maybe you're my snowflake

19 декабря 2013 04:08 «Я снова не сплю. В голову лезут только мысли о собственной ничтожности. Я ничтожен, правда. Я ничего не могу в этом мире. Сегодня мать снова била меня. Она всегда бьёт по незажившим местам, будто чувствует, знает, где ударить побольнее, добавив к этому оскорбление в роде: «Ты урод, зачем я только тебя родила», а я… хм, такой слабый. Я ничего не мог сделать, чтобы она это прекратила. Я просто лежал на холодном полу в кухне и старался не плакать как девчонка… Я ничтожен. Мои кости болят, и я пытаюсь заснуть на жёсткой кровати, потому что… от меня ничего не осталось. Мне иногда кажется, что даже моя чёртова постель против меня. Будто подкладывает мне доску пожёстче под рёбра, насмехается. Моя болезнь тихо хвалит своим змеиным языком, щекоча мой разум, потому что за сегодня я ничего не съел и сбросил целый фунт*. Он шепчет мне, что скоро я стану таким прекрасным, но в зеркале я вижу только уродливого парня, да и парнем-то назвать сложно. Меня так раздражает всё в моём теле: смуглая кожа, мои чёртовы девчачьи ресницы, мой цвет глаз, потому что голубые красивее, и можно продолжать ещё долго, но я не хочу. Ах, да. Забыл совсем. Сегодня невероятно красивая ночь, почему я и не спал. За окном с двенадцати, кажется… ночи был снег. Снежинки такие невероятно крупные, рассыпчатые, кто-нибудь видел? Кто из Бельведера — отпишитесь, понравился ли вам. Я бы любил зиму сильнее, если честно, но я физически не могу выйти на улицу, если не укутаюсь в три пары штанов, потому что мне кажется, что мои ноги рассыпятся и превратятся в раздробленный лёд, как только я ступлю за порог дома. Мне так холодно, но это неважно, если честно. Главное, чтобы у вас, дорогие читатели, всё было хорошо. Выходите почаще на улицу, ведь зима так прекрасна. Играйте в снежки, лепите бабу и одевайтесь потеплее, потому что зима есть зима, так ещё обещают похолодание. И как там у вас дела, расскажите :) Будьте счастливы, ваш М.» Зейн дописал это, перечитывая всё, что написал, и думая в который раз о том, зачем он это делает, а потом побыстрее нажал на кнопку «опубликовать», чтобы потом не подвергаться мыслям о том, что это никому не нужно. Может быть и так. Но это нужно ему, чтобы не сойти с ума от одиночества. Все его «друзья» бросили его, как только поняли, что с ним не стоит иметь дела. «Он сумасшедший». «Какой жалкий, ха-ха, посмотри на него». Такие слова он слышал постоянно, когда ещё был в школе. Там его часто били за то, что он не вписывался ни в одну компанию, потому что любил книжки, а не общение, а ещё потому, что мать его била. Нет, он общался с парочкой ребят, но они были с ним… Зейн даже сам не знает, почему. Он перестал с ними общаться потому что: «Зейн, прости, я сегодня не смогу съездить с тобой в центр, потому что…», а потом придумывается любая отговорка, лишь бы только не встречаться с ним. Так что он просто перестал звонить. После окончания школы Зейн никуда не поступил. И здесь он тоже не знает, почему. Скорее всего из-за того, что там будет всё так же, как и в школе, а может, даже хуже. На нервной почве после всех издевательств матери и подростков парень перестал есть. Он ел совсем немного, так что и так худое тело было ещё более худым и теперь казалось более истощённым, потому что в первый месяц он сбросил 18 фунтов. Его руки были такими… Каждая кость была видна на его руках, а пальцы были слишком длинными, и казалось, что такие тонкие пальцы могут быть только нарисованы кистью нездорового художника, но Зейн был сам себе художником. Он лепил себя сам, день за днём наблюдая, как и без того острые скулы затачиваются всё больше, напоминая лезвие бритвы. Его ключицы торчали так сильно, что было безумно страшно. Казалось, что и они ненастоящие. Но ему иногда даже нравилось смотреть на то, что он с собой сделал, так он мог закричать: «Посмотрите! Посмотрите, что все вы со мной сделали! Вам нравится?». И в ответ тишина. Когда он выходил на улицу, идя на работу, то все прохожие смотрели на болезненно худые ноги с таким отвращением, будто он урод. Но они не знали, что на самом деле они ещё тоньше, чем есть, потому что на нём две пары узких джинсов, которые он нашёл в детском «секонд хенде». Да, все взрослые отделы продавали самый маленький размер одежды, который был для Зейна намного велик, он мог утонуть в них. Он не мог не признать, что сам себе был отвратителен, но так он был способен показать, что его сломали, чтобы все увидели. В семь утра, то есть уже меньше, чем через три часа Зейну надо вставать, чтобы пойти в кафе, где он работает. Мать не даёт ему денег ни на что, так что всё, что он покупает — это на свои заработанные деньги. В основном, это одежда и другие вещи типа старенького и потрёпанного ноутбука, который он купил на ebay, чтобы иметь хоть какую-то связь с внешним миром, а не одни лишь облезлые стены на чердаке дома. На работе Зейн почти ни с кем не общался кроме одной девушки. Её зовут Даниэль. Он считает её красивой, потому что у неё каштановые, кудрявые волосы и самая яркая улыбка, которую он когда-либо видел. И она единственная, кто не считает его моральным уродом и не смотрит на него с ужасом. Девушка вообще единственный более или менее близкий человек в его жизни. Даниэль постоянно о нём волнуется, заботится, веселит, никогда не рассматривает его с мыслями о том, что этот парень ничтожен. Нет. Она считает его сильным человеком, но даже у самых сильных людей кончаются силы, и потом они просто ломаются, увядая под едкими взглядами людей вокруг, словно цветок, который полили бензином вместо воды. Помимо всего прочего Зейн доверяет Даниэль. Они знакомы уже полтора года, и девушка ни разу даже не подала намёка на издёвку или что-то подобное. Она испытывала тоскливую жалость к этому парню: тянущую, навязчивую, скребущую острыми коготками в груди, но девушка это всегда скрывала. Зейн не должен знать об этом, потому что он достоин не страшной жалости к себе, а великой любви, которую ему не подарил ни один человек за всю жизнь. Зейн не раз думал о том, что мог бы влюбиться в Даниэль. А потом он смотрел на себя в отражение металлической вставки на кофе-машине и понимал, что это невозможно. Ей нужен кто-то уверенный в себе, с кем она сможет не бояться грабителей или насильников в тёмном переулке, потому что этот кто-то будет каждый день забирать её с работы и отводить (или отвозить) домой. Кто-то должен всегда оберегать её от всего плохого и принимать на себя все удары судьбы. Должен быть кто-то, за кем она будет как за каменной стеной. И этим кто-то будет точно не Зейн. Ему самому нужна помощь. Даниэль слишком заботливая девушка, которая, не осознавая своих действий, будет слишком опекать парня, она будет выглядеть сильнее морально и физически на его фоне, так что… они были и будут только друзьями, которые делятся секретами в ночь с пятницы на субботу.

***

В воскресенье вечером, слегка за полночь, Зейн открыл дверь своего дома, стараясь делать это как можно тише, иначе гнев матери, которая может слететь с катушек только от того, что её разбудили, будет виден следующие две-недели-может-месяц на его теле. Дело в том, что от недостатка питательных веществ в организме, раны Зейна, а также синяки, ссадины — любые повреждения кожи не сходят долгое время. Если у обычного человека от царапины не останется ничего через две недели, то у парня они остаются бордовыми, даже слегка фиолетовыми или синими очень долгое время. Они оставляют тёмные следы спустя месяц-полтора. И ему очень больно от этого. Зейн сам себе противен. Он часто рассматривает свои почти незаживающие шрамы на запястьях, которые сделал сам, а в голове лишь одна мысль о том, что он жалок. В его мыслях часто крутились сцены избиений и издевательств над ним. Стивен загнал его в угол. Холодная кирпичная стена терзала своей грубостью и твёрдостью спину мальчика, разрисованная разными рисунками и словами — от матерных слов до глупых изображений чего-то, что абсолютно точно рисовали под наркотическим опьянением. — Мы же предупреждали тебя об этом. Ты должен был вылететь пулей из школы, как только прозвенел звонок, — проскрежетал тот самый Стивен — «главарь» этих ублюдков, которые избивали каждого, кто, по их мнению, не так выглядел или не так посмотрел в их сторону. — Или ты не понимаешь язык, на котором мы говорим? Может, мы снизойдём до Вашего Величества и объясним тебе на арабском, — предложил он, с отвращением выплюнув последнее слово. Зейн хотел крикнуть ему в лицо, что он не говорит на арабском. Его родной язык — урду, но и его он практически не помнит, потому что он разговаривал на нём только с отцом, который умер, когда Зейну было всего девять. Мальчик поставил бы себя в очень и очень плохое положение, если бы поправил эту гору мышц в том, какой на самом деле язык для него родной. Это самоубийство. А Зейн не отошёл ещё от прошлого избиения за то, что он якобы слишком тихий. Глупо, неправда ли? Но Стива и его дружков это ни коим образом не волновало. Зейн искренне не понимал, за что он заслужил удар крепким кулаком под рёбра, а потом ещё, ещё и ещё… Не понимал, почему его пинают огромными тяжёлыми ботинками в живот и по ногам. В тот момент ему хотелось, чтобы его сознание отключилось навсегда. Но оно не отключалось, он всё ещё терпел жуткую боль, из-за которой его лёгкие не способны были впустить в себя хоть немного кислорода, а кричать было просто невозможно, поэтому он тихо скулил, прикрывая руками голову, и ещё тише плакал, чувствуя под щекой жёсткую опору в виде холодного и влажного асфальта после дождя, царапающую нежную кожу. — До встречи, придурок, — гавкнул Стив, плюнув в сторону сжавшегося на асфальте мальчика. В тот день он сам себе зализывал раны. Ему было больно от всего. Ему было больно от жизни, которой у него не было. Зейн понятия не имел, как дошёл до своей комнаты, тем более, что она находилась на чердаке. Видимо, сегодня ему везло, и мать спала где-нибудь внизу — где, уже неважно. Она могла быть в любом месте, на самом деле. На полу в кухне, в гостиной на диване, реже, конечно, в своей комнате, но могла быть и в ней тоже. Проверять, где она находится, смысла нет. Раздевшись наскоро, Зейн закутался в шерстяное одеяло, старое-старое, проеденное молью, но всё такое же тёплое. Он редко мог согреться — иногда выключали отопление — поэтому он кутался в парочку свитеров, которые остались ещё с седьмого класса. Ему было неприятно вспоминать эти времена, когда толстый, рыжий, покрытый веснушками, с поросячьими глазками Джейми называл Зейна «девственницей» только из-за того, что маленький Зейн носил свитер сиреневого цвета, который был ему до ужаса огромный, а все остальные мальчики начали одеваться более круто, а не так «как скажет мамочка». И даже если бы он попытался вспомнить, откуда у него эта вещь, парень бы не вспомнил. Но это и не было так важно. Укутавшись так, что только нос с макушкой выглядывали из-под затёртого и линялого одеяла, Зейн вспоминал весь прошедший день. Сегодня они гуляли с Даниэль по аллеям, потому что была хорошая погода: светило солнце, хоть как-то согревавшее мертвенно-бледные, фиолетовые от мороза руки в перчатках (просто парень знал, что под тканью скрывался именно такой цвет кожи), почти не было резкого ветра, разрезающего своим порывом, словно когтями, тонкую кожу на щеках. Он всё также ловил на себе непонимающие, жалостливые или полные омерзения взгляды некоторых прохожих. И, конечно же, самая солнечная улыбка и смех Даниэль согревали Зейна изнутри, так что ему становилось легче. Она рассказывала кучу разных историй из своей жизни или просто рассуждений на разные темы, как и всегда в воскресенье, — Зейн думал, что у неё где-то в мозгу работал моторчик, который выдавал ей порциями эти истории, но, конечно, это было не так. И лёжа на своей маленькой кровати, парень думал о том, что никогда не сможет так открыто радоваться погоде, какой бы она ни была. Ему не дано грациозно скользить по покрытому коркой льда тротуару и при этом улыбаться так же счастливо, словно ребенок, которому на ярмарке купили сладкую вату или огромного плюшевого медведя. Он радовался каждый раз, когда подруга делала это и привлекала самого парня к этому, но он лишь натянуто улыбался, хотя был на самом деле в хорошем настроении, и отказывался, слегка покачивая головой в отрицательном ответе, а потом ещё больше прятал голову в воротник своего пальто. И Даниэль понимала. Она никогда в жизни не принудит Зейна к чему-то. Он и так слишком много принуждал себя сделать что-то. Надо же когда-то прекратить это. — Хочешь горячий кофе? — вместо всего спросила она, когда они проходили мимо какого-то очередного кафе или булочной — Зейн не обратил внимания. — Да… хочу, — хрипло отозвался парень, слегка улыбнувшись. И они вошли в место, окутанное запахом выпечки и теплом. По телу Зейна прошли приятные мурашки, спускающиеся по позвоночнику до ног. Может быть, Даниэль чувствовала, но если бы ещё хотя бы пятнадцать минут на улице — руки Зейна можно было бы ампутировать, хоть они и были в перчатках. Скорее всего, она — его ангел-хранитель, потому что, если бы не она… Зейн не знал, выдержал бы он ещё хотя бы месяц после окончания школы. Он предполагал, что повесился бы, ну или что-то менее болезненное. Приятная горечь на губах и языке бодрила Зейна, и ему уже было не так холодно, а температура напитка согревала грудь изнутри. А ещё он подумал о том, что кофе был совсем недурный. По крайней мере, дешёвый и растворимый можно различить сразу. А после чашечки кофе на Зейна напало что-то похожее на апатию. Подруга видела это, и если бы парень не был так глубоко погружен в себя, он бы увидел сожалеющий взгляд Даниэль, которая просто была в тупике. Она не знала, чем можно помочь. Она не находила выход из всей этой ситуации, она знала, что Зейн не перестанет уходить в себя, не перестанет не есть, потому что заставлять было бы слишком неправильно — он замкнётся в себе ещё больше, поэтому она старалась вести себя так, будто всё отлично. Если бы у неё были деньги, она бы насильно потащила парня к психиатру, но, к сожалению… Так что Даниэль тащила Зейна за руку в свою съёмную квартиру, чтобы посмотреть фильм. Обычно они смотрели старые комедии, поэтому и в этот раз ничего не поменялось — они смотрели «Укрощение строптивого», смеясь до боли в животе. И «терапия» Даниэль в самом деле помогала. За всю неделю Зейн искренне смеялся в голос. После своих воспоминаний Зейну стало немного светлее на душе, хотя там всё ещё было непроглядно темно, будто ночью. Он почти заснул, когда услышал безразличный звук оповещения — тихий и не раздражающий. Тяжело вздохнув, парень медленно потянулся к ноутбуку, стоящему на большом деревянном сундуке со старыми игрушками и вещами самого Зейна, так как положить больше некуда было. Непривычно-яркий свет монитора сначала ослепил парня, а затем он проморгался и открыл мигающее оповещение. — Кому понадобилось так поздно оставлять мне комментарий, — пробормотал Зейн сам себе, даже без всякой интонации. Он нахмурился, увидев короткое: От jealousguy: Ты не ничтожен. Мы все слабы, на самом деле. И снегопад был волшебный, не могу не согласиться;)) Зейн удивился тому, что оно такое короткое. Обычно ему расписывают сожалеющие и понимающие комментарии, делятся своими переживаниями, дают советы, поддерживают. А сейчас кто-то написал такой ёмкий, но такой же глубокий комментарий, сравнимый с огромным отзывом поддержки. Для Зейна это было даже слегка странно. Настолько странно, что он глупо моргал, смотря на две строчки, и не знал, что можно было ответить на такое сообщение. Скорее всего, ничего? В общем-то он пожал плечами сам себе, закрыл крышку ноутбука, кутаясь обратно в одеяло. Заснул он быстро, только не мог выкинуть из головы до последней секунды то сообщение. Слишком уж оно не такое как все.