Осторожно, здесь живут чудовища.

2. Мориарти смотрит на свою ладонь – линия жизни, короткая, изломанная и ветвистая, пересечена трещинками крестами и глубоким разрезом до костей, так, что видна их мутно-голубоватая хрящевая оболочка. Он слабо сжимает кулак и выдыхает, собираясь ступить на порог. Он приехал в Прагу, чтобы нанять еще парочку людей для Шерлока, и чешские киллеры хорошо зарекомендовали себя, хотя на самом деле один из них был албанцем, а второй русской женщиной. Обычно этим занимался Моран, но Джим, отговорившись расхожей фразой «дело требует личного присутствия», с тяжелым сердцем оставил Себастиана в Лондоне. С нужными людьми он скоординировался еще в первый день, и пора было убираться обратно, но Джим медлил. Он провел бессонную ночь на диване под огнями хрустальной люстры в президентском номере, а спальню закрыл, чтобы не видеть огромной и пышной двуспальной кровати, оставляющей слишком много холодного шелка и пустого места для одного. Он старался не думать об истинной цели своего визита и даже не пытался сомкнуть глаз, и утро настало слишком быстро, как всегда, когда хочешь оттянуть время. О времени Джим знал все, кроме самого главного - как его отсрочить. Мориарти ждали здесь, чуткие уши готовы были услышать его вопрос, но страх стянул губы суровой нитью, грубыми «ХХХ» той неизвестности, от которой не спишь крепче. Не спишь вообще. Джим достал костюм из фирменного чехла, редко какой он надевал больше одного раза, и долгие часы бродил пешком по мощеным изгибам старых улиц, переступая через отполированные росчерки трамвайных линий и уворачиваясь от грохочущих архаичных красно-белых монстров, сыпящих искрами со своих рогов. Он заслонился темными очками, но не скрывал глаза от солнца - Джим прятал этот город, терракотовый, шоколадно-золотистый, от своего взгляда, что холодной фиолетовой тенью ложился на камни. Мориарти помнил, его мать говорила, когда он родился, его глаза были как у нее – ореховые и янтарные, а потом вдруг стали такими, как сейчас. Поток туристов на Карловом мосту расступился перед Джимом, никто не задевал мрачного молодого мужчину ни локтем, ни плечом. Люди отворачивались от него, потому что он не хотел, чтобы на него смотрели. Себастиан всегда находился по левую руку и теперь, без него было пусто. Если бы снайпер вдруг оказался рядом, Джим обнял бы его прямо на улице, как не делал никогда, и вжался лицом ему в грудь; он показал бы Морану город, как сам видит его. Как шпили средневековых церквей выпускают шипы и когти в темное небо, а на старой площади, там, где прежде топор опускался на шеи, до сих пор блестят капли крови, видимые лишь под луной, и клевер пробивается меж булыжников, в тех местах, куда скатывались головы - мертвые кометы с длинным рубиновым хвостом. Как бродячие псы в подворотнях смотрят человеческими глазами и только прикидываются бешеными, ковыряясь в объедках. Чудесный город, напоминающий родной Дублин - можно было задержаться в нем, даже поселиться и гулять по мосту, не считая дней. Но уже поздно – то, от чего Джим бежал всю свою жизнь, настигло его снова, раскаленное время дрожит над брусчаткой и страх пробирает до костей и стискивает горло. Мориарти разрывается от боли, дыша городом и впитывая его кожей, такой благополучный и тихий, что он мог бы распороть вены прямо на мостовой и вдребезги разнести выстрелом коленную чашечку, чувствуя себя единственным живым, среди бесплотных силуэтов. Нежный матовый вечер надвигается неумолимо, и Джим немеет, вдыхая горько сладкий осенний воздух, звенящий над крышами пряничных чешских домиков. Он кровоточит молчанием, когда зажигаются первые фонари. Гноится им, стоя над водой, бликующей последними оттенками розового, салатового и ультрамарина. Сомкнувший губы, мягко и монолитно, он истекает ужасом в темную спокойную реку. Бедный сумасшедший Себастиан наверняка тоскует в Лондоне. Все так - из них двоих сумасшедший именно Себастиан. Ведь кто еще, видя происходящее за спиной Джима, добровольно останется с ним. Мориарти срывался ночью, но старался держаться днем. Когда Моран деланно безразлично разлегся на диване в его кабинете и, выпустив в потолок струю дыма, как бы между прочим, сказал «я давно не был на море, не хочешь слетать сегодня вечером?» Джим поднял глаза от экрана ноутбука и посмотрел на телохранителя долго, снисходительно-недовольно и с затухающим бешенством в глубине. Рокот прилива и голубые волны боли омыли его череп изнутри. Хочу ли я?.. Морской берег… бесконечная опалесцирующая полоса, тянущаяся вдоль горизонта под серебристыми криками чаек. Частная территория на мили и мили вперед. И никого кроме нас. Ты оставишь на песке всю свою одежду и войдешь в воду. У самой кромки она белая от воздушной пены и полупрозрачной чешуи с боков упитанных вертлявых рыб.… Знаешь, твоя сперма пахнет точно так же, как морская пена, когда я глотаю ее, у меня в голове шумит море… Но я тебе этого никогда не скажу. И не скажу, что обнаженный, под закатным светом и соленым ветром ты будешь выглядеть как прекрасный новорожденный зверь, потому что море заберет твою память и ненадолго вернет тебе бездумную бесстыдную невинность, которая была у тебя когда-то давно. Я почти умираю, мое сердце разваливается на куски, а ты будешь обнимать меня и ласкать прямо на песке, будешь улыбаться и просить искупаться с тобой, говорить, что не дашь мне утонуть, не отпустишь меня, хотя и знаешь, что я все равно откажу... Последнее, что я хотел бы сохранить в своей памяти – это тебя и море. О боже… Джим не сглатывает завибрировавший в горле всхлип, позволяя ему угаснуть самому. О боже, Басти, Басти… конечно же, я хочу, больше всего на свете… думает он. «Моран, блядь, ты в своем уме?», спрашивает он. «Ты, может, не заметил, но дел по горло», огрызается он. А потом колоссальное напряжение что-то ломает в нем. «Ладно» говорит он. «Черт с тобой, море так море». И, так же как и сегодня, Мориарти замолкает. Он молчит весь перелет до Тулона. Молчит, когда смотритель проводит их по первому этажу виллы, примостившейся высоко на скальном массиве и обрывающейся фасадом прямо в штилевой простор. Молчит, глядя как Моран, и правда на ходу торопливо сдирает одежду. Море лижет его ноги и целиком принимает в свое вечное лоно. Джим не хочет смотреть, он хочет подняться в дом и напиться до отключки, но остается на берегу. Он сбрасывает пиджак на песок, стягивает с шеи галстук, расстегивает рубашку до груди и садится, обняв колени и избегая поднимать глаза к горизонту. Себастиан разбивает воду широкими гребками, машет ему издалека и поднимается из волн под покров уходящего дня в своей первозданной ошеломляющей наготе, немедленно заставляя Джима исходить желанием, корчиться и ненавидеть. Он возвышается над боссом как золотой идол; вода течет с потемневших волос и сходит по его телу, обрисовывая совершенные линии худых широких плеч, переливающихся при ходьбе мышц живота и длинных сильных стройных ног, кажется, слишком красивых для мужчины. Гладкая плоть шрамов лучше отражает свет, они сияют так, что больно смотреть. Его глаза отражают воду и небо и тоже становятся лазурными. Рядом с этим совершенным творением природы Мориарти еще горше осознает разделяющую их бездну. Моран растягивается на песке, и не думая одеваться. Он укладывает голову Джиму на бедро, не заботясь о том, что соленая вода безвозвратно испортит тонкую шерсть его брюк. Закат сочится как миро. Мориарти улыбается ему, нежно пропуская сквозь пальцы волосы Себастиана, и безмолвно плачет, как могли бы плакать цветы под косой. Он истерически кричит внутри себя от горя и ужаса, но наружу не прорывается ни звука, словно его голосовые связки уже разложились и навсегда заперли крик в грудной клетке. И вокруг только безмятежный шум прибоя и солнечный ветер. Все внутри горит от раздирающей боли. Он чувствует себя вязким нефтяным пятном, ядовитым плевком ртути, уродливым нежизнеспособным плодом, отторгаемым влажной, теплой, аквамариновой и золотой утробой окружающего рая. Он смотрит на свою тень, жидкую и черную – песок под ней остывает – и хочет выдрать ее у себя из-под ног, скомкать и бросить в море. Я – яд. Ты не знаешь, кто я, и я сам только догадываюсь. Я травлю тебя, медленно как мышьяк, но уже не могу оставить тебя, я вплавился в тебя, а ты в меня, и я не знаю, как быть дальше… Джим не знал, сколько он так простоял. Он тронул гранитный бортик, впитывая ладонью последнее тепло. Зеленоватая река внизу с труднопроизносимым славянским именем покачивала маслянистые дорожки фонарного света. Здесь холоднее, чем в Лондоне, но ветер свеж и пахнет йодом и почему-то сахарной ватой. Мимо спешат другие люди. Мужчины и женщины, богатые и бездомные, молодые и в возрасте, очаровательные и неприятные на вид... О, как Джим любит их всех! Как любуется ими, такими глупыми, счастливыми, незнающими, безрассудными. Как бы он тоже хотел к ним принадлежать. Мориарти умеет притворяться, мимикрировать, он добивается почти идеального сходства, но все равно остается невыносимо чужим им всем. Идя сквозь них, Джим может слышать каждого пьяного нищего, бредущего вдоль дороги с разбитым сердцем, и всхлипы младенца, брошенного в парке сотню лет назад. Он ощущает трепет звезд на крыльях птиц и качание мостов, инерцию суперскоростных поездов, врывающихся в узкие тоннели, как стальные черви, и дрожь земли. Он способен раскинуть руки и объять весь город разом, стиснуть его до хруста, но не может безнаказанно прижаться губами к шершавой теплой щеке. Он хочет кричать. Но может только дышать. Джим вдыхает, вдыхает и вдыхает, и весь воздух уходит в огромную сквозную дыру в его теле. Он чувствует ее под застегнутым пиджаком и рубашкой, как очаг пульсирующего пожирающего страдания, и ему кажется, что если он встанет перед источником яркого света, то эту прореху, стенающую, орущую болью, увидят и люди, находящиеся позади него. Один из фонарей в начале моста погас, а за ним второй, на другой стороне, чуть ближе. С реки дохнуло тиной и илом, в голове раздался гул. Пульс стучал в висках, словно в насмешку имитируя ускоренное тиканье часов. Ребенок, до этого спавший на руках матери, зашелся криком. Мориарти попытался вдохнуть еще раз. Неизвестно откуда прилетел жужжащий слепень и уселся на вышитый черепок, притворяясь галстучной булавкой. Джим облизал губы и сдул его с места. Непослушные пальцы распустили тугой узел. «Подожди, пожалуйста…» горячий пот тек по спине. Мориарти вытер влажный лоб рукавом. Старая женщина с этюдником покосилась на него. Пани Мирта уже двадцать лет приходила сюда к святому Яну, полюбоваться на Влтаву и порисовать портреты - туристы с удовольствием соглашались получить свою улыбающуюся физиономию в карандаше в обмен на несколько крон. Иногда пани рисовала и бесплатно, если чье-то лицо казалось ей особенным. Как у этого мальчика. Мирте скоро исполниться семьдесят девять, и все эти молодые люди, в модных костюмах или узких джинсах, с телефонами, вечными наушниками, яркими улыбками и прямыми спинами, все они были для нее еще детьми. Но этот, что остановился поодаль с час назад, не похожий ни на немца, ни на англичанина, ни тем более на американца, такой незаметный на виду, но вдруг привлекший внимание, он не улыбался, ничего не фотографировал, никому не звонил. Просто смотрел на воду, словно ждал того, кто никогда не придет. Пани отложила карандаш. Турист стоял, будто в очерченном круге, и близко к нему никто не останавливался – все шли мимо и смотрели в сторону. Старые глаза временами подводили Мирту – показалось, что у молодого человека за спиной притаилась темная тень и тянется к его плечу. Пани махнула рукой перед лицом, и наваждение пропало - просто фонари что-то сегодня шалят. Тут попадались такие ребята – стоят, стоят, раздумывают о своем, а потом нырнут в реку, словно она их звала. Но вдруг этот, перед тем, как проведать русалок, не откажется от небольшого наброска. А пока пани быстрыми росчерками запечатлевает на шершавой бумаге его гордый наполеоновский профиль и прихотливый изгиб губ, может, и передумает?.. Мирта поднялась со складного стула и поковыляла в сторону гостя. - Мистер, не хотите портрет? – Спросила она на всякий случай по-английски. «Мистер» повернулся и приспустил очки. Но лучше бы он этого не делал - разницы никакой не было. Глаза – черные пустые стекляшки. Недобрые, холодные, такие не умеют улыбаться, одна печаль плещется в самой глубине. Он покачал головой, вернул очки на место и медленно пошел прочь. «Прыгнет» решила Мирта, «точно прыгнет, не сегодня, так завтра, не в эту реку, так в другую». Пани собрала рисунки. Темно, домой пора, а там можно пропустить и рюмочку смородинного ликера, чтобы лучше спалось. То, что сон сегодня не придет быстро, она была уверена. Джим уходил, спиной чувствуя взгляд. Он видел, как изменилось лицо старухи, стоило ей посмотреть ему в глаза. Можно, конечно, позвонить Морану, и уже сегодня карги в живых не будет, но не в ней дело. А в том, что она разглядела в Мориарти. Не многие это видели, но все поводили плечами и торопились отвернуться. Только Себастиан не отшатнулся, а взял его за руку и лег рядом, словно и не было в Джиме этой гнилой черноты и жирной копоти, и не было никаких чудовищ. Испуганный за него, мечущийся Бенгальский тигр, больше похожий на оголодавшего злого волка. Себастиан, без зазрения совести шлепающий членом Джиму по губам, но всегда так бережно прикрывающий ладонью его сердце. Мориарти на мгновение прикрывает глаза, подавляя желание зажмурить их так сильно, чтобы глазные яблоки лопнули, как крупные виноградины, и вытекли из-под ресниц. Он разорвал бы на себе рубашку, открывая рану навстречу прохладному ветру, и позволил ему облизывать края дыры, проходящей прямо через центр груди, свистеть в ее пустом пространстве и выдавить хоть какой-то звук из застывшего онемевшего тела. Касаясь случайно рукой маленького складного ножа в кармане брюк (даже приятней, чем в детстве найти десять пенсов), Мориарти почти улыбается. Ветерок обдувает его лицо; он отгибает острое лезвие, крепко сжимает его и с нажимом, медленно-медленно, вытягивает из ладони, наслаждаясь каждой секундой простой совершенной прекрасной ослепительной благословенной сияющей физической боли, доказывающей, что он еще жив. Его губы не размыкаются, как кожа, мышцы и натянутые сухожилия, расходящиеся под острием; не вздрагивает ни один лучик ресниц, но дышать становится чуть легче. Ладонь тут же начинает тепло и обильно кровить, и Джим просто сует ее в карман – костюм на нем темно-синий, и вряд ли кто, проходящий мимо, обратит внимание на быстро расползающееся пятно. Джим неторопливо возвращается в центр Старого города. Он поднимает подбородок и слегка щурится на проплывающие мимо кованые лозы фонарей; расслабленный, элегантный и благородно бледный - один из множества европейцев, прогуливающихся этим осенним внезапно теплым вечером. Он давно снял очки, и его взгляд безмятежно изливается на свет. Из открытых кафе и ресторанчиков струится разномастная приятная и непритязательная музыка, а кровь тихонько хлюпает в правой туфле - половина сухожилий перерезана, и кулак не сжимается достаточно сильно, чтобы приостановить ее. Бульвар со стороны проезжей части обсажен липами - они провожают Мориарти, укладывая желтые кругленькие ладошки-листья на блестящие капли, одна за другой срывающиеся с края его брючины. Ему нужна машина, но он не может ни поймать такси, ни арендовать автомобиль – для этого пришлось бы разговаривать. А его челюсти намертво сведены спазмом безмолвия. Он выбрал машину, только что притормозившую около ресторана. Белый Кадиллак, новый, отмытый и отполированный; почти зеркальный бок ловит коралловые и небесные отсветы и мерцает, как внутренность створчатой ракушки. Девушка за рулем поправляет помаду, глядя в переднее зеркало. Девушка - это хорошо, хотя робкая улыбка Джимми в принципе одинаково обезоруживающе действует на мужчин и на женщин. Сегодня ему почти везет, сначала нож Морана, теперь эта щебечущая испуганная дурочка - он только стучит в стекло окровавленной рукой, и личико девушки исполняется вселенским состраданием к милому пареньку. Джим уже видел где-то похожее выражение, крошка Молли из Бартса, вспоминает он. «Вы ранены! Кто это сделал? Нужно в полицию! Нет, сначала в больницу! Садитесь быстрее, я вас отвезу». Она сбивчиво лопочет на чешском, открывает пассажирскую дверь, и Джим соскальзывает на сидение. От ее болтовни разрывается голова, но Мориарти тянет губы над окоченевшими челюстями в мертвой улыбке, мышечная судорога, механика плоти - девушка принимает ее за болезненную и благодарную. Сливающиеся в шары огни рекламных щитов бросаются в стекло, как щелкающие зубами неоновые доберманы. Джим смотрит на цепочку, переливающуюся на хрупкой шее, и тонкие руки. Он вплетает пальцы в волосы девушки (в последнее мгновение жизни она чувствует сладкие мурашки), пачкая их кровью; оттягивает ее голову назад, заставляя прогнуть шею, и с сокрушительной силой, в которую вложил все останки себя, бьет подбородком о приборную панель. Основание черепа врезается в позвонки, круша их, разрывая осколками спинной мозг, и Джим перехватывает руль. Машина виляет, но выправляется. Он чуть сбавляет скорость, не отрывая взгляда от лобового стекла, выталкивает тело на обочину и захлопывает дверь. Он не знал дороги, но знал, куда ему нужно. И вот теперь стоял на старом католическом кладбище у изъеденных временем дверей. Мертвые спали, убаюканные вечерней колыбельной молитвой. Уже давно стемнело, и кровь свернулась. Маленькие лампады мерцали красным у каждой могилы. Бархатная темнота укутала и памятники и гробницы, и, казалось, что колеблющиеся цепочки огней парят в воздухе. Служители зажгли их как молчаливое утверждение – я тебя помню. Джим подумал, о том, кто мог бы его помнить вот так, чтобы дарить не громкие имена на газетных разворотах, а маленький трепетный огонек. Мориарти прислонился лбом к дверям и постучал, не просьба – констатация «я пришел». Створка тихо отворилась, и на пороге возник молодой священник, или кто он там – Джим в этом не разбирался. Белый квадрат воротничка слабо мерцал. Парень оглядел нежданного визитера. - Сожалею, но вы опоздали, вход для туристов до восьми вечера. – Произнес он на английском, но с таким тяжелым славянским акцентом, что Джим его едва понял. Он еще раз вздохнул и заставил язык ворочаться во рту. Слова, тихие, мертворожденные, выходили с трудом подобно желейным кровавым сгусткам. - Мне нужно… войти. - Ничем не могу помочь. Мориарти успел просунуть ботинок в закрывающуюся дверь. Он достал из внутреннего кармана две толстые пачки купюр - убивать на пороге чужого дома, этого дома, он считал невежливым. - Впусти… меня, – повторил Джим. Служитель со смесью страха, удивления и негодования смотрел то на посетителя, то на деньги в его руках со следами крови. - Мы закрыты, – настаивал он, но уже менее уверенно. Джим нехотя вытащил из-за пояса Беретту. - Не возьмешь деньги, я убью тебя, – устало сказал он. – Мне - все равно. И чех, который, отсиживаясь у Христа за пазухой, оружие видел только по телевизору, кивнув, отступил. - Хороший выбор, – одобрил Джим и, сунув деньги священнику в руки, прошел мимо него. Шагая по темному нефу, под гирляндами тонких как смычки лучевых костей и лопаток, Мориарти вдруг ощутил обреченное успокоение. Восьмиугольные плитки поглощали звук его шагов, и страха больше не было. Он разросся настолько, что заполнил всего Джима, и тот перестал различать его степени и оттенки. Мориарти посещал город несколько раз, но, потакая танатофобии, всегда обходил стороной эту резную шкатулку смерти, а теперь пытался отделаться от насмешливого ощущения, будто вернулся домой. В итоге он сам пришел к тому, чего так боялся. Джим остановился под высшей точкой свода. Стрельчатые окна почти не давали света, и лишь слабые его пятна то тут, то там отражались от выбеленных известью останков, как крылья тумана. В воздухе висел запах пыли, засушенных мотыльков и лилий, слишком долго простоявших в теплой воде. Кости жертв чумы лишились всякой памяти о жизни столетия назад, но и сотканное из них кружево на стенах, отдающее черным юмором и кощунством, и сам тяжелый душный воздух, все пропиталось присутствием. Джим всегда был и сентиментальным и суеверным, помнил все имена и даты, придавал значение цифрам и совпадениям. Чувствуя себя экзорцистом, он достал сигареты Себастиана (помогает унять тошноту), хотя демонов он как раз собирался вызывать. Оранжевая вспышка затлела как путеводный огонь. Справа и слева возвышались пирамиды из круглых, сахарных на вид головок берцовых костей и черепов - некоторые свечи были установлены на их лбах и макушках, и застывшие полупрозрачные потеки выглядели как восковые слезы. Джим поделился с ними слабым пламенем, чтобы они заплакали снова. Добровольный мученик все так же висел на кресте. Символ худого, истерзанного тела и податливой обессиленной плоти, безжалостно пронзенной длинными тупыми гвоздями, всегда вызывал у Джима сексуальные чувства. «Босс, ты извращенец», сказал бы Себастиан и чмокнул его в уголок рта, больно сдавив пальцами челюсть. Мориарти посмотрел на распятого. - Я не к тебе. Он закрыл глаза и выдохнул дым, пытаясь сдержать глубокий нервный озноб, хотя под куполом было жарко. Две свечи не рассеивали мрак и он, больше не сдерживаемый ничем, сгущался вокруг Мориарти. Причудливые длинные тени заскользили по стенам. Как в старом ветхом театре, они сливались и расслаивались, приобретая разные очертания: стройные стволы деревьев, колючие мерзлые ветви, скрюченные пальцы, скелетированные согбенные фигуры, идущие друг за другом, искаженные в крике рты… В груди болело, и Джим, оставляя на ткани бурые разводы крови, сунул под рубашку горячую ладонь, словно хотел схватить свою птицу и сжать ее в кулаке, пресекая попытку к бегству. Ни о каком ветре не могло быть и речи, но костяная люстра под потолком начала издавать сухое суставчатое пощелкивание. - Здравствуй, - прошептал Мориарти в струящуюся темноту. Он по старой памяти стиснул верную Беретту и, прикрыв глаза, потерся о ствол щекой, крепко прижался губами к теплому металлу. У скольких эта малышка отняла жизнь, будучи в руках Морана, и сколько к ним добавил Джим. Одни из них умоляли о пощаде и до последнего тщетно цеплялись за угасающий свет, другие умирали тихо, как кошки под колесами блестящих авто. Мориарти узнавал их сейчас в каждом черепе, в каждой обнаженной улыбке, во всепрощающих безглазых взглядах. Их костей теперь, наверное, хватит на еще один такой костел. Джим убийца, Джим несет смерть в своих мягких ладонях, пахнущих тмином, Джим испуганный мальчик, складывающий собственный алтарь из костей двоим богам-близнецам – ужасу и страху. Фундамент был заложен у закрытого гроба матери, до которого Мориарти едва доставал носом – автокатастрофа, так ему сказали. И он не мог понять, как еще три дня назад она купала его с душистой лавандовой пеной, целовала на ночь, отложив любимую книжку со страшными сказками, а сейчас ее просто нет. Книжка так и лежала на тумбочке у кровати, сиреневый пузырек остался на полочке в ванной, но в заколоченном ящике только сшитое по кускам тело. Джим был смышленым мальчиком, он уже умел читать и догадывался, что люди не отправляются на небеса как были, но он не понимал, почему яркие и буйные кладбищенские цветы нельзя приносить домой, и чем они отличаются от таких же, растущих за оградой; где проходит та грань между живым и мертвым. В голове не укладывалось, что в ласковых пальцах больше нет жизни - их обглодают личинки и сапрофиты, и мама, его мама, теперь навсегда останется под толщей земли. Плоть, которая пульсировала молодостью, силой и кровью, будет медленно сползать с костей, расплавляясь в съедобную жижу, кормящую эти самые цветы. Они оплетут тонкими бледными корнями ее ребра, хрупкие как у Джима, и высосут остатки соков из сжавшихся органов, перемешанных после вскрытия как попало; проберутся в слепые глазные впадины, большие и глубокие, как у Джима, и расширят трещину в черепе, откалывая целые куски. Неумолимые и бесчувственные, они еще десять, двадцать, пятьдесят лет будут точить останки, а весной невозмутимо покачивать желтыми головками над блекнущей и стирающейся датой. Звенья вечного цикла – смерть, рождение, цветение, гниение… Это случается со всеми, успокоил кто-то, чьего лица Мориарти уже не помнил, и маленький Джим, а тогда еще Ричард, впервые почувствовал веяние смерти. Он не хотел туда к червям. Он никому не рассказывал, но в тот день, когда их синий автомобиль слетел под откос, мама собиралась взять Ричи с собой к тете Розалин, но он терпеть не мог ее сына, задиристого и пакостного мальчишку и, притворившись больным, остался дома. И теперь думал, что смерть просто промахнулась, что он слишком мал, и узорчатое лезвие ее косы лишь просвистело над головой, срезав прядь волос с макушки, но в другой раз обязательно. Он проснулся в ночь после похорон от жары в комнате, над ухом пиликал комар. Темнота концентрировалась в углу, и, казалось, там кто-то стоит. Он думал, что это мама, но ведь она не могла его так пугать, правда?… - Уходи, – пролепетал пятилетний Ричи. Он зажмурился и нырнул под одеяло с головой. – Уходи, уходи, уходи. Дышать стало нечем, и в то же время он почувствовал знакомый запах духов. Половица скрипнула, и Рич затаил дыхание. Матрац рядом прогнулся. От страха низ живота стянуло болью. Одеяло поползло вниз, но глаз мальчик не открывал. Ледяные губы прикоснулись ко лбу, и тогда он закричал. Он кричал и кричал, не чувствуя, что простыня под ним стала мокрой и теплой. Прибежавшая тетя Розалин сказала, что ему почудилось, но это повторилось еще раз, и еще, и это была не мама. Безымянное нечто впитывало страх мальчика и как отравленное вино принимало форму его сосуда. Джим уже не помнил, как пришел к мысли подсунуть кого-то вместо себя, но он насыпал крысиного яда в миску их домашнему лабрадору. Пса завели, едва Ричарду исполнился год, щенок и ребенок подрастали вместе, и Мориарти очень любил собаку. Он обнимал лоснящуюся шею, прятал лицо в короткую шерсть и рыдал до рвотных содроганий, когда умоляющие умные глаза медленно гасли, и пес издыхал, тяжело раздувая бока. Тетка пыталась утешить Ричи, убеждала его не переживать так сильно, говорила, что домашний любимец, наверное, съел что-то не то, но племянник плакал еще отчаянней. Пса закопали во дворе. Решение оказалось верным. Темнота отступила. Легкие собачьи кости легли на алтарь, и сердце мальчика начало превращаться в пепельницу. Люди хотят денег, славы, войны и рецептов власти. Мориарти всегда хотел только жить. Ничего больше, и ничего кроме. Кроме смерти он не боялся ничего. Он спокойно зарекался от сумы и от тюрьмы, потому что самое страшное уже случилось. Моран видел в Джеймсе многое, чего не замечал никто, но в одном и он глобально ошибся, приписывая Мориарти страх поражения. Джим вовсе не думал о проигрыше, он боялся только смерти. И очень, очень хотел жить. Второй раз тьма пришла, когда ему было тринадцать лет. Он больше не пользовался первым именем и учился в Лондоне. Он отдал ей своего соседа Карла. В принципе, на месте Карла мог оказаться кто угодно, но Пауэрс - чересчур высокий и крепкий для своих лет подросток, постоянно злобно дразнил Мориарти за девчоночьи ресницы и хрупкое телосложение, обзывал словами, значения которых толком не знал, а Джим знал. И выбор пал на него. Джеймс всегда был умным мальчиком, способным и одаренным подростком. Никто так и не догадался, чьих это рук дело… ну почти никто. Со временем Джим начал получать небольшие подсказки, кого бы его чудовище хотело на обед. Не всегда, но частенько - ничего не значащие совпадения имен, при спонтанном переключении телевизионных каналов или указующий перст на рекламном щите кока-кола. Тогда он еще тешил себя мыслью, что является шизофреником, сумасшедшим, одержимым смертью маньяком. В конце концов, он же Мориарти, ему на роду написано. Но тьма и вправду шла за ним. И шла все быстрее, все отчетливее позволяя разглядеть свое лицо. Люди начали подмечать, что красивого черноглазого юношу как будто преследуют несчастные случаи, и Джим, справедливо рассудив, что убийца менее заметен среди других преступников, стал пробиваться в криминальную среду. А чем выше он поднимался по «карьерной лестнице» - как побочный эффект его откупных жертвоприношений - тем легче становилось их скрывать. Он оказался настолько удачлив на новом поприще, что подельники трепались между собой, приписывая ему то хождения по гадалкам, то связи с кем-то из верхов. Джеймс вырос в гениального мужчину и стал слишком желанным. Его тьма разрослась в полноценную энтропию. Собаки и подростки ей больше не годились взамен. Жертвенный алтарь Мориарти теперь больше походил на кровавый конвейер. Если просто труп – это кусок мяса, Джим сервировал его как изысканное блюдо, возведя смерть в ранг искусства, ублажая своего крестного монстра. Он стремительно обгонял конкурентов, рук перестало хватать, и появился Моран. Себастиан… он был золотым самородком, слитком чистого солнечного света в бесконечной череде одиноких ночей, когда рассвет так же далеко, как темный пустой потолок. Вместе с мелодичным именем, как по мерке ложащимся на язык и легко с него срывающимся, и фамилией, которая тоже будто обрекала, не оставляя выбора, он принес с собой недолгий покой. Может, Себастиан - отпрыск ирландской и немецкой крови, тоже чей-то подкидыш, а может, он просто полюбил Джимми, как только увидел его, поэтому и замечал больше других. Сила, преследующая Мориарти, присела на задние лапы, склонила голову набок и с любопытством повела носом. Джим даже подумал, что все еще может быть хорошо. Наверное, от всего происходящего в какой-то момент Джеймс действительно немного тронулся умом и уверовал - он та самая мелочь, в которой таится дьявол. Его вставило, он поймал свой кайф. Боль - это хорошо. Печаль - это хорошо. Потери и смерть - это хорошо. Джим был рад, что у него никого не осталось. Как кокаин сжигает дофаминовые рецепторы, боль сжигает сердце, лишая возможности чувствовать. Что не убивает, то не делает сильнее, но пустое место больше не может болеть. Невозможно страдать обугленной дырой в груди… он надеялся на это. Джим назвался криминальным консультантом. Он получил все то, чего не желал ни одного дня в жизни. Деньги и власть. Мориарти не любил деньги, он спускал их в казино, бросал на ветер и в огонь своих минутных прихотей. Они с Мораном сидели на груде золота и костей. Но, кроме власти и денег, бонусом шло еще кое-что совершенно безвозмездно. Лелеющее и пагубное, что может быть опаснее смерти и гуще тьмы, если назвать это по имени. И слаще. Вот тогда чудовище, почувствовав его слабость, упруго поднялось во весь рост и приготовилось к броску. Джим швырял кости в ненасытную бездонную пасть, чтобы отвлечь его хоть на день. Жизнь Мориарти теплилась синим пламенем, и только чужая кровь – живое топливо - поддерживала ее горение. Джим так устал. От бессонных ночей и ночных кошмаров. Устал сгружать трупы к подножью своего алтаря и устал бояться. Он пришел сюда, чтобы по древнему рецепту взглянуть своему страху в глаза. Чудесное место для сведения счетов… Одна свеча погасла, другая разгорелась ярче, окруженная радужным ореолом. Джим не знал, куда смотреть. Он обратил взгляд в арку в два раза выше собственного роста, глубокую нишу, полностью заложенную черепами, в обрамлении тонких ребер ключиц и лепестков тазовых гребней. Джим делает еще затяжку и бросает сигарету под ноги. Дым жжет глаза, они слезятся, искажая колеблющееся пространство – золотистый язычок прыгает по обугленному фитилю, то почти утопая в озерце расплавленного воска, то из последних сил взмывая вверх. В темноте черепа в арке поскрипывают, осыпая пыль, а в промежутках света проявляют изображение лица. Два черепа с пробитыми макушками – широкие черные зрачки, маленькие детские черепа внизу – острые зубы. Похожий эффект можно наблюдать, когда смотришь на андеграундные рельефные картины, сделанные из гвоздей, вбитых на разной высоте. Но Мориарти знает, что это не импровизация архитектора и не парейдолия. Он видит именно то, что видит. Губы лица неуловимо приоткрываются, и стены сжимают Джима, чтобы тут же отпустить и обдать облаком костной пыли и праха. Он слышит шипящее «привет» и со стоном оседает на пол в сплетение теней - ноги больше не держат. Со струнным звоном в голове лопается сосудик, струйка крови ползет из носа. Джим не слизывает ее и не утирает, он ее даже не замечает. Он пытается придать силу своему голосу, но получается не сразу, и в воздухе разливается ожидание. - Ты помнишь того мальчишку, который догадался, кто убил Карла? – Шепчет наконец Мориарти, не поднимая головы, как никогда близкий к тому, чтобы по-настоящему сойти с ума. – Он вырос и стал таким красивым… Шеерлок… - тянет Джим, сладостно перекатывая имя на языке, пытаясь соблазнить, убедить попробовать. - Он тебе понравится. Он такой классный, я даже мог бы влюбиться в него, - Джим хихикает совершенно безумно, - но все самое лучшее тебе. Ты увидишь, как он умеет летать, его голова расколется как спелый гранат. Я обещаю. А потом ты получишь и его брата. Мы уже встречались. Он тоже по-своему чудесный и очень умный, умнее, чем я, – грубо льстит Мориарти. – Что скажешь?… По вздутому гулкому пространству разносится насмешливое «ма-ало». Кровь капает с губ и собирается в маленькую глянцевую лужицу на плитках. Джим видит в ней свое отражение – влажные волосы, упавшие на лоб; оскаленные от боли зубы, белое лицо, белые губы, черные глаза и черные провалы щек. Если он умрет здесь от разрыва сердца, служитель смело может водрузить его голову на самый верх пирамиды. - Отпусти меня, – молит Джим. - Скажи, кого ты хочешь, и он будет твоим, укажи на него, и я дам его тебе, – заверяет, клятвенно обещает он. – Ты преследуешь меня столько лет, неужели я тебе не надоел? – Вздыхает Джим и теперь чувствует запах мяты, вереска и диких цветов. - Чья угодно жизнь, но оставь мне мою. Скажи, кого ты хочешь? Громадная теплая ладонь проходится по его затылку, ласково гладит по шее и спине. Мориарти затрясся в сухих рыданиях, тревожа лужу крови, и Иисус сочувствующе вздохнул. – Умоляю, отпусти меня… В груди жгло. Точно посередине. Он машинально схватился рукой и застонал - под ладонь попались жетоны Себастиана. Военные жетоны Морана. Они болтались и бренчали прямо у Джима перед лицом, когда снайпер был сверху, и Мориарти сдернул их с его шеи и надел сам. А потом они просто прижились. - Нет-нет-нет-нет-нет, только не его, - Захихикал Джим, он всегда уважал хорошее чувство юмора и сейчас оценил шутку. Но она ему не понравилась. – Только не Басти, - смех, похожий на звук рвущегося шелка, устремился под купол. - Иначе все теряет смысл, только не его… Мориарти не мог перестать хохотать, слезы застилали глаза, и он надавил на них основанием ладони, а отняв руки, увидел в нише потрясающе достоверное и живое лицо Себастиана, сложенное из черепов... он дернулся вперед, но тот череп, на котором стояла свеча, покачнулся, скатился с пирамиды и рассыпался у Джима под ногами. Мориарти продолжал смеяться в абсолютной темноте. Отец Войцлав был хранителем костела и три дня в неделю оставался здесь и на ночь. Обходил кладбище, зажигал лампадки, молился за усопших, спящих в земле и неупокоенных, чьи останки заткали стены церкви костяным кружевом. Он видел разных посетителей. Одни с зелеными от тошноты лицами выбегали через пять минут, другие задумчиво бродили часами или, словно отрицая собственную бренность, беззастенчиво смеялись в пустые глазницы. Некоторые, больше американцы, странно одетые, похожие на современных художников или музыкантов, заходились в меланхоличном, почти чувственном экстазе, но никто не являлся в час ночи с пистолетом и пачкой денег, которых хватило бы на реставрацию половины постройки. Лежа наверху на узкой сиротской кровати, служитель слышал, как ночной гость тихо разговаривает сам с собой, но пару раз отцу Войцлаву показалось, что голосов было два, а потом раздался смех, похожий на отчаянный крик. Помня о пистолете, служитель схватил карманный фонарик и сбежал по лестнице. Посетитель сидел на полу и мерно покачивался, не замечая чужого присутствия. Отец остановился у него за спиной, думая, как окликнуть, "пан" или "мистер", и не нарваться на гнев вооруженного человека. В замешательстве Войцлав обошел сидящего, и чувство опасности, исходящее от человека, несмотря на прижатый к груди пистолет, рассеялось. Тот, не моргая, безотчетно смотрел в арку и сжимал в кулаке какое-то украшение на цепочке из мелких шариков. Служителю показалось, что некоторые черепа в арке лежат не так, как накануне, но в неверном свете рассмотреть было трудно… Джим совершенно не помнил, как выходил из церкви. Он очнулся в Хитроу в другом костюме с аккуратно зашитой ладонью, но кусок памяти объемом в добрую половину суток просто выпал. Через час он уже стаскивал с Себастиана одежду. Моран и не заметил, что трахает мертвеца, и после прижал его спиной к груди, как делал всегда, не отпуская даже во сне. Вотивсевотивсевотивсе… о боже… Мориарти лежал с открытыми глазами. Семя Морана медленно вытекало из его тела на простыню, а от яремной впадины до самого основания члена раскрывался широкий рваный разрез. Его пальцы переплетены с теплыми пальцами Себастиана, но кожа распахнута как рубашка, ключицы выворочены, ребра раскрыты крыльями бабочки, которая никогда не умела летать, дуга лонной кости проломлена вовнутрь. Его внутренности, беззащитные, уязвимые, выставлены напоказ, и сердце (разве не чудо?), оказывается, все еще бьется. Оно корчится, спазматически содрогается каждым мышечным волокном от холода и воющей в комнате фантомной метели, но снежинки, падающие на сжавшийся комок плоти, пока тают. Шерлок так кичится "дворцом мысли", Мориарти находил это ограниченным и смешным. Он никогда не стремился запереть свой интеллект в какие-либо рамки и стены, оставляя полный простор. Но иногда ему нравилось представлять обиталище своих мыслей и идей в виде романно-готического замка, с нерушимыми оборонительными башнями и бесконечной анфиладой комнат. Он устраивал ментальные прогулки под расписанными плафонами и цветными витражами, легко оглаживал согретые солнцем тела мраморных скульптур, трогал кончиками пальцев гладкие эмалевые мозаики и рассматривал сюжеты гобеленов, расшитых нитями собственного разума. Сейчас Джим ступает по уходящему ввысь коридору внутри своей головы, и солнца нет. Витражи тусклы и темны. При его приближении они взрываются и осыпаются вниз ливнем острых осколков. Изумрудное и пурпурное стекло хрустит под голыми ступнями. Статуи идут трещинами и разваливаются на куски, стоит к ним протянуть руку. Гобелены истлевают на глазах, превращаясь в труху, фрески чернеют, пузырятся и отваливаются целыми пластами штукатурки, мозаики осыпаются мелким крошевом. Джим переходит из комнаты в комнату, оставляя руины после себя. Он останавливается в середине главного зала, и внешние опоры лопаются, проседают, купол проваливается сам в себя, открывая клок безлунного неба и впуская штормовой снежный ветер. Он бросает в лицо Джима горсть ледяного пшена, разметает горы песка и пепла, укрывает обезглавленные статуи и груды разбитого мрамора; бьется в голые стены, и затягивает их инеем. Джим остается один в своем разрушенном разуме. Он обнаженный, как в постели, и его неглубокие легкие следы пятнают снег кровью. Он опускается на колени, и даже ветер, словно сжалившись, вдруг унимается - снежинки, плавно кружась, опускаются на плечи, блестят в волосах и на темных ресницах. - О боже, - произносит он вверх, и эха нет. – Боже… - слезы катятся по щекам, тут же смерзаясь ледяной коркой. - Боже… Я никогда не интересовался, как тебя зовут, а теперь уже все равно, но я уверен, что ты есть, ведь должно же быть что-то в противовес этой огромной ужасающей умертвляющей неумолимой тьме… Спасибо, - всхлипывает маленький Ричи, - спасибо тебе за Себастиана. Иначе не было бы никакого смысла… во всем этом мире, и в моей жизни, и во всех смертях… не было бы никакого смысла, вот и все. Вотивсевотивсевотивсе. Ему нечего больше сказать – под обрушенными сводами раздаются только тихие завывания метели и вторящие им неумолкающие горькие всхлипы. Здесь, в комнате, у Джима тоже текут слезы, но он снова не позволяет себе ни звука, ведь рядом Себастиан. Он чувствует спиной его ровное глубокое дыхание и все еще держит его за руку, желая сохранить подольше то последнее, что у него осталось. Под щекой у него предплечье снайпера и, боясь, что неубывающее мокрое тепло разбудит Морана, он тихонько подкладывает ладонь, собирая в нее свои слезы. Он еще долго так лежит - с распоротой брюшиной, открытыми глазами, разоренным сознанием и безмолвными слезами, слушая свой внутренний плач, пока не засыпает. 1. Рассвет полностью просочился сквозь плотные шторы и Мориарти заворочался в кольце оплетающих его рук. «Сейчас начнется», подумал снайпер. «Себастиан, будь добр, свари кофе» – это Джеймс. «Моран, хватит дрыхнуть, я хочу кофе» – это Джим. «Баасти, если ты надеешься, что я сам отправлюсь на кухню, то ты сильно ошибаешься» – Джимми. Но босс удивил. Он сонно повернулся и устроился у стрелка на груди. - Давай еще полежим, – тихо хрипло пробормотал он Морану в подмышку, не открывая глаз. Себастиан приобнял теплые плечи. Джим никогда не спал у него на груди. Фыркал, что неудобно – плечо было слишком твердым, выпирающая мощная острая ключица больно давила на висок, а если сместиться ниже, гулкое ровное сердцебиение отдавало в ухо, не давая заснуть. Но сейчас консультант припал щекой к старым шрамам и задышал глубоко и мерно. Тени под его глазами были такими же темными, как вчера, но губы приобрели чуть более жизненный оттенок. Снайпер полежал еще с полчаса, а убедившись, что босс снова провалился в сон, выбрался из кровати. Хотелось курить. Себастиан подобрал с пола спешно скомканные спортивные штаны и прошел в кухню-студию. Морану очень нравилась эта Джимова квартира. Если бы он выбирал сам, он выбрал бы именно такую. Пентхаус, в самом лучшем смысле этого слова. Комнат всего пять, не слишком большие, но просторные. Мориарти не любил ни один из своих особняков и владел ими лишь в качестве недвижимости, а жил преимущественно здесь, в центре Лондона. Моран подошел к окну - солнце, возрождалось над Гайд парком в мареновом свете. Поднеся сигарету к губам, снайпер увидел на своей руке длинные вспухшие царапины. Стоило их заметить, как они тут же начали приятно саднить. Ногти у Мориарти были идеально отполированные и короткие, но острые как у ребенка. Розовые полосы покрывали и предплечья и спину и бока, а над кадыком, Моран не мог этого видеть, но чувствовал – цвел укус. Он прислонился лбом к стеклу. Кривая улыбка быстро угасла. Джим вчера набросился на него прямо от порога, и не сказать, что это не в духе босса – тот всегда был «маленькой похотливой тварюшкой», как Моран ласково его называл, но в этот раз босс тянулся к Себастиану с особенной безнадежной жадностью как в их первый раз. И Моран спросил про себя «к худу или к добру». Кофе снайпер все же сварил, себе, по крайней мере, чтобы взбодриться. Чокнутая игра Мориарти лихо закрутилась, и Себастиан предвидел очередной насыщенный день. Он пил маленькими глотками и думал, как ему все это не нравится и хотел попробовать поговорить об этом не с боссом – с Джимом. Мориарти совсем съехал с катушек, поминая своего Холмса, чуть не через слово и называя своим спасением. Моран не понимал этой одержимости, не видел в смерти детектива никакой выгоды. А Джим не видел вообще ничего и никого, кроме упивающегося собой кудрявого хлыща, расходуя на него последние внутренние силы. Босс вел себя странно и безрассудно даже с учетом того, что он – Джим Мориарти. А Моран на его месте обратил бы внимание на Холмса-старшего, вот от кого следовало ждать угрозы. Джим появился в кухне только через час, когда Себастиан уже принял душ и выпил еще кофе и выкурил еще сигарету. В футболке снайпера, чего тоже раньше не было, сонно щурясь, он подошел к Морану со спины и обвил его руками. Он поцеловал Себастиана в располосованную лопатку и прижался к ней лбом. Никакого мурлыканья, никакого «доброе утро, Баасти». Снайпер слегка удивленно повел головой, невольно накрывая ладонью поврежденную руку босса. - Кофе будешь? Мориарти расцепил объятия. - Давай. Он забрался на подоконник, зажав подол футболки, слишком длинной, между бедер - на внутренних их сторонах красовались симметричные изжелта зеленые синяки от тазовых костей Себастиана, когда он вжимался в мягкую плоть. Моран смотрел на маленький блестящий мазок шрама от давней пули, которую словил босс. Удивительно, но рана тогда зажила за неделю, и Джим не хромал даже в дождь. - Как в Праге? Джим задумался так, словно его спросили о событиях прошлого десятилетия. Он посмотрел, как Моран достает вторую чашку, как снимает джезву с огня. - Ты свободен, – говорит он, когда убеждается, что горячий кувшинчик с осадком оказался в раковине. - Я знаю, – отвечает снайпер. Его тонкой улыбкой можно порезаться как бумажной страницей. - Я имею в виду, заданий для тебя больше нет. Снайпер не спрашивает почему. Он слишком хорошо знает Мориарти. Себастиан ставит кофе перед боссом, и он уже не такой горячий. Моран нависает над Джимом. Встает между его коленей, вынуждая его прислониться спиной к холодному стеклу и поднять лицо. Солнце светит прямо ему в глаза, но они все равно темные, темные, темные. Пальцы невесомо касаются шрама. - Джим, – он нечасто зовет его по имени, и оно даже после стольких лет ощущается на языке шероховатым, не обкатанным, не отшлифованным. – Если ты вдруг забыл, я видел, как в тебя попала пуля. Я сам ее доставал. У тебя текла кровь. Ты не неуязвимый. Ты не справишься с Холмсом один… Моран не знает, как еще вложить эту дельную мысль в упрямую голову. Мориарти близкий, очень теплый, абсолютно отсутствующий. Он снова обнимает снайпера руками и ногами, прижимается вздыхая. Губы касаются соска. Бесплотно, привычно. - Уходи, Моран, можешь ехать домой или отдыхать, – говорит он, потираясь щекой. Когда Себастиан призвался новобранцем в Индию, закрывая глаза после отбоя, при слове Дом он представлял дом своего отца в Оксфорде. Когда смотрел в прицел под афганским раскаленным небом, вспоминал Колкату, нежную как лепесток цветка, но обманывающую запахом падали. А с Джимом, мотаясь по всей Европе, завтракая в Париже, ужиная в Дюссельдорфе и засыпая в Амстердаме, слыша долгожданное «пока все, домой», снайпер больше не связывал это понятие ни с какими границами, горами, городами; ничего больше не видел под закрытыми веками, только слышал шорох простыней и дыхание, пахнущее иногда мятной жвачкой, иногда виски и корицей, и ощущал под пальцами шелковистую горячую влажную кожу. - Хорошо, – соглашается он. Уже одевшись, заходит в кухню забрать сигареты. Джим не отводит влюбленного взгляда, несмотря на линялые черные джинсы, черный свитер и подростковую бейсболку, скрывающую козырьком половину слишком заметного для киллера, хищного лица. Мориарти не любит черный цвет и постоянно пеняет Себастиану на плебейские вкусы, хотя неизменно таскает сигареты из его пачки. Сейчас он молчит, только скользит масляным взглядом по ногам, подмечая ленивые движения бедер. - Ладно, я пошел, – говорит Моран. - Пока, – говорит Джим, словно камень бросили в холодный пруд. Дверь захлопывается. У лифта Себастиан раздумывает, что именно задумал босс, и как вовремя схватить его за руку. Снова это жгучее ощущение уходящего времени. Моран наведался в свою квартиру, бесцельно посидел на диване, покружил по городу, пока чувство нервозности не начало перерастать в панику. Она достигла апогея в пробке на Бромптон-Роуд. Яркое утро пробивалось сквозь лобовое стекло. Сухие пылинки роились в узких пластах света над приборной панелью. Маленькие автомобили домохозяек и покатые черные каравеллы хмурых чисто выбритых парней в полосатых галстуках судорожно толкались в стиснутом пространстве дорожного полотна. Запах обычных утренних опозданий, кофе и бензина. И неотвратимости. Джим постоянно подкидывал свою двустороннюю монетку или/или. Или жить или умереть, подарить или оставить себе, стоит или нет. И Моран чуял, что очередной вопрос уже задан, но монета вопреки всем законам упала в раскрытую ладонь на ребро. Себастиан не был склонен к бессмысленной рефлексии, но привык разбираться в своих чувствах и по возможности давать им названия. И сейчас он отделял зерна обоснованных опасений от плевел интуитивного беспокойства и стихийного звериного инстинкта оберегать того, кого… которому?.. должен, присягал, обещал? Но полковник всю жизнь плевать хотел на все обязанности и зароки, кроме тех, что давал себе сам. Он не верил людям и не верил в людей, не возлагал на них надежд, не разочаровывался, потому что не был очарован, и ничего ни от кого не ждал. Но он хотел уберечь Джима. Ведь никто на памяти Себастиана не отвлекался от чистки пистолета, чтобы вдохнуть аромат цветов, ни смотрел заворожено на солнечные лучи, играющие в луже свежей крови. Никто не дарил Морану отрубленных голов и не считал его шрамы красивыми. И снайпер хотел, что бы Мориарти продолжал бушевать, безумствовать, изобретать невероятные игры, поджигать, взрывать, убивать, но жил. Чтобы Джим был у этого мира. Себастиан не знал, кого он увез на угнанной машине, кажется, сотню лет назад. Не знал, какое из имен – настоящее. Понятия не имел, по какому принципу распределяются воздаяния по делам. Но иногда ему казалось, что его ласковый любовник и взбалмошный босс, который, прикрываясь легальным бизнесом, заключает многомиллионные сделки в угловом офисе – настоящий острозубый гэльский божок. Он обожает брендовые шмотки и оставляет кружки от стаканов на свежеподписанных контрактах, но сохраняет на своих коротких, по-модному остриженных волосах, венок из запахов опиума, белладонны и последних дней отцветающего лета… Машина продвигалась по шагу в минуту, и Моран ударил ладонью по рулю. «Джимми, что ты задумал? Что ты задумал? что ты, блядь, задумал? Что должно произойти?» Девушка в соседней машине повернулась к Себастиану, глядя сочувственно, когда он откинулся на подголовник. «Джимми, только ты знаешь, что у тебя в голове». Life is going nowhere. Somebody help me. Somebody help me, yeah. Музыка, начавшаяся немного не с того места, но знакомая до оскомины, популярная мелодия, то самое новое, что хорошо забытое старое. Моран вздрогнул и схватился за руль так, что девушка нахмурилась. Life is going nowhere… Она торопливо достала смартфон из кармана и поднесла к уху. Пробка занервничала, оглушительно загудела, яростно возмущаясь, но Себастиану было плевать, он бросил машину и бежал во всю прыть. Он открыл дверь своим ключом. В доме тихо и светло. Мориарти нет ни в спальне, ни на кухне, ни в гостиной. Он находит босса в его кабинете, где окно во всю стену, а стол, такой большой, словно за ним проходит заседание парламента. Джим, в простых джинсах и футболке, открывающей стройную шею, босиком, лежит прямо на столешнице, полированной и блестящей, как зеркало. - Я же сказал тебе отдохнуть. Моран… я дал тебе такой шикарный шанс отдохнуть от себя, а ты опять здесь, – говорит Джим, не поворачивая головы. Но в его голосе ни раздражения, ни гнева, только усталость. - А я не расслышал, – ухмыляется Себастиан из-под козырька и складывает руки на груди. - Так последний раз повторяю: убирайся к черту. - Хорошо, что последний, потому, что я не намерен это слушать весь день, Джим. Мориарти поворачивается на бок и подпирает голову рукой, смотрит на снайпера долгим взглядом. - Глупый, Глупый Басти… - задумчиво говорит он. Без акцента, без пидорских интонаций, без наигранности. - Ну, значит, ты нанимаешь таких сотрудников, - пожимает плечами Моран. - Глупых, тупых, как пробка. Джим садится, достает из-за спины Беретту, которую последнее время не выпускает из рук, взводит курок и направляет на Себастиана. - Так есть просветление? Снайпер снимает бейсболку, подходит к боссу и упирает себе в лоб дуло когда-то своего оружия. - Даже так нет. Мориарти качает головой и тяжело вздыхает, опуская пистолет. - Я так и знал. - Куда собрался? – Моран переводит тему. - Прогуляться... – расплывчато отвечает Джим и машет пистолетом. - Я пойду с тобой. - Нет, не пойдешь. Себастиан обдумывал приказы Джима, но никогда за все годы не обсуждал их, не спорил с ним, не припирался, но сейчас в нем закипает гнев. - Ты не понимаешь, что он не выпустит тебя? Если я что-то не знаю о твоих планах, тебе лучше сказать об этом. Потому что при сегодняшнем раскладе, он тебя просто убьет и пустит на корм золотым рыбкам, – снайпер старается говорить убедительно, оставить оттиск слов у босса на лбу, но чувствует, что каждое разбивается о невидимую преграду. Джеймс смягчается лишь на мгновение, колеблется и снова обретает равновесие. - Я сам разберусь со своими делами, Моран… мне нужно достать Шерлока и я его достану. А тебе все-таки советую уходить. Это добрый совет, поверь Себастиан, и абсолютно бесплатный. Мориарти спрыгивает со стола и направляется мимо снайпера навыход, считая разговор оконченным. Но так не считает Себастиан. Он ловит Джима в дверях, сжимает его плечи и заглядывает в глаза, сглатывая ершистый комок в горле. - Я остаюсь с тобой, это мой выбор и это не обсуждается. Но объясни мне. Что. Такого. В этом. Шерлоке. Я не такой умный, как он. И не такой умный, как ты. Но я пойму. Ты хочешь его смерти? Боже, Джим, да к чему так извращаться? Я через час принесу тебе его голову в подарочной упаковке. Ты хочешь его? – Моран встряхивает босса. – Хочешь его? Я приведу его, свяжу и разложу прямо на этом столе, для тебя, чтобы ты его трахнул! Что ты в нем нашел? Мозги? Если ты считаешь себя гением, то как же ты не видишь, что он просто машина, – сокрушается снайпер. Ему трудно подбирать слова, долгие разговоры никогда не были его работой, но он старается. – Шерлок... я месяцы наблюдаю за ним… Он же ничего не чувствует. Ничего не ценит. Ничего не желает, кроме разгадывания ребусов. Человек, которого он таскает за собой, Уотсон… я его знаю… это хороший человек, по-настоящему хороший. Лучше чем многие, чем ты и я. Холмс ни черта этого не видит, хотя должен два раза в день – утром и перед сном благодарить господа за такого друга. И ты хочешь сдохнуть ради этой ебаной вычислительной машины из мяса? – Низко рычит Моран боссу в лицо. – Он убьет тебя, думая лишь о том, что снова обошел всех. Неужели это не укладывается в твоей умной, гениальной, безмозглой голове? – Себастиан встряхивает Мориарти что есть силы, впечатывает его в стену затылком и спиной, и с размаху наступает ботинком на босые пальцы, мстительно давит так, что, кажется, слышит хруст. – Неужели твоя игра ценнее твоей же собственной жизни? – Горько спрашивает он. Джим смаргивает дрожащие слезы боли и смотрит снизу вверх. Его лицо сейчас удивительно светлое, будто расколдованное, а улыбка печальная и такая хрупкая, как трепещущее в темноте пламя свечи, которое вот-вот потухнет. Он хочет ответить, но губы окрашиваются красным, и он закрывает рот, чтобы не испачкать майку кровью из прокушенного языка. Снайпера трясет. Он отпускает плечи Джима, отступает на шаг и прижимает его к себе. А Джим тянется к нему, тянется к губам. Его рот полон крови, она переливается в рот Себастиану. Он сглатывает все сладкие горькие соленые терпкие несказанные слова. Вылизывает чужие губы, попутно дергая ремень. - Тебе нравится, как я выгляжу? – Спрашивает Джим, но желчи в голосе нет и в помине, он делает это словно по памяти, подавая ложный сигнал «все в порядке, все как всегда». Моран не отвечает, у него закончились силы, чтобы следовать привычному сценарию. Он тянет язычок молнии вниз, чуткие пальцы оглаживают низ живота. Они избавляют друг друга от одежды сумбурно и быстро. Мориарти обнимает своего снайпера за шею, а когда тот выпрямляется во весь рост, то повисает на нем и обвивает ногами за пояс. Себастиан опускает его спиной на стол, на котором обещал разложить детектива. Схлынувшая ярость оставила за собой только пустоту и отчаянное безнадежное тоскливое желание поскорее ее заполнить, и снайпер торопливой трясущейся рукой направляет член в тело босса, со стоном накрывая его собой. Джеймс, и Джим, и Джимми, единый в трех лицах, сейчас полностью в руках Себастиана, от него пахнет одуряюще – соленым морем, слюной и кровью, ладаном и шоколадом, но Моран чувствует, что теряет его, одновременно всех, обнимать Джима все равно, что прижимать к груди пожелтевшие старые письма, когда рука, написавшая их уже объедена личинками мясных мух. Моран готов похоронить себя в Джиме, раствориться в нем как в кислоте. И от его нежности, непривычной, не замаскированной под вожделение, жестокость и мазохизм, только хуже. Мориарти подается к снайперу весь, вылизывает его шею, покрывает поцелуями все лицо, веки, ресницы, острые скулы и темные впадины под ними и Себастиан снова сглатывает с его языка густую медь, чтобы сохранить в себе хоть частицу его злого волшебства. Частицу его на память. Он смотрит боссу в глаза – чернота в них дрожит и переливается через край, прозрачно струится по вискам. - Я же сказал тебе уходить, я же сказал… - Нет, босс, я бессменный сотрудник. При каждом толчке Мориарти со скрипом проезжается лопатками по столу, но Моран притягивает его обратно за бедра, чьи подмахивания переходят в судороги, а потом в конвульсии. Джим гнется в пояснице, заходится надрывным криком и захлебывается в слезах, а Себастиан глухо мучительно стонет ему в шею. Моран отстраняется, на негнущихся ногах идет в соседнюю комнату, сдергивает с кровати пестрое покрывало, чтоб завернуть в него босса и баюкает его как больного ребенка. Себастиан знает, что все его слова бесполезны и не имеют власти над Мориарти, но он просит все равно. - Джим, брось это, брось все… - шепчет он и покачивается с легким телом на руках. Когда соль и белок заветриваются на его коже, Мориарти выпутывается из обнимающих рук и приносит два налитых стакана. Дорогое богемское стекло. Свой Моран осушает залпом, с невольной улыбкой думая, что босс, хренов эстет, не забывает о церемониях, когда Себастиан готов хлестать из горла афганскую самогонку, больше напоминающую ракетное топливо. Хотя виски тоже горчит. У снайпера сегодня неудачный день – сама жизнь горчит, но он не морщится. Джим утягивает Морана на диван и медленно потягивает из своего стакана, усаживаясь на подлокотник. Там, где ботинок прошелся по его ноге уже налились следы протекторов. Снайпер осторожно берет его ступню, и накрывает второй рукой, кладя голову на колени, укрытые шелком. Он дышит в пестрый узор осенних листьев, а когда поднимает голову и встречается с боссом взглядом, Мориарти касается кончиками пальцев его тонких губ, на которых теплятся слова, что нельзя забрать назад. - Молчи, Басти, - он качает головой, - не проклинай себя. Не называй чудовищ по имени. Пока ты не назовешь их, они просто призраки, - рассказывает Джим очередную сказку, - но когда ты знаешь их имена, они обретают плоть и кровь – твою. Когда ты будешь лежать ночью в своей постели, они найдут тебя по запаху, и будут облизывать с ног до головы. Пока не сдерут кожу. Моран смеется, не может не смеяться. - Где ты этого набрался? Джим печально улыбается и дергает голыми, заострившимися в последнее время плечами, ерошит волосы своего стрелка и Моран прижимается губами к ласкающей ладони. - Себастиан, – говорит Джим. – Я и сам хочу это все закончить. Ты мне не поверишь, но это правда. Снайпер не верит. Ни одному слову. Но надежда упрямая вещь и она почти остывшая, словно от ветра, что принес слова Мориарти, снова принимается тлеть в груди. Моран чувствует легкость и сонливость, наверно виски подействовал. Джим тянет его за руку лечь и, укрывая обоих покрывалом, шепчет ему меж ключиц. - Скоро все закончится. Я обещаю… Моран закрывает глаза. С губ Джима струиться дурман. Они переплетаются руками и ногами. Себастиану кажется, что он снова слышит шорох залива Шеннон - на самом деле это просто кровь шумит в его голове. Джим здесь, в него никто не стрелял, Моран прижимается к нему, думая, что у него сейчас снова начнет вставать член, но этого не происходит. Белый свет из окна затапливает пространство под веками. Расплывчатые образы еще некоторое время кружатся в голове, но потом становятся прозрачными, истончаются, как обрывки паутины и все исчезает. Джим выбирается из-под руки снайпера, целует его в прохладный лоб, проводит пальцами по закрытым глазам, и начинает одеваться. До синяков больно дотрагиваться, это хорошо – они останутся с Джимом еще некоторое время. У него тонкая восприимчивая кожа и пройдут с долгих две недели, прежде чем кровоподтеки из фиолетовых станут бордовыми, красными, коричневыми, желтыми и исчезнут навсегда. Он забирает из сейфа под картиной некоторые документы, взамен кладет туда пузырек с последней оставшейся серой пилюлей, снимает с шеи жетоны Морана и тоже оставляет там, та же участь постигает и пистолет, но в последний момент Джим вздыхает и забирает его обратно, не совладав с собой. Он закрывает герметичную дверцу, нажимает последовательность кнопок, одну из дюжины и возвращает картину на место. Он подбирает дурацкую бейсболку Себастиана, которую он то ли выиграл в тире, то ли что-то в этом роде – Мориарти уже не помнит, и надевает ее. Он оборачивается в дверях и смотрит на искаженное криком написанное маслом лицо. Эта картина нравилась обоим, как и эта квартира. Но настало время прощаться. Обугленная дыра в груди стремительно сжалась в сигнулярность, а потом расширилась и вывернулась наизнанку, поглотив самого Джима, и он чувствует абсолютную свободу остывшего пепелища. В голове не громко и не тихо, начинает плескаться музыка. Именно под нее он танцует в Тауэре. Ее нежные переливы торжествующе взмывают солнечными брызгами, когда в челюсть врезается кулак. Губы Холмса старшего шевелятся, но он не слышит вопросов. Только музыку. - Чертов сукин сын! – Шипит босс и со всего размаху шлепает папкой с личным делом по столу, словно хочет прихлопнуть муху. Брови Антеи удивленно ползут вверх. Девушка даже испытывает некоторую гордость оттого, что присутствует при таком беспрецедентном событии – Майкрофт Холмс ругается как простой лондонский таксист. Но тот уже пришел в себя и присел на край стола, вытянув ноги и опустив голову, тяжелую от раздумий. Никакого компромата. Каждая страница в личном деле Мориарти – сплошной компромат, но там ничего, чем бы криминальный гений не гордился. Припомнилась старая поговорка, что-то вроде «если хочешь узнать ответ на интересующий вопрос, спроси троих: друга, врага и женщину. С друзьями у Майкрофта дела не слишком сложились, а врагам проще сделать смс рассылку с вопросом… - Вот скажи мне, чем можно воздействовать на человека, который не боится потерять ни свои деньги, ни власть, ни жизнь? – Спрашивает он, разговаривая больше с собой, чем с ассистенткой. Антея отвлекается от ноутбука. - Дорогие люди, – жмет плечами она. – Семья, родители, сестры… - Братья, – заканчивает за нее босс со своей обычной едко-тонкой улыбкой. – У него ничего этого нет… - Даже у вас есть, – девушка склоняет голову к плечу. Холмс задумчиво рассматривает идеальные стрелки на брюках. Антея делает глоток остывшего кофе. Они находятся в этом бункере уже семь часов, а Мориарти еще не проронил ни слова. - Я думаю нужно проверить, еще раз. Всех, кто рядом с ним постоянно – секретарша, горничная, водитель, помощник… - Майкрофт скептически поправляет манжеты. - Торопиться нам все равно некуда. Пленник сидит перед ним, избитый и окровавленный. Кровь сочится из носа, кровь капает с подбородка, перед футболки пропитан кровью - чудесная картина, отрада для глаз. Руки Мориарти скованы наручниками за спиной. Майкрофт, с противным скрипом ножек по цементному полу, отодвигает стул и садится напротив него. Их разделяет металлический стол, привинченный к полу. На него экраном вниз ложится планшетный компьютер Холмса. Все британское правительство в одном лице разглядывает самого опасного преступника и террориста в Европе. Джим почти не изменился со дня последней встречи. Но от него пахло сумасшествием, как персиками, которые перезрели и начали гнить. Узкие плечи поникли. Беззащитно и провоцирующе. Разбитые окровавленные губы чуть улыбались. Он прислушивался к чему-то внутри себя. Из внутреннего кармана пиджака Майкрофт достает портсигар, раскрывает его как книжку и протягивает Джиму. - Хотите? Тот улыбается робко и виновато, дергает руками, словно извиняясь за невежливость. Цепь наручников неприятно лязгает по металлу. - О, я бы с удовольствием, но… Майкрофт поднимается, обходит стул, достает из того же кармана маленький ключик и размыкает браслеты. Мориарти довольно потирает запястья. - Благодарю. Он берет сигарету, его руки трясутся, но он этого как будто не замечает, сжимает ее разбитыми губами и тонкая бумага тут же пропитывается кровью. Красное ползет по белому, а когда Джим опускает голову, капает с кончика сигареты. Мориарти вертит испорченную сигарету в руках и, не найдя ей применения, кладет на стол. Майкрофт подает преступнику свой красный платок из нагрудного кармана и тот, кивнув, прижимает его к губам. Красное на красном – почти черное. – Можно еще одну? – Джим указывает на портсигар с той же застенчивой улыбкой. - Разумеется, - Майкрофт само радушие, - угощайтесь. Он сам подносит ему огонь. Консультант затягивается, откидывается на спинку стула и выдыхает, издавая тихий стон, то ли от удовольствия, то ли потому что у него сломана половина ребер. - Я смотрю, с моими людьми вы не договорились, - начинает старший Холмс. - Так давайте побеседуем тет-а-тет, может так нам будет легче понять друг друга. Джим в притворной заинтересованности приподнимает бровь. – Я тут кое-что нашел в своих источниках и хотел бы поделиться с вами, – Майкрофт делает паузу, глядя на реакцию собеседника, но на лице того лишь вежливая заинтересованность и усталое удовольствие, он выдыхает дым и Холмс продолжает. – В 2005 году некто Альфред Шутер получает от неустановленного лица в дар в общей сложности полмиллиона фунтов стерлингов. За 2006-2007 год неизвестный Стивен Мортимер также в дар получает коллекцию золотых монет королевы Виктории, недвижимость в Сохо и особняк в графстве Кент. В феврале 2008 Саймон Хант оформляет покупку одного из крупных островов филиппинского архипелага и двух элитных квартир в Маниле… 2008, 2009… - Майкрофт водит пальцами по сенсорному дисплею. – Но какое нам дело до этих людей, правда? – И Джим согласно кивает. – 2009 год октябрь. Безработный отставной полковник Себастиан Моран получает ножевое ранение, прогуливаясь в Хэкни, не смертельное, но серьезное, преступник двадцатитрехлетний Адам Бэккет, задержан, а спустя сутки исчез из камеры предварительного заключения. Потом, правда, найден, но… частично – без головы. Вот голова пропала бесследно. Декабрь 2009 года. Транспортная авария на Кенсингтон роуд за неделю до рождества. Себастиан Моран ехал на разрешенной скорости, когда в него врезался Реджинальд Джеферсон. У Морана трещина в лучевой кости, сотрясение. У Джеферсона перелом руки, ребер, сотрясение. Осужден на штраф и исправительные работы. Сбит насмерть спустя два месяца. Совершивший наезд не установлен, – Майкрофт поднимает глаза от компьютера. – У мистера Морана замечательный ангел-хранитель, вы не находите? Ангел-мститель, я бы сказал. Мориарти пожимает плечами и стряхивает пепел на пол. - Повезло парню. - А вот еще кое-что интересное. Мисс Ирэн Адлер, это имя вам, случайно, не знакомо? Не секрет, что мисс Адлер занимается предоставлением определенного вида услуг, и любит оставлять себе что-нибудь на память о своих гостях. Так вот она рассказала кое-что интересное. Но кто будет верить рассказам проститутки, правда? - Джим согласно улыбается красными губами. - Но она еще и показала. Майкрофт одну за другой выложил на стол распечатки со скрытой камеры. С очень хорошей камеры высокой четкости. На первой двое стоящих мужчин, обнаженных и слившихся в поцелуе. У обоих растрепанные волосы, у одного чуть длиннее и светлее чем у другого и он выше партнера на полторы головы. На следующей - те же мужчины в кровати, в позе ложки. На третьей снова они, высокий держит на коленях миниатюрного, обнимая за плечи. Губы прижаты ко лбу. На последней высокий один. Одет, смотрит прямо в камеру, но взгляд отстранен. В пальцах сигарета. Холмс раскладывает все распечатки в ряд и пододвигает к Джиму. - Себя и спальню Ирэн Адлер думаю, узнаете. Мориарти выпускает очередное облачко дыма в сторону. Смеется легко и естественно. Моран говорил тогда, что у этой сучки везде понапиханы камеры, но консультанта это только подзуживало. - Узнаю, – не отрицает он и пожимает плечами. – Но в Британии за это больше не грозит тюремное заключение. - Само собой, – Майкрофт взмахивает рукой. - Шутер, Мортимер, некотрые другие и этот мужчина, - холеный палец указывает на последнее фото, - они все один человек - Себастиан Моран, – и Майкрофт достает из своей папки еще одно фото. Он надеется только, что ассистентка не просчиталась, выставив его не в самом выгодном свете, что собственные глаза его не обманывают, и интуиция не подводит. – Моран работает на вас. И он ваш любовник. Вам виднее, началось ли это в 2005 или позже, но услуги самого высококлассного киллера, даже русского, не стоят так дорого. Вы дарите ему дома, острова и золото, но вы еще и мстите за него. С чего бы? Адама Бэккета убили по вашему приказу, а голову, что-то мне подсказывает, вы ему отрезали своей рукой и думаю не ошибусь, если скажу что преподнесли на блюде. И за рулем автомобиля, сбившего Джеферсона, тоже сидел ваш человек. Моран для вас не просто рабочая единица, правда? Вы оберегаете того… кем дорожите. И он вас. Посмотрите, – короткий ноготь стучит по третьему фото. – С простой игрушкой себе такого не позволяют. - Вы ошибаетесь, - Майкрофт моргает. – Блюда не было. Я нес голову ублюдка в пакете для мусора. Мориарти двигает к себе самое последнее фото. Джим уже видел его в 2004 году. На нем Моран совсем молод, с армейской стрижкой, его глаза еще не смотрят так холодно и мрачно, но на загорелом лице все равно кажутся неправдоподобно светлыми, как у хаски. Только взглянув тогда на фотографию, еще не читая характеристик в профайле, Джим уже знал, что наймет этого человека. Нежная улыбка без театральной маски скользит по губам консультанта. Мориарти любовно обводит пальцами контур лица мужчины, его губ и прижимается к ним своими, оставляя кровавые отпечатки. - Баасти… - мурлычет Джим и у Холмса мурашки бегут по спине. – У него такой большой член, он бы наверное надвое меня порвал, если бы захотел. Но мой Басти всегда такой лааасковый. Холмс понимает, что его ассистентка не ошиблась, но одновременно четко осознает, что Мориарти его обошел. Он продолжает, но чувствует, как с каждым шагом камешки осыпаются в пропасть у него из-под туфель. - Давайте будем предельно откровенны, - он приближает свое лицо к собеседнику. - Как вы понимаете, «ключ», - и Майкрофт выдает снисходительно тонкую ядовитую улыбку, - меня мало интересует. Оставьте моего брата в покое. Это не просьба. Если вы этого не сделаете, мои люди схватят вашего любовника. Повесят на мясной крюк и будут в течение суток отрезать от него по кусочку. Маленькому кусочку, чтобы он не умер быстро. А кусочки я буду приносить вам. Можете потом его попробовать собрать обратно, но вряд ли получится. Язык, пальцы, глаза... А последним пришлю его член, раз уж вы им так восторгаетесь. И я надеюсь, вы мне верите. - О, конечно, верю! – Мориарти снова выпускает дым со смехом. - Вы очень убедительны. И я больше скажу, если бы я все это услышал, хотя бы неделю назад, я бы даже оставил вашего симпатягу братца в покое. Я люблю своего Басти. Холмс чувствует провал. Он поворачивает к Джиму свой планшет, на который транслируется изображение с камеры, ведущей наблюдение через панорамное окно. Моран на диване в кабинете спит на спине - одна рука лежит поперек живота, другая свесилась до пола, больше не обнимая Джима. - Мои люди у вашей двери и ждут моего приказа. Смотрите внимательно. Спать ему не больше минуты. Джим придвигается, но не чтобы разглядеть получше, а просто чтобы быть ближе. Снова проводит пальцами по двухмерному и плоскому изображению. Его улыбка спокойная, полна тихой нежности и любви и была бы абсолютно нормальной, если не знать на чьем она лице. Но хуже всего глаза. Майкрофт еще в первую встречу с консультантом обратил внимание на их необычно темный цвет, решив, что парень не брезгует кокаином и прочими подобными веществами. Но теперь же, когда их разделял фут воздуха, Холмс отмел стимуляторы как причину. Он смотрел и смотрел в бездонные дыры на лице оппонента как в переломленную двустволку и не мог понять, в чем дело. А когда понял, озноб заструился по позвоночнику – в глазах Джима Мориарти не было отражения. Свет экрана слепо бликовал на их поверхности, а прямо под этой поверхностью, не разграниченной на зрачок и радужку, копошились черные тараканы. – Нет… - Джим плавно покачал головой. – Неет, он не спит. Улыбка, извращенная безумная ласковая плыла по его губам. Джим сел на место, затянулся последний раз и неспешно впечатал окурок в нежную кожу своего запястья. В глазах, обращенных прямо на Майкрофта, хохотал дьявол. - Чем еще ты хочешь меня мотивировать? Холмс прикрыл за собой дверь и опустился на стул. Его спина оставалась прямой, а выражение лица постно-нейтральным, но по сжатым губам и пальцам, пробежавшимся по узлу галстука, Антея поняла, что босс крайне озадачен и даже расстроен. - Ты умница. - Он долго смотрел на ассистентку, а потом произнес, - Мориарти отравил Морана около одиннадцати часов назад. Девушка задумчиво постучала обратным концом ручки по столу. - Проверить? - Нет. Вести наблюдение снаружи. Майкрофт слишком долго сопровождал Джеймса Мориарти своим неусыпным оком, чтобы поверить в его, такой тихий перфоманс – отравление. Яд - оружие женщин, а не алчных демонов, склонных к нарциссизму и театральным эффектам. Только отличие было в том, что криминальный консультант никогда не использовал картонные декорации. Настоящее черное беззвездное небо, настоящие виселицы и гильотины, никакого вишневого сока вместо крови. И напряженно всматриваясь в мигающее изображение двух камер, Холмс старший ждал второго акта. Двадцать минут, сорок, час, полтора.… И дождался. Видимо, на несколько секунд он все-таки отвел взгляд, потому что картинка с кабинетом Мориарти и неподвижным телом вдруг пропала. Сигнал не потерялся, камеру просто отключили или уничтожили и Майкрофт за мгновение успел испытать цепочку эмоций – удовлетворение относительно предсказуемости Джеймса в своей лжи, досады за то, что, как то уж слишком предсказуем, тревожных сомнений от того, что предсказуемость Мориарти крайне не свойственна. А потом вторую, наружную камеру через улицу заволокло дымом цементной взвесью и изображение также погасло... Здание, в котором располагался пентхаус Джима и Себастиана, содрогнулось от оглушительного взрыва. Стены соседних строений промялись, словно бумажные, вылетели стекла. Стремительно расширяющийся кипящий воздух разорвал армирующие стальные балки и бетонные перекрытия. Нижние этажи высотки просели под давлением верхних, похоронив под собой спящих обитателей, превращая их в последнюю дань. Многотонные плиты хрупко схлопнулись и обрушились в клубах раскаленной пыли, сметающей все на своем пути как цунами. Огромное здание за секунду превратилось в погребальный курган для одного единственного человека, и Мориарти в камере улыбнулся. Он обладал хорошим чувством времени и вел обратный отсчет, но даже если бы его внутренние часы сбились от бесконечных ударов по голове, он почувствовал бы взрыв всем своим существом на интервале Q R. Гул эхом отразился от толстых стен, отдаваясь в костях, завибрировал в крови мощным живым разрядом, заглушившим музыку. Последний подарок Себастиану, который только Джеймс мог ему подарить. О, если бы снайпер знал, что жил в заминированном доме, то наверно не иллюзорно надрал Джимми задницу. Но он не знал, а теперь уже неважно. Как-то Джим, разомлевший и сыто потягивающийся, пересилил себя и спросил Морана. - Как ты видишь свою смерть? Любовь и спирт, плещущиеся в венах, позволили Мориарти произнести Имя, но оно все равно обожгло дыхательные пути на мягком выдохе. Снайпер думал долго - Джим не сказал «гибель», он сказал «смерть». - Я… - он успел перебрать пальцы Мориарти, потереться об него бедром и пригладить складки постельного белья. – Я не хочу, чтобы у меня была могила... хочу пропасть… сгореть.… Взорваться! – Нашелся Себастиан. – Да, взорваться будет самое то – никаких следов. - Но почему? – Джим прилег на локоть, покачиваясь пьяно. – Ведь на могилу могут приходить люди, которые любят тебя, которые будут плакать по тебе, твои дети… – озвучил он прописные истины, насмехаясь лишь немного. Моран фыркнул. - Брось, у меня нет детей, ты прекрасно знаешь.… По мне никто не будет плакать. - Я буду плакать. Тогда Себастиан обнял Джима, прижав его голову к своему плечу. Мориарти хорошо запомнил это объятие. В нем не было ничего сексуального, отчасти потому, что все сексуальное они уже выжали друг из друга в ту ночь. Он оказался в тисках сильных ласковых рук, обещающих покой и защиту, рук старшего брата, заслоняющих маленького мальчика, испугавшегося грозы. - Я не хочу, чтобы ты плакал. Никогда. Себастиан. Умный молчаливый Себастиан. Он всегда знал, как лучше. Он так хотел защитить Джимми. Теперь он стал теплым ветром и серым пеплом, разлетевшимся по всему Лондону. Навсегда стал для Джеймса самим городом, самым любимым городом, его дождем, небом, асфальтом, рекой. Его сущностью. Теперь Джим будет дышать только им, пить его, в отражении каждого полированного стекла видеть его. Ни одна слеза больше не впитается в подушку – лежа в одиночестве в постели, Джим будет улыбаться, в неумолкающем и вечно живущем пульсе Лондона слыша его. 0. Шерлок схватил противника за отвороты пальто и в коротком приступе ярости встряхнул над краем крыши, над пустым тротуаром далеко внизу. Мориарти покорно обвис в его руках, глядя в лицо без вызова и без страха, только с любопытством. И детектив, в который раз удивился, как ловко преступник обвел всех вокруг пальца. Как мастерски создал ауру неуязвимости из недомолвок и мистификаций. И ведь Шерлок почти поверил, под давлением брата и Джона. В какой-то момент ему и правда показалось, что над консультантом переливается темная тень, он почти испугался, помешивая чай с молоком. Холмс злился, что позволил себе поддаться глупым надуманным опасениям своего друга. Но сейчас, он видел, что в Джеймсе нет и, конечно же, быть не может ничего потустороннего. Глаза Мориарти – красивые, оттенка прозрачного янтаря или виски - были глазами обычного сумасшедшего. Гениального, последовательного душевнобольного. Джим заверещал и выставил вперед ладони. - Только что догадался? – Он растянул улыбку Джокера. Он веселился. Он почти не следил за тем, что говорит, он смотрел на пепельные облака, на светлое небо, на блестящие кудри Шерлока и переплетения шерстяных нитей в его шарфе. Дышать было легко. Может быть, сегодня пойдет снег. Вряд ли, конечно, но это было бы хорошо. Шерлок хмурился, щурился, выискивал подвох, просчитывал вариации событий. - Три пули. Три снайпера. Три жертвы. Джиму только было жаль, что Уотсону, о котором так хорошо отзывался Себастиан, доброму человеку со щедрым любящим сердцем придется смотреть на короткий полет детектива. А этот высокий, надменный, полный спелой молодости и здорового азарта мужчина, даже не оценит. Люди всегда расточают щедрые дары попусту. Мориарти улыбался своему наивному пассажу об ангелах и демонах, а красивый, глупый и честолюбивый Шерлок купился моментально. - Если ты решишь пожать мне руку в аду, я тебя не разочарую. Знал бы ты, что такое настоящий ад. Ведь он был прямо здесь, расползался чернильной тенью у меня под ногами. А ангел пил виски, пах оружейной смазкой и выбивал десять из десяти. Джим вдруг подумал, что он, оказывается, успел привыкнуть к Шерлоку, ведь тот был отличной мишенью. Такой резвой. Он решил напоследок потешить самолюбие детектива. - Точно, ты - второй я, – Мориарти показывает острые влажные зубы и медленно сжимает холодные пальцы Холмса в последнем рукопожатии. Резной кристаллик льда опускается на их сцепленные руки и Джим готов расплакаться, если бы не данное обещание. Снег. Чудесный первый снег в этот день. Шерлок смотрит на человека перед собой, нервного, измученного, бледного, не спавшего много дней, абсолютно свихнувшегося. Джим улыбается, как мертвец и вцепляется в его ладонь, будто в единственную опору. От него исходит тотальная перегрузка – Шерлок почти видит мигающий красным индикатор заряда. «Что свело тебя с ума?», думает детектив, но улыбка Мориарти продолжает гротескно расползаться по лицу, и щелчок затвора отсекает всякую надежду на ответ.