Чужая война

Мотор молчал. Лис понял это не сразу, почему-то некоторое время ему казалась совершенно правильной и уместной эта звенящая тишина. Крылья вздрагивали, скользя по воздушным потокам, солнце касалось его виска мягким теплом, и тишина, тишина была такой абсолютной, что Отто старался не дышать, чтоб не нарушить ее. Потом он некстати вспомнил про молчащий мотор, и «Лютц» тут же, словно опомнившись вместе с ним, начал падать, закручиваясь в штопор. Отто откинулся в кресле, вцепился пальцами в борта и закрыл глаза. Потом открыл, так и не дождавшись удара. Было темно, где-то еле слышно тикали часы. Собственное тело казалось тяжелым и неповоротливым после того, как он только что легко парил в небе на раскинутых крыльях. Лис с трудом разлепил губы, облизнул их – шершавые, сухие, словно покрытые коркой. Он все прекрасно помнил, весь вчерашний день, только не знал, где находится. Последний час или минуты поездки превратились для него в болезненный, мутный, тяжелый полусон полубред. Кажется, они приехали в какой-то дом… имение или загородную усадьбу. Зачем новой власти загородные усадьбы? Или это личная собственность комиссара? Хотя… теперь слова «личная собственность» не значат ничего. Он вспомнил, как темные, загорелые пальцы рванули с его куртки серебряный значок. Все принадлежит народу. Постель, на которой он лежал, была чистой и жесткой от крахмала. Он чувствовал особый, правильный запах чистого белья, который успел позабыть за последние месяцы – их полк перебрасывали с места на место, жить приходилось все чаще в палатках, там не до выглаженных простыней. Отто поднял руку, посмотрел на запястье. Браслета не было, но на его месте багровым, опухшим кольцом темнел кровоподтек. Как сняли наручники, как его уложили в постель, Лис тоже не мог вспомнить. Возможно, он просто потерял сознание, потому и не помнит. Он огляделся. Сквозь темноту проступали неясные очертания мебели в белых чехлах, гардины подвязаны наверх, открывая белесо светящиеся окна. Запаха пыли он не чувствовал, значит все это сделано совсем недавно. Кто-то убрал все, закрыл мебель и оставил этот дом. Правильно сделал, самое время. Саднило лоб и щеку – Отто начал чувствовать это только сейчас, как будто тело и боль в нем просыпались не сразу. Он пальцами прикоснулся к виску, провел ниже, ощупывая спекшуюся коркой кровь и припухшую, воспаленную кожу. Умывать его никто не стал, значит. Равно как и переодевать – он был просто раздет до белья и уложен в постель. Отто поискал глазами свою одежду, и нашел ее: небрежно брошенная на зачехленное кресло куртка, штаны – одна штанина свешивается на пол, под креслом ботинки. Комиссар Народной армии раздел его и уложил в постель? Это никак не вязалось у Лиса в голове с его представлениями о Народной армии вообще и ее офицерах в частности. Очень хотелось пить, но звать кого-либо Отто не решился. Еще неизвестно, кто может прийти. Он сел, кусая губы и морщась от боли в разбитом теле. Помедлил немного, пытаясь понять, сможет ли встать, а потом спустил ноги на пол, выпутав их из-под одеяла. По полу тянуло холодом, в комнате вообще оказалось холодно – наверное, топить здесь перестали тогда же, когда его оставили хозяева. Неслышно ступая босыми ногами по ледяному, скользкому от мастики паркету, Лис обошел комнату. Он надеялся, что где-то здесь может быть оставлен графин с водой. Графина не было, зато он нашел дверь – двойная, с глухими филенками, она вела в соседнюю комнату или в коридор. В детстве он иногда предпринимал такие вот экспедиции по ночному дому. Они тогда жили в Ларстаде, в большом старом двухэтажном особняке с фахверковыми стенами и черепичной крышей. Под крышей и в мансарде лепили свои гнезда ласточки, в щелях рассохшихся оконных рам прятались мелкие букашки, а ступеньки, ведущие наверх, скрипели каждая на свой лад. Отто научился ходить по ним так, чтобы не просыпалась мать. Он, в длинной ночной рубахе, пробирался из комнаты в комнату, иногда вздрагивая при виде темнеющего впереди шкафа с кем-то отворенной дверцей или воя ветра в трубе. Сейчас у него не осталось ни тех шкафов, ни скрипучих ступенек, ни ласточкиных гнезд в мансарде. Вдова полковника Айсторна продала старый дом еще до того, как началась война с Ривией, и ее сын отправился на фронт. Отто понятия не имел, цел ли особняк сейчас, и даже не знал, взяла ли Народная армия Ларстад. Точнее, теперь нужно говорить «освободила» Ларстад. Он поморщился, как от зубной боли. Потом решительно взялся за медную ручку двери и потянул ее на себя, готовый услышать окрик часового или получить удар в лицо. Дверь мягко, без скрипа, поддалась, провернулась на заботливо смазанных петлях. Отто, щурясь от света керосиновой лампы, шагнул в проем. Эта комната казалась более обжитой – хотя часть мебели так же была завешена, спрятана от пыли под белыми складчатыми чехлами, но она была сдвинута в сторону, к дальней стене. Как будто молчаливая группа призраков в пыльных саванах стояла в полумраке, не в силах показаться в кругу света, но и не желая покидать дом. На столе горела керосинка – фитиль был сильно выкручен, высокое пламя дрожало в стеклянной колбе. Сам стол, массивный, на резных дубовых ножках, стоял посередине этого бывшего кабинета. Бронзовый письменный прибор, начищенный до блеска, электрическая лампа с зеленым абажуром, бумаги, бумаги, и… жестяная армейская кружка на обитой сукном столешнице. Это выглядело странным, и Отто непременно задумался бы о том, как ни к месту она здесь… как и вся эта «новая власть» - такая же неуместная, дикая, неправильная... Забыв о том, что хотел сперва найти хозяина дома – точнее, не хотел с ним встречаться, Отто подошел к столу. Кружка была пустой, от ее когда-то мокрого донышка на сукне остались темные пятна. Он обернулся, пытаясь отыскать графин, но вместо этого увидел народного комиссара Дитта… Тот спал на жестком, обитом кожей диване с высокой резной спинкой, накрывшись своей курткой. Диван был короток, так что комиссару пришлось поджать ноги. Ни пледа, ни подушки тоже не было – тот как будто просто прилег на минуту и заснул. Отто отстраненно, как-то мельком, подумал, а не он ли занял комиссарскую постель. В другое время это бы его позабавило, но не сейчас. Он вообще двигался и думал, как во сне. Он посмотрел на бумаги, лежащие на столе. Длинные списки, фамилии, выведенные четким, летящим почерком. Вместо имени – первая буква и точка. Иногда две точки – если имя двойное. Это педантично выписанные точки его заворожили. Он взял в руку верхний лист и, развернув его к свету, внимательно вгляделся в список, пытаясь отыскать знакомые имена. Но буквы расплывались перед глазами. Зато он ясно видел жирные подчерки некоторых фамилий. Внизу страницы стояла размашистая резолюция: «Ликвидировать». Он отложил лист, не слишком беспокоясь, что бы тот лег как раньше. Взгляд упал на тяжелое пресс-папье из белого мрамора. Сверху оно блестело начищенной медью, вместо ручки – фигурка обезьянки в жилетке и цилиндре. Отто, как во сне, коснулся обезьянки, сжал в руке. Края цилиндра врезались в ладонь. «Какая дурацкая, неудобная ручка»… Пресс-папье оказалось тяжелее, чем казалось, и приятно оттягивало руку. Отто, тихо стараясь ступать босыми ногами на те половицы, что не скрипят, подошел к дивану и посмотрел на спящего комиссара. Тот лежал, отвернувшись лицом к спинке дивана. Наверное, ему слишком яркой казалась лампа, а прикрутить фитиль он почему-то не захотел. Отто, держа пресс-папье в руке, смотрел на стриженные по-военному волосы, на загорелое ухо, на казавшийся неуместно белоснежным воротничок гимнастерки. На виске была царапина – возможно, от бритвы. И Лис так ясно представил на нем вмятую, багровую рану, что на секунду подумал, что уже успел ударить. Он стоял так, над спящим, бесконечно долго. Мыслей не было. Только какие-то мутные, рваные образы, где сменяли друг друга лица, голоса, звуки. Грохотал мотор «Лютца», ветер от винта бил в лицо. Девушка отчаянно подтягивала сползающий чулок. Дырка от пули на высоком белом лбу. Серебряный значок, исчезающий в чужой руке. А потом глухой, как со старой пластинки голос: «Я его забираю!». И руки, которые держали его над бортом машины. Часы отщелкнули минуту, и этот щелчок вернул его к реальности. И из этой реальности смотрели пустые глазницы смерти над провалившимся, улыбающимся ртом, полным талой воды. Тогда Отто нагнулся и с глухим стуком опустил пресс-папье на пол. Закончена для него война. И в следующую секунду рядом упала отброшенная куртка, и сильный удар ногой в грудь выбил воздух, швырнул его к стене раньше, чем Отто успел понять, что происходит. Комиссар проснулся так быстро, словно и не спал вовсе. Рывком сел на диване, глаза были ясные. Опасность для него была почти осязаемой, он чувствовал ее, разлитую в воздухе. Опасность была смертельной и пахла, как всегда, камфорным спиртом и горьким миндалем. Это ощущение прилипло к нему еще шесть лет назад, в тридцать шестом, когда он лежал в полевом госпитале в Варне. Госпиталь занимал уцелевшее крыло чьей-то загородной резиденции. Каждый день рядом кто-то умирал, каждый день приносили все новых и новых раненых – совсем рядом, на передовой, шло наступление. Кровавые бинты, крики, стоны, и смерть, осязаемая, разлитая в воздухе. А за окном шумело море и цвел миндаль, и розовые лепестки облетали на огороженную мраморной балюстрадой террасу. Капитан имперских вооруженных сил, которого он за каким-то чертом вчера притащил в дом, валялся на полу у ближайшей стены и медленно, неуклюже поднимался, как будто не был до конца уверен, слушается ли его собственное тело. Ясь видел и пресс-папье, и бумаги, оставленные на столе, и приоткрытую дверь в комнату. Единственное, что ему казалось странным, как будто он находится не в реальности, а во сне – это то, что пресс-папье, выбитое из рук Отто, упало так беззвучно, и даже обезьянка не откололась от мраморного основания. Он ожидал, что рыжий сейчас снова бросится, или хотя бы начнет защищаться, но тот сел, подтянул колени к груди и откинул голову назад, так что на горле под белой кожей проступил острый кадык. Ясь смотрел на него, а тот глядел куда-то в сторону, туда, где об стекло керосинки бились, пытаясь атаковать его слета, ночные мотыльки. Несколько обугленных трупиков тех, кому удалось пробиться, валялись на столе, среди бумаг. - В том, что мы делаем – смысла не больше, - вдруг хрипло сказал рыжий. – Но мы все равно летим и бьемся, прекрасно зная, в отличие от бабочек, что за стеклом – никакого счастья и великого будущего нет. Ясь молча поднял пресс-папье, и с тяжелым стуком поставил его на стол. От резкого пробуждения кружилась голова, яркий свет резал глаза, и он прикрутил фитиль. Айсторн перевел взгляд на него, потом на пресс-папье. - Это все полумеры, - сказал он тихо, словно сам себе, а потом спросил: – Здесь есть вода? Очень хочется пить. - Ты хотел меня убить, - зачем-то сказал Ясь, глядя на него. - А что, не за что? - Ну так надо было и тебя, суку офицерскую, не забирать с собой, а там повесить, - зло бросил Ясь. – Тоже есть – за что. - Там было негде меня вешать, - сказал Отто. – Чистое поле, ни деревца. Бывший аэродром, там почтовики стояли. Он медленно, трудно дышал и переглатывал, но слова старался выговаривать четко. Ясь смотрел на него пару секунд, а потом передумал его бить. Вот еще – марать руки. Он Народный комиссар, а не офицерик какой-нибудь, которому в удовольствие лишний раз по зубам врезать, раз ему такое право дано. Он развернулся и вышел, рассудив, что после такого удара в грудину рыжий быстро не поднимется. А он ведь еще накануне под раздачу попал. Ясь снова вспомнил распластанное на земле тело, задранную куртку, из под которой белела полоска незагорелой, нежной кожи – как у девки, дрыгающиеся ноги в гетрах и рыжих ботинках. Жухлую траву, набившуюся в пыльные волосы. И то, что он видел мельком, но запомнил яснее некуда – темный, покрытый влажным член, который въезжает между белых растянутых ягодиц. И тут же на коже – пятна от грязных пальцев, словно на дорогом фарфоре. Ясь постоял, прокручивая в памяти ту картинку, ему было очень противно и одновременно сладко об этом думать. Потом он вспомнил, за чем вышел, и набрал кружку воды из стоявшего в коридоре жестяного ведра. Можно было выгнать господина капитана на двор, к колодцу, но тот разутый и раздетый, простынет еще. Дверь на улицу скрипнула, открываясь, и в щель просунулась голова рядового, Ясь не помнил его фамилию, а спрашивать еще раз было не с руки. - А, это вы товарищ комиссар. А я думаю, кто там шастает, половицы скрипят. Может этот, пленный вылез. - Это я шастаю, - сказал Ясь. – А ты на посту стоишь, забыл, что часовым разговаривать запрещено? Он чуть отпил из кружки. Вода была холодная и с привкусом железа, то ли от ведра набрала, то ли колодец такой. А может и вся земля вокруг – уж железом ее нашпиговали за последние десять лет достаточно. - Так я же с вами разговариваю, товарищ Дитта, – удивился солдат. – Вы же свой. И правила теперь новые. Он был младше Яся, но не настолько, чтобы не успеть послужить при «старых правилах». Наверняка призван был год или два тому назад, когда империя бросала на затянувшуюся войну последние ресурсы. Новобранцы, плохо обученные, плохо вооруженные и плохо одетые, отправлялись на фронт эшелонами. Треть из них почти сразу возвращалась – без рук или ног. - Часовой на посту не должен задом торчать на двор ни при старых порядках, ни при новых, - терпеливо разъяснил ему Ясь и потом рявкнул. – Встать ровно! Солдат обиженно посмотрел на него, что-то пробормотал себе под нос и вернулся на свое место. - Я ж только узнать хотел, будете вы заложника там… стрелять или вешать, или не будете, - сказал он из-за двери. - Посмотрим, - ответил Ясь. – Разберемся революционным судом. Он, хромая сильнее обычного, вернулся в бывший кабинет. После стылого коридора, протопленная комната показалась жаркой и даже душной. Ясь долго привыкал к тому, что где-то может быть постоянно тепло. Что можно все время топить печь – дровами ли, мебелью ли, и не крутиться, как у окопных костров и печурок – один бок жжет, второй мерзнет. Отто сидел теперь на диване – откинувшись на высокую жесткую спинку, и на фоне потертой черной кожи казался бледным до синевы. Глаза у него были открыты и он напряженно смотрел на кружку в руках у Яся. Но ничего не говорил и руку не протягивал. Ясь обозлился. Он ему еще и подавать должен? Был бы он жестче сам по себе, вылил бы эту воду на пол, чтобы посмотреть, как у господина офицера изменится лицо. А может он даже пополз бы собирать мутные струи по пыльному паркету. - Вот вода, - жестко сказал он и поставил кружку на стол. – Пей и проваливай, мне нужно работать, и некогда сейчас тобой заниматься. Отто смотрел на него. Черная ссадина на щеке была обметана красным и припухла, так что один глаз у него казался меньше другого. Потом он встал, подошел ближе и, медленно, словно не верил до последнего, что там именно вода, взял кружку. А потом начал пить большими, жадными глотками. Ясь смотрел, как тот глотает, как дергается адамово яблоко под бледной кожей, и бездумно крутил в пальцах ручку. - Спасибо, – наконец, выдохнул Айсторн. – Может, еще и покурить найдется? Ясь хмыкнул. - Сильно. Ничего, что я взбесившееся мужичье, трус и дезертир, классовый враг одном словом? Курево у меня просить фуражка не падает? - Нет, не падает, - сказал Отто. – Значит, нет сигарет? - Есть, - Дитта бросил на стол перед ним пачку «Роз Мари» и спички. Айсторн кивнул, вынул одну и, сунув ее в зубы, начал чиркать спичкой. Руки у него дрожали, а пальцы, похоже, не слишком хорошо слушались. - Благодарю, - невнятно произнес он. - Ты бы меня лучше благодарил, что я с инспекцией приехал на поле, - сказал Ясь, глядя, как тот медленно втягивает в себя дым. Отто молчал, потом нехотя, медленно сказал: - Да, наверное. Правда, я пока не знаю, что меня ждет, возможно, все стало только хуже. Но если это для тебя так важно – моя благодарность, то спасибо. Он навал Яся на «ты» - для офицера по отношению к бывшему рядовому неудивительно, но того покоробило. Сам-то он имел право звать рыжего как угодно, пусть скажет спасибо, что жив до сих пор. Отто сбил пепел в пепельницу, снова торопливо затянулся, словно боялся, что не успеет докурить. Не сочеталось его показное спокойствие с тем, как он это делал. - Не страшно? – спросил Ясь. – Я же тебя могу стрельнуть прям сейчас. Повод всегда найдется. - Умирать не страшно, - сказал Отто, затягиваясь. Губы у него тоже были разбиты, но кровь в трещинах уже спеклась коркой. – Вот жить иногда куда страшнее. Он так и стоял возле стола, не садился, только смотрел не на Яся, а на пламя керосиновой лампы, словно там происходило что-то куда более важное. - Скоро здесь будет очень страшно жить, – сказал он. – Куда там войне, на войне всегда знаешь, кто свой, кто чужой и что нужно делать. - Вы свое отжили, - хмыкнул Ясь. – Хватит уже на чужой беде жировать. Отто удивленно посмотрел на него, выдохнул дым. - Вам будет жить страшно, - сказал он и с нажимом затушил окурок.