На почве секса

В баре было душно и тесно; воздух с улицы, влажный и нагретый, не приносил прохлады, и Рон то и дело утирал пот со лба тыльной стороной ладони. Гермиона против воли наблюдала за этим жестом и каждый раз думала, от чего эти большие, теплые руки не вызывали у неё нежных чувств. - Гарри говорит, ты немного подавлена в последнее время. Голос Рона звучал как-то смущено, осторожно, без прежней беспричинной веселости, которая так нравилась и так раздражала Гермиону временами. Очевидно, неловкость не могла исчезнуть сама собой после их невнятного расставания, а разлука очертила всё это ореолом недосказанности. Было даже смешно, как Гермиона наивно полагала, что сможет поделиться своими переживаниями с Роном, который не мог быть просто другом, учитывая его последнее сообщение патронусом. Она, верно, и говорить ему ничего не собиралась, просто малодушно надеялась на его безусловное участие и поддержку. Она все еще помнила, как рыдала в его объятиях после встречи с Стилльдербоу, как смогла увильнуть от объяснений. Теперь было ясно, что осторожные слова Рона напрямую относятся к тем слезам, а ничего незначащему обмену любезностями подошел конец. Рон хотел знать, и Гермиона хотела бы дать ему то, о чём он просил, всем сердцем хотела, но не могла. Грудь будто бы сжало, слова, скрученные болезненным узлом, уперлись в ребра и застыли. Рон смотрел на неё как-то вымученно, не тая нежности, поволокой смягчающей синеву глаз. Было жарко, но кожа покрылась мурашками, вдоль позвоночника холодком пробежала дрожь. Какая же она лгунья! - Да, - опуская глаза, тихо сказала Гермиона. – Все слегка запуталось в последнее время. Рон ободряюще улыбнулся и положил руку на середину стола, ладонью вверх, приглашая. Ей хотелось вложить свою руку, хотелось почувствовать… Что-то. Но она знала, сейчас очень хорошо понимала, что этот жест будет для Рона сродни надежде. Она еле заметно качнула головой и быстро пробормотала: - Пришлось уволить помощника, и работы прибавилось… Я обязательно войду в ритм, но, наверное, не сейчас. Кажется, Рон прекрасно понял, что значат её последние слова. Его лицо разом помрачнело, и он снова утер испарину рукой. - Понимаю, - тускло сказал он. – Но ты точно в порядке? Гермиона тихо всхлипнула, чувствуя смесь вины и благодарности, и лучезарно улыбнулась. - Да, да, Рон. Я так рада, что ты вернулся. Веснушки на его лице заплясали солнечными бликами, когда он улыбнулся. Что бы она делала без своих друзей? - Тогда всё будет хорошо, - сказал Рон. Его голос прозвучал совсем тихо под раскатом грома. Они одновременно усмехнулись и поднялись. Её перерыв подходил к концу, а они обещали Гарри зайти к нему хотя бы на пять минут. Бар находился в нескольких кварталах от телефонной будки, через которую они собирались вернуться в Министерство, потому решили, что смогут быстрым шагом добраться до места, не попав под дождь. План оказался хорош только в теории, и уже через пару минут небо разразилось теплым, как молоко, ливнем, под которым они тут же вымокли насквозь. Рон отплевывался, пытаясь утереть лицо, его длинные ресницы склеились, а глаза сверкали тем самым беззаботным весельем. Гермиона сама не поняла, как узел, застывший в груди, слегка расправился, и дышать стало легче. - Давай забирайся, мокрица, - смеясь и толкаясь, Рон втянул их в узкое пространство будки, и они быстро помчались вниз, под землю. Атриум, шумный и суетливый, встретил их мраморной прохладой, от которой они тут же задрожали. Гермиона взглянула на Рона, тот в свою очередь внимательно изучал её, они широко ухмыльнулись друг другу и рассмеялись. Видок у них был что надо. Оба вымокшие до нитки, как облезлые коты, посиневшие губы дрожат, а мантии свисают тяжелым мешком. - М-да, срочно нужно высушиться, - уже доставая палочку, пробормотала Гермиона. Они оба замерли в холле, но мимо проходящим волшебникам не было никакого дела до двух промокших, ухмыляющихся бездельников. - А мне кажется, и так хорошо. Ты похожа на только что искупавшегося Живоглота. Гермиона хохотнула и пихнула Рона локтем в мнимом раздражении. Рон лишь расхохотался, громко и заразительно, и потянулся к Гермионе, чтобы легко, в шутку растормошить мокрые волосы на голове. Гермиона тут же отпихнула руку в сторону, притворно строго сверкнула глазами в сторону друга и наконец-то наложила на себя высушивающие чары. В следующее мгновение она периферийным зрением выхватила из толпы белесый свет малфоевских волос, совсем невольно, но заметила. Повернула голову, быстро, воровато, и встретилась глазами с штормовым безумием его глаз, которое тут же прошибло насквозь. Она чувствовала свободу? О, Мерлин, нет! Она чувствовала лишь жар, расползающийся внутри, огонь, пожирающий кости. Он смотрел так открыто, совершенно не скрываясь. Был в этом какой-то вызов, а еще была злость. Он будто бы пытался выжечь свою ненависть на её коже, но задевал нутро. Гермионе казалось, что все могут видеть эту нить напряжения и тайны, натянутую между ними, и жар смущения в довесок к тому, что уже пылало, поглотил её. От чего ты так смотришь на меня? Миг, и он с злой усмешкой развернулся и покинул Атриум. Гермиона упавшим голосом предложила Рону поторопиться, надеясь, что тот был занят своим внешним видом и не заметил её напряжения. Она попыталась абстрагироваться, уцепиться за уходящее чувство легкости, но всё как будто заслонил туман смятения. Её перерыв подошел к концу, и, когда они, наконец, добрались до нужного кабинета, быстро чмокнула Гарри в щеку и оставила двух друзей наедине, а сама поспешила скрыться в тишине кабинета. Он так смотрел на неё. Злился. За то, что отказалась стирать воспоминания? Быть может. Ей казалось, он предпочтёт её игнорировать, но Малфой и не попытался скрыть эмоций, бушевавших в нём, и уж точно они напрямую касались её. Он смотрел на неё и будто бы говорил: я знаю, у меня тоже самое, и я ненавижу это. Что-то было, и это что-то невозможно было игнорировать даже Малфою, и он позволил ей увидеть, а еще она поняла, что, возможно, чувствует нечто настолько сильное и всепоглощающее впервые за очень долго время. Будь она не Гермионой Грейнджер, а он не Драко Малфоем, как бы проще была их жизнь. Двое людей, не связанные таким прошлым, которое связывало их, уж точно давно бы признали свое влечение и, быть может, много после, посмеялись бы над зельем, ставшим причиной их страсти. Но они были чертовыми врагами, как бы глупо это не звучало. Ярлыки, въевшиеся в кожу, засевшие в сознании окружающих и их самих. Разве могли они отказаться от этого? *** Он был в бешенстве. О, он ревновал, да так сильно, что красная пелена ярости заслонила попытки разума найти этой злости логичное, правильное объяснение. Он видел, как они стояли, близко, интимно близко, как два бывших любовника, помнящих о том, каково это – касаться голой кожи друг друга. Они смеялись, огромные лапы рыжего Уизли постоянно оказывались в непозволительной близости от её тела, её кожи, и она сияла, как начищенный галлеон. Мог он пройти мимо? Ноги, задеревенелые, тяжелые, удерживали его на месте, у стола регистрации, и он смотрел, так бездумно откровенно, и его взгляд прорубил себе путь прямо до её щеки. Она чуть повернула голову, опуская палочку, и он вложил в свой взгляд всю ту гамму чувств, что она, виновная по всем статьям, заставила его испытывать. Она смотрела в ответ, не мигая, и он видел там тоже что-то горячее, мечущиеся, и на мгновение от этого стало легче. Но рядом по-прежнему был Уизли, и он смотрел на Грейнджер тем взглядом, что, он был уверен, был у него самого. Голод, желание. Он развернулся, ушел, стремительным шагом направляясь в спасительную тишину рабочего кабинета. Как же быстро она смогла вывести его из равновесия! Он помнил всё, и это его мучило. Он не мог заставить себя не чувствовать, когда чувства бушевали. Он был лишь слабым человеком. Вернее, он был Малфоем, которые славились некоторой трусостью и слабохарактерностью через одно калено. А еще они славились нетерпимостью к грязнокровкам и чрезмерному выражению чувств. Драко давно стало ясно, что некоторые традиционные ценности его семьи подлежат тщательному пересмотру. Но они были частью его самого, и разве он мог отказаться от этого? *** Было совсем неудивительно встретить Малфоя тремя часами позже, у лифта, когда рабочий день подошел к концу. На его лице запечатлелась та же обреченность, которая, наверное, легко читалась на её, и потому они молча встали у дверей, даже не попытавшись избежать вынужденной близости. Она могла себе признать, тихо, но честно, что хотела этой встречи, хотела увидеть то же неравнодушие, подсмотренное раннее. Сейчас они были одни, коридоры опустели, сокращенный день пролетел быстро и как-то бесцельно, но она чувствовала какую-то мутную усталость. Малфой стоял хмурый; его мантия стелилась плащом позади, пока он сунул руки в карманы черных брюк. Гермиона смотрела прямо, почти не дыша, а потом решила посмотреть на него, учуяв момент. Это была их общая уязвимость. Такой момент, когда чувствуешь, что вы находитесь на одном плоту, и никто не осудит, что стучат зубы от страха в минуты сильной качки. Так вот, она смотрела на него, изучающе, спокойно, как, наверное, не делала никогда, а он, точно заметивший её взгляд, стоял так же ровно и безропотно. А когда распахнулись двери лифта, он резко тряхнул головой, развернулся к ней всем телом и пророкотал: - Мне плевать. И затем они утонули.