаровательно резким французским акцентом рассмеялась – «а вы похожи». Моран собрался было сказать их гостье, что она явно слепая, но Джим, одобрительно посмеиваясь, поднял девушку с колен и юрким влажным языком забрался к ней в рот, вылизывая вкус своего телохранителя. А потом взял его за руку и подвел к большому зеркалу над каминной полкой. Себастиан поймал их отражения и невольно задержал взгляд. Парижанка неправильно подобрала слово, но уловила суть. Они были непохожи настолько, что стали дуалами, идеально дополняя и оттеняя друг друга. Высокий острый, неподвижный телохранитель и маленький грациозный хозяин. Джим, с лицом, отличающимся от белоснежной рубашки оттенком, но не тоном, и Моран в темном загаре, черном костюме, черной рубашке и галстуке, что лишь на свету оказывался синим. Ледяные, промерзшие до дна озера глаз против обмелевших морей дождя, предвещающих бурю. - Малышка права, Басти, мы с тобой как ртуть и золото, – благодушно мурлычет Мориарти, опуская голову на плечо снайпера, и Моран иронично поднимает бровь. - Золото? – То, что босс ядовитая и аморфная субстанция, он не подвергает сомнениям. - Ну да, – кивает Джим, – ты же просто притворяешься таким… - он проводит раскрытой ладонью по воздуху вдоль рукава Себастиана, выражая вытянувшимся лицом, кем, по его мнению, притворяется снайпер. - А на самом деле, те-еплый, мя-ягкий и, заметь, весьма дорогой. Моран закатывает глаза. - О, понятно. Джим, еще дорожка, и тебя унесет в космос… - Не пытайся быть занудой, тебе не идет. К тому же ртуть растворяет золото, разве ты не хочешь, чтобы я… поглощал тебя… целиком, – последнее слово Джим сладостно выдыхает снайперу в ухо, привстав на цыпочки и бархатно блестя глазами. – Ведь я делаю это лучше, чем любая девчонка, правда? Себастиан криво улыбается, поднимая руку и легко приглаживая на место жесткую от геля тонкую прядку волос, отклеившуюся от идеальной прически консультанта. То, что Мориарти в какой-то степени прав по первому пункту и абсолютно по второму, снайпер предпочел умолчать. Босс так и не стал для телохранителя частью его жизни. Он влез в нее полностью, присосался, впился, обвил собой как плющ, пропитал сладким едким соком, и Моран забыл, что было до. Его жизнь с Джимом состояла из секса, смерти и сияния звезд – Себастиан уже не желал себе другой. Он постучался в мир Джима и, получив приглашение один раз, в дальнейшем переступал его порог как собственный. Зыбкий мир, в котором сороки в клетке ребер щебетали, подвешенные кверху лапками за красную шерстяную нить, и их можно было кормить с руки. Ливни в Лондоне оставались такими же ледяными и колкими, грязь с окраин по-прежнему липла к ботинкам, кровь так же трудно оттиралась с паркета, а старые переломы ныли во влажную погоду, но Моран дышал полной грудью; пряный кофе ирландца уже не казался отвратительным на вкус, ручная вышивка на пестром шелковом покрывале переливалась под утренним солнцем и Индия больше не снилась – Джим вытеснил эти воспоминания собой. Своей убаюкивающей беглой речью, читая вслух financial times и любимые сказки, на английском или немецком, иногда – на ирландском. Мягким шелестом карт, когда тасовал колоду, откинувшись на скрипящую кожаную спинку кресла; Себастиан засматривался на тисненые бордовые рубашки и продувал кон, даже имея запасной туз в рукаве. Но неизменно выигрывал в рулетку, если делал ставку по совету Мориарти. Проверенный Глок давал осечку, приставленный к виску криминального гения, а у БМВ Морана заклинивало двигатель, если Джим перед этим просил его не уезжать. И то, что эти маленькие чудеса, большие странности; вся власть Мориарти, его гнев, лукавство и магнетическая магия были облачены в нежную плоть и доступное жаждущее развратное тело, с которым снайпер мог делать все что угодно, опьяняло сильнее самого сладкого коричневого героина. Может, сам воздух, хмельной и насыщенный, так действовал на Себастиана, или он перенял от Джима его мнительность тоже, но в самые спокойные моменты, в полной тишине, влажной прозрачной кисеей провисающей между их телами теплым вечером, когда они вдвоем ужинали на терассе, Моран слышал журчание песчинок времени. Оно утекало. В каждом темном волоске на смятой подушке, в перламутровой пленке бензина на воде, и в тающих прожилках на мягком куске недожаренной свинины Моран читал зашифрованные катрены. Оранжевые бумажные фонарики, такие яркие на фоне безбрежной пепельной серости и пасмурной голубизны, покачивались над вывеской китайского магазинчика и вымигивали морзянкой расплывающиеся послания: «скорее, скорее, скорее». Снайпер пытался ухватить витую стальную нить стремительно уходящих дней, но лишь обжигал пальцы и сдирал кожу с ладоней. Моран метался по всему Королевству, охотясь на неугодных боссу людей. Сутками пролеживал на ледяных крышах, свистел простуженными легкими, зарабатывал пули и репутацию самого надежного, неуловимого и опасного киллера. И ничего не имело значения, когда он, пахнущий пылью и потом, порохом и металлом, появлялся на конспиративных квартирах, и Джим, повиснув у него на шее, мурлыкал «спасибо, Себастиан». Маленький брюнет, с сердцем, как темная глянцевая спелая черешня, отдавался ему прямо на пороге под торопливое шуршание одежды или набирал для своего лучшего охотника ванну воды, такой горячей, как тот любил, помогал раздеться и губкой смывал с его кожи тонкий налет смерти, усталость и грязь. Небрежно закатанные рукава дорогой сорочки все равно промокали, а иногда пропитывались розовым, шелковый клинок галстука соскальзывал с плеча в воду, Моран наматывал его на кулак, тянул Джима на себя и тот смеялся переливчатым музыкальным смехом, утирая предплечьем вспотевший лоб. Когда Джим смеялся вот так, легко и весело, он становился совсем мальчишкой, казалось, даже непроглядная тьма уходила из его глаз, они переставали быть похожими на космическую пустоту меж далеких звезд и делались чуть удивленными и круглыми, как у галаго. И это зрелище было настолько редким, что Себастиан позволял себе вспомнить, что он тоже живой. Он давал Джиму вымыть себе волосы и ласкался к его ладоням как прирученный волк; брызгал ему в лицо водой и смеялся сам – хрипло - голосовые связки давно отвыкли от этого. А чуть позже, растянувшись на постели в полутьме спальни, позволял положить себе на язык две крошечные таблетки с выбитым на каждой сердечком и облизывал белые пальцы Джима. Голова становилась легкой, а тело призывно гибким. Протяжные вздохи легко срывались с губ, Моран выгибался на влажных простынях, скрещивал длинные жилистые ноги за спиной у обнаженного любовника и разрешал войти в себя. Если Мориарти и думал о мести, то никогда не пытался отыграться всерьез. Он отдавал должное открытости партнера и высоко ценил такое редкое сокровище, как доверие зверя, двигаясь тягуче и медленно, доводя обоих до блаженной истомы. Себастиан отпускал разум в открытое окно. Поцелуи Джима оплетали губы тонкой паутиной кровавых сосудов, делая разрыв мучительным и невозможным, а сам он вдруг поднимался, вырастал из маленького тела и, заслоняя собой тусклый фонарь, ритмично покачивался над Мораном инкарнацией томного густого мрака, с языка которого капали розы. Снайпер терялся в накатывающих тяжелых волнах наслаждения, забывал об оружии и смерти, забывал, кто он и кто у кого внутри, и стонал вместе с Джимом, глядя в мерцающие глаза, когда кончал и чувствовал, как теплая сперма Мориарти толчками выплескивается в нутро в этот же самый момент… Да, Себастиан действительно любил это время. Единственное, о чем он жалел - что нельзя прожить его еще раз. Если бы это было возможно, Моран собрал бы в ладони и дождливый шепот Джима и скользящие по потолку спальни лучи фар; несколько блестящих оливок (Джим почему-то никогда их не ел, а только облизывал, как карамельки и складывал на край тарелки) и знойное зеленое масло августовских дней вдали от Лондона. Он нанизал бы их на серебряную цепочку, соединил в целое ожерелье воспоминаний, острых, как клыки, и носил бы его у сердца, взамен тех военных жетонов, которые теперь тоже принадлежали Мориарти. 3. Пришла эра Вэствуд и Астон Мартин, пижонства класса люкс, частных самолетов и полного безумия. Темза тихим шепотом по капле вливала яд в ухо сумасшедшего короля. Джеймс стал старше. Он разлился по Британии кипящей смолой, отвоевав монополию на все преступные отрасли – игорный и наркобизнес, торговля людьми и оружием, экономические киберпреступления, нелегальные сделки с недвижимостью и банковскими картами. Найдя где развернуться, он не оглядывался назад. Ни сожалений, ни сомнений – он присваивал, брал, и вырывал с мясом, захватывал чужие территории и откупался чужими жизнями, расстилал себе под ноги жидкий алый шелк и собственные грезы. Он сокрушал все преграды, ничего не боясь, со смелостью, что больше похожа на отчаяние. Он кормил своих демонов, задабривал их отборными жирными кусками, чтобы они не принялись грызть его самого, оставляя только ширящуюся дыру с рваными незаживающими краями. И им всего было мало. Джиму не хватало минут в часу, чтобы сжечь все топливо их алчности. Он сам был жадным. Он жил и дышал, трахался и заряжал полную обойму, так, словно никто не мог делать этого лучше, чем он. Он мог бы залпом выпить луну до дна и расколоть ее бледную щербленную чашу, лишь бы она не светила никому кроме него. Мориарти убивает много, как никогда - новая винтовка Морана с механизмом погашения отдачи не успевает остывать; подрывает Кингс Кросс и журналисты, живо памятуя события четырехлетней давности, снова сваливают вину на Аль Каиду и прочих радикальных исламистов, наперебой штампуя заголовки о попадании снаряда в одну и ту же воронку. Джим встряхивает, взбалтывает город как кровавый коктейль и только Морану, телохранителю и партнеру во всех смыслах, дозволено попробовать глоток. Но даже Себастиан не может приостановить босса. Слова «хватит» и «достаточно» Джеймсу незнакомы. Себастиан не оплакивает своих жертв и не жалеет о них, но твердо знает, кое-что у смерти обязательно должно быть – причина, и он ее не видит. Боссу чертовски везет, но снайпер уверен – даже самому прилежному своему ученику дьявол не будет потакать бесконечно и скоро потребует свой процент. Себастиан пытается предостеречь подопечного, чувствуя надвигающуюся угрозу, только мальчик Джимми, король бабочек, ничего не видит и не слышит, с детской страстью к разрушению насаживая на булавки все новых и новых, выбирая самых ярких. Поначалу Моран тревожится, его тревога – логичная обоснованная реакция человека, который не понимает мотивов происходящего. Но когда он замечает, первый раз случайно, а потом все чаще и чаще, как из сливного отверстия раковины в доме Джима (элитной новой высотке в центре Лондона) выползают безобидные черви и крупные грифельно-серые мокрицы, сворачивающиеся в пластинчатые хитиновые шарики, тревога перерастает в глухую печаль. Себастиан хмурится, смывает паршивых гостей водой, тычет в них окурками сигарет и чувствует, что времени остается все меньше. Мориарти сменил быструю эйфорию богемного кокаина на мощный длительный амфетаминовый заряд, разъедающий слизистые оболочки, но позволяющий не спать по несколько суток. Он дробил твердые кристаллики рукоятью пистолета, одним длинным вдохом втягивал тонкие желтоватые дорожки, смаргивал выступившие слезы и работал как одержимый; договаривался, обсуждал, планировал, привлекал людей, до тех пор, пока телефон не раскалялся около уха, ноутбук начинал поттормаживать от перегрева, а капли крови из носа шлепались на распечатки документов. Себастиан осведомлен обо всех делах «консалтингового агенства» JM, в курсе всех текущих и планирующихся операций, держит в уме примерное состояние всех счетов, на все имена босса. От Морана укрыта одна малость – конечная цель Джима, зачем Мориарти все это нужно. Зачем ему столько. Ведь он слишком презирал заурядность, чтобы довольствоваться вереницей цифр, покоящейся на банковском счету, выглядел слишком скучающим, чтобы вдруг оказаться просто непомерно жадным до власти ублюдком, и не было в нем настоящей садистской ненависти ко всему сущему. Морану порой хотелось биться о стены. «Боже Джим, чертов мать твою Мориарти! Ведь у тебя даже для выбора той или иной кофейной чашки имеется сложная причина! Ну не на мировое же господство ты замахнулся! Если что, я тут же вызову к тебе парней со смирительной рубашкой, переломлю о коленку свою винтовку и буду смеяться, пока не сдохну! Что же тебе нужно, чтобы ты успокоился?!». Но Джим и прямой ответ на вопрос – несовместимые вещи. Он мастер несочетаемого. Глава преступного синдиката, хранящий во внутреннем кармане пиджака Беретту, сливочный леденец и, может быть, последнюю крупицу непостижимого темного волшебства этого мира, такую маленькую, что почти и незаметно, но ее нет больше ни у кого из людей; что с того, что Джеймс террорист и убийца? Смерть не расхаживает по городу с косой наперевес, она выполняет свою работу чужими руками. Тем днем, когда Моран машинально подбирает рубашку Джима, брошенную им у камина, и видит, как из нее сыпятся и разбегаются во все стороны черные тараканы, он напивается вдрызг. А протрезвев к утру, обнаруживает, что его предостережения обрели облик высокого мужчины в пальто. В несносной шарнирной голове консультанта все было связано со всем. Он не терпел незаконченных дел, повисших в воздухе планов и оборванных нитей в своей криминальной паутине. И надутый сноб Шерлок оказался братом Майкрофта Холмса, ныне воплощенного Британского правительства, который сам того не желая, некогда выписал Мориарти путевку в мир большого преступного бизнеса. Но теперь в Джиме нет и доли того восторга, которым он горел в Дублинском борделе. Мориарти изменил тактику, небрежно отмахиваясь от предложений Морана убрать выскочку детектива быстро и чисто. Он играет с Холмсом как кошка с мышью, сочиняет для него загадки и не выглядит при этом счастливым, будто исполняет не собственное желание, а раздает долги. Когда снайпер с боссом находятся наедине, и Себастиан предоставляет ему подтверждение выполненного заказа, на лице Мориарти проступает не ликование, даже не злое довольство, а лишь усталое удовлетворение. Обнимая босса, снайпер чувствует как под дорогой тканью, под нежной кожей все резче проступают ключицы и лопатки, зато тень за его спиной как будто напиталась силой, уплотнилась, поднимаясь над головой. Моран замечает ее теперь даже днем - боковым зрением улавливает ртутное колыхание, когда Джим заглядывает в монитор из-за его плеча, но стоит повернуться к Мориарти, все по-прежнему исчезает. Лежа без сна, Себастиан разглядывает муаровые извивы сгущающейся темноты. Смотрит, как они стелятся по стенам, словно оживший растительный узор с обоев, и подбираются к маленькому комку, дышащему под боком. Утром Моран нередко обнаруживает на холодных простынях то пыльную древесную шелуху, то мазки сажи. В Лондоне осталось совсем мало солнечных дней, а открытые окна сквозят дождем и лесной сыростью. Себастиан запирает их, возвращается к Джиму и стирает с его щеки тонкий грязный след. Но Мориарти делает вид, что ничего не замечает, и бездумно крошит в пальцах сухой и ржавый кленовый лист. Моран мрачно следил за откровенно подлым фарсом с обеими отравленными пилюлями и за маскарадом с переодеванием в дешевого сладенького мальчика-программиста. Джим, закинувшись до состояния ракеты на старте, покачивал бедрами, примеряя новый образ. Он чуть сутулился, часто сглатывал, почти не дышал носом, постоянно облизывался и робко улыбался, не смыкая зубов; садился к Себастиану на колени, не обращая внимания, как тот тихо звереет. «Что за хрень?», спрашивал снайпер, грубо дергая горловину серой футболки. «Шерлок так чудно танцует», отвечал Джим. «Почему бы его просто не убрать, если ты его ненавидишь?» «Ты ничего не понимаешь в любви», отмахивался Джим. «Что будет, когда он умрет?», измотанный снайпер и не надеялся на ответ. «О, тогда я кончу так, как не кончал даже под тобой». И Моран сорвался. Он схватил босса за грудки и наотмашь отлупил по щекам. Джим мог бы быть образцовым католиком – «ударили по правой щеке подставь левую», но притискивая его к стене, снайпер догадывался, что в бедро ему упирается совсем не христианское смирение. Мориарти сомкнул объятия, заглянул в глаза блестящими безмятежными пустотами, напрочь лишенными вины и желания защищаться, и Себастиан почувствовал себя абсолютно бессильным. Снайпер всегда подозревал, он для Джима – бескомпромиссный металлический штырь, вколоченный в ткани реальности, на который Мориарти накинул длинный поводок своего безумия, не позволяющий ему уходить за пределы рассудка. Но от постоянных рывков поводок лопнул, Джим все дальше забредает в чащу, Себастиан больше не может его выкликать, и старые вороны с перьями-лезвиями, хрипло каркая «никогда», доклевывают последние хлебные крошки. С ощущением полной бессмысленности Моран держал на мушке обвешанную взрывчаткой женщину, заточенную в машине, пока Шерлок совал нос в кроссовки двадцатилетней давности; выпустил пулю в слепую старуху, которая и так была одной ногой в могиле, и только счастливый несчастный случай избавил его от необходимости проделать то же самое со своим давним знакомым, капитаном Уотсоном. Но если бы босс приказал, Себастиан поднялся бы с больничной койки, оборвал трубки капельниц и сделал это. Теперь, когда Джим утекал из объятий чистым раствором уходящего времени, снайпер готов признать - ртуть давно разъела золото, изменив его свойства, отняв драгоценный блеск и подарив часть токсичности. Ему было все равно. Он любил Джима, как влюбляются в пламя, морские волны или отражение луны в стекле окна - не требуя ничего взамен. Но получал в два раза больше, когда Мориарти, сбросив жесткую корку костюма и субординации, жался к нему ночами, льнул с теплыми объятиями и дрожал от желания в руках Себастиана, умоляя трахать грубее и глубже, а потом, утром, рассматривал фиолетовые отпечатки на шее – один и четыре. Джим отдавал чуть больше, чем свое тело, горячий рот и безудержные стоны. Секс с боссом был сумасшествием на двоих, актом символической смерти, жертвоприношения и ритуального пожирания, и Себастиан не хотел ничего, кроме этого, кроме самого Джима, которого хотел всегда, целиком и со всеми его тараканами. Но после того как Шерлок чуть не подорвал всех в бассейне, Мориарти сам сделал признание. Неожиданное, щедрое, бесценное и отчаянное, как любовная записка перед отъездом навсегда, от которого все в левой стороне груди, под шрамами, заныло и сжалось в тугой узел. Себастиан отлеживался в своей старой квартире после глупого ранения. Тем вечером он с трудом вывалился из дверей бара в восточном Лондоне, ввязался в драку и получил нож в бок. Лезвие прошло в сантиметре от воротной вены – наверно, бог и вправду любит пьяных, но участвовать в предстоящей операции снайпер уже не мог. Джеймс влепил ему пощечину в приемном покое госпиталя и без комментариев развернулся на каблуках. Он не написал ни одного смс за десять дней, не ответил на «как все прошло?», и Моран уже засыпал в тревожных мыслях, когда раздался звонок. Он вытащил телефон из-под подушки, но тот молчал. Снайпер сунул пистолет за резинку пижамных штанов и пошел открывать. На пороге, привалившись плечом к косяку, стоял Мориарти - в безукоризненном костюме с единственным пятнышком крови на белоснежном воротничке и тлеющим адом в глазах. Он держал за спиной нечто в черном пакете для мусора. - Приве-ет, – протянул он, покачивая пакет. А у меня для тебя кое-что е-есть. Джим бросил пакет Морану под ноги, и ему не нужно было заглядывать внутрь, чтобы знать, что там. Во время службы от талибов тоже приходили подобные посылки. Но он все же развернул целлофан и в мертвом искаженном лице узнал своего несостоявшегося убийцу. И самая первая мысль, вспыхнувшая вместе с болью в раненом боку: Джим тоже знает, что впереди - даже непроизнесенное оседает на языке соленым металлическим привкусом – беда. - Мне собираться? – Снайпер утер непрошенный пот со лба. - Нет, я останусь у тебя сегодня. – Мориарти закрыл за собой дверь. - У меня же гребаная халупа, развернуться негде и как я только в ней жил? – Моран не мог не улыбнуться. - Зато не видно гребаный Биг Бен. Джим всегда оставался чужим для Лондона, слишком горячим и слишком живым. Он хотел приручить город, поиметь его, но тот отвергал его, как нежеланного любовника, и вставал на колени не из любви, а из страха; исподтишка пил его силы, вытягивал цвета и краски, стараясь сделать таким же серым и прозрачным, окутать туманом, который никогда не даст Джиму окончательно сродниться с Лондоном, даже вздумай Мориарти взорвать его до основания. И Джим ненавидел город всем своим горючим чадящим гневом. Мориарти противостоял изо всех сил, заливал серое красным, смывал с рук гарь и пепел самой насыщенной кровью, боролся с Лондоном, исчерпывая все резервы, но даже в мыслях не допуская, что можно отступить. Может, климат туманного Альбиона не подходил Джиму. Он словно подхватил сырую болотную лихорадку, и она подтачивала его изнутри день за днем. Джим все чаще просыпается с криком. В его квартире в Найтсбридже всегда горит свет - он боится оставаться один в своей темноте. Себастиан хочет укрыть его собой, заслонить, отвоевать Джима у темноты, как в самый первый раз, спасти, но чувствует, что не справляется. Мориарти не в малейшей степени не прислушался к предупреждению Себастиана относительно своей клиентки – опасная хитрая хищная шлюха Адлер принесет только проблемы, а когда она предсказуемо спуталась с Шерлоком, то Джим просто отпустил ее, позволив детективу организовать «чудесное спасение». Она, правда, оказалось еще и умной, и на лондонский адрес Джима анонимно был прислан огромный букет красных роз с карточкой. Тягучий и колкий женский почерк лаконично благодарил «спасибо за жизнь». Мориарти оставил подарок в спальне, и вся комната наполнилась душным алым ароматом. Снайпер смотрел на цветы каждый день - они дышали свежестью ужасающе долго, сколько просто не может жить стебель, отделенный острыми ножницами от питающих его корней - до тех пор, пока Мориарти не решил, что прямо сейчас хочет полюбоваться на Шильйонский замок. Когда личная пташка Джима – серебристый Конкорд, взяла курс на Женеву, Себастиан зашел в спальню и замер, глядя на прикроватный столик, усеянный почерневшими мертвыми лепестками. Моран тронул один, и тот рассыпался ломким пеплом, словно все покинутое Мориарти обречено. Джим теперь часто отлучался без Морана, не глядя брал с собой кого-нибудь из парней или вовсе уходил один. Себастиан, выгнав охрану и прислугу, неприкаянно бродил по пустым комнатам особняка в два крыла; пил, курил беспрестанно, стрелял в тени на стенах, но ничего не помогало – предчувствия снедали его. Он всю ночь просиживал в кабинете Джима, в кресле Джима, отхлебывая прямо из горла его виски и чувствуя запах парфюма, витающий среди вещей босса. Он нашел в одном из ящиков стола кокаин Джима и, неосознанно копируя его действия, вынул пробку. Мориарти рассказывал, что с тех пор, как он впервые попробовал кокаин, готовясь вдохнуть вещество, он всякий раз испытывал предвкушение, подобное тому, которое возникает, когда головка члена прижимается к его смазанным пульсирующим мышцам, за секунду до болезненного и желанного вторжения. Моран ничего подобного не чувствовал, но краткий всплеск химической радости ненадолго избавлял от всех мыслей и успокаивал. Когда Джим навел Холмса на «похищенный шедевр, считающийся утерянным», пятый год пылящийся в его нью-йоркской резиденции, Себастиан предложил ненадолго уехать на Лазурное побережье, и Мориарти неожиданно согласился. Снайпер хотел разлучить босса с городом, он надеялся, что вдали от Лондона преследующие Джима тени и ночные кошмары побледнеют. Но, ступив на влажную прибрежную полосу, понял – все зря. Воды средиземного моря были бирюзовыми, того умиротворяющего оттенка, что убаюкивает и убеждает побыть здесь еще немного. Мориарти сидел, зарывшись ногами в песок, подставив лицо закатным лучам, и теплый отблеск трепетал на его длинных сомкнутых ресницах. Время дремало под остывающей гладью неба, и все вокруг дышало покоем. Но там, где небо сливается с морем, Моран видел полосу тьмы, и это была не ночь. Себастиан звериным, волчьим, разодранным в клочья нутром чувствовал, как неумолимо она надвигалась из-за горизонта, словно рой насекомых. Джим был безмятежен, с его губ не сходила мягкая улыбка, которая стала чуть шире, когда он посмотрел на Себастиана, но зрачки его - точка, в которой сходятся стрелки часов идущие в обратную сторону. И до полуночи, приходящей с востока, осталось совсем недолго.