to live on the moon with you

Луи пишет так, будто однажды слова спасут ему жизнь. Он пишет. Просто пишет. И большую часть времени он даже не знает о чем, что он хочет этим сказать. Он позволяет словам выливаться на страницы, и он пишет их на салфетках, визитках и на собственных ладонях. Сейчас четыре утра. Он пишет поэму на внутренней стороне своих пальцев, тонких и костлявых. Слова идут из глубины его подсознания, и Луи, как правило, пишет в темноте. Ночью. Ночью он будет писать, а утром он посмотрит на слова, и в очередной раз убедится, что его подсознание очень темное место. призраки в моем подсознании. призрак тебя, и призрак меня, и призраки каждого человека, с которым я встретился взглядом на улице. они все призраки, мы все будем призраками когда-нибудь, но ты уже призрак, ты идешь за мной по пятам. пожалуйста, просто уйди. Чаще всего, когда он пишет, он думает о чем. Хотя, на самом деле нет. Между словами есть связь, но эта связь всегда забывается к утру. Утром забыто все. Однажды Луи хотел бы проснуться с осознанием того, что он не может вспомнить даже собственное имя. Вновь учить структуру мира. все в этом мире — это дождь и холодный кофе, и я потерян. Если честно, то он не знает, что он имеет в виду. Ничего в его голове не имеет абсолютно никакого смысла. Это имеет смысл пока он пишет — тогда слова подходят, — но к утру они снова ничего не значат. Утром не будет ничего. :: в небе больше миллиона звезд, может, намного больше, но мы никогда не узнаем. мы никогда не будем знать, если они взрываются на протяжении пятнадцати минут, и мы никогда не будем знать, существуют ли инопланетные коты, живущие в трещинах комет, или есть ли блеск в центре солнца. есть ученые, стучащие в каждую трещину во вселенной, в поисках ее секретов, таких как принц, золушка и потерянная туфелька. и здесь не может быть уродливой страшной сводной сестры, но выравнивание планет и расстановка причин не так упорны, как бедная милая девочка-сирота. туфелька не подходит, вулканы извергаются, а небо пятится назад, и они ничего не хотят тебе говорить. я думаю, что ты впустую тратишь свое время. секреты могут быть красивы, но ты ищешь не красоту. я думаю, твое сердце сделано изо льда. :: Зейн переживает. Зейн переживает, потому что есть дни, когда Луи не встает с кровати. Он сидит, застрявший среди грязных простыней, и пишет. Заполнять страницы блокнота до краев, каракулями писать комбинации из пяти слов на стене с его стороны, и, боже, их арендодатель собирается убить его, но когда он напоминает ему об этом, Луи просто пожимает плечами и говорит: — Карандаш, помните? Словно слова, которые он пишет, идут не с уголков его сердца, как будто они абсолютно бессмысленны. Луи утверждает, что они ничто. Ничего не значат. Случайные каракули, сентиментальные мысли, которые не имеют никакого смысла. Слова, украденные с концов словарей и соединенные вместе без какой-либо идеи, с недостающими эмоциями и деталями. Как какой-нибудь сгенерированный компьютером код. Бессмысленные. апокалипсис, пожалуйста, я считаю до трех. однажды здесь не было ничего. конец. конец. когда я вырасту, я хочу быть призраком. Они не имеют никакого значения. Правда, не имеют. Но порой Луи хочет, чтобы Зейн отвалил, потому что он слишком заботится, и Луи любит его, но иногда он не хочет быть тем, о ком заботятся. Есть дни, когда он не хочет, чтобы его любили, и это один из них. Есть дни, когда он хочет жить в море, в городе из соленой воды, потому что какая разница, когда он едва может дышать над океаном. Но да. Зейн переживает, и Луи чувствует вину, чувствует, просто... Есть дни, когда он чувствует, что не хочет просыпаться. И это не так, будто он хочет умереть, потому что он не хочет, он совершенно доволен жизнью, и тем, что делает вид, будто его мысли абсолютно последовательны, но есть разница между «встать» и «проснуться». Луи говорил это неоднократно, и Зейн смотрит на него немного странно, и, ладно, Зейн просто не понимает. В дни, когда Луи не встает с постели, он не совсем жив, это только кажется. Он не активен, а мысленно он не совсем в реальности. Его веки тяжелые, постоянно тяжелые. Это как прогулка между сказочным миром, где он легко может прыгать с листа на лист, и реальностью, где солнце окрашивает небо из одуванчиков кровью, и ничто не кажется реальным. Звук радио, доносящийся из кухни, путешествует сквозь тонкие стены, и Луи клянется, что он слышит все на две секунды позже. Честно говоря, это словно плохой кайф. Он чувствует себя слабым и очень уставшим. Его голова слегка болит, а тело кажется слишком тяжелым. мир слишком тяжел для меня, чтобы удержать его. мир слишком тяжел для меня, чтобы удержать. мир слишком тяжел для меня И иногда он нуждается в этом. Это все. Иногда ему нужно хотя бы немного отключиться от реальности, чтобы жить в ней. Это все. И Зейн переживает, но Луи не может заставить себя волноваться об этом. :: холодные существа раздают боль, делятся ею так, будто это платежный день в работном доме. лежи, не двигаясь, и разгуливай в мире, пропитанном марихуаной, от рассвета до заката, сжигая, сжигая. зараженные люди наполняют свои легкие дымом, заставляя их кровоточить, привязывая их к машинам, пиная тех, у кого обветрена кожа, притворяясь, что их заботит, что их заботит, повтор, повтор, повтор. они не вампиры. они — это ты, я и все остальные. мы — монстры из сказок, и мы благословлены и прокляты. наши легкие черны, а наши сердца еще темнее. :: Они на мели, и это не то, как Луи представлял свою жизнь. Он полагает, что никто и никогда не представляет так свою будущую жизнь. Не тогда, когда тебе десять лет и твои глаза горят, не тогда, когда учитель спрашивает, родители спрашивают, друзья спрашивают, и все, черт возьми, спрашивают, что ты будешь делать, когда вырастешь. В десять лет они все слишком взрослые, чтобы говорить «Я хочу быть принцессой!» или «Я хочу быть охотником за привидениями!». В классе Луи ответы состояли из полицейских, докторов, медсестер, певцов и знаменитостей. Многие хотели быть героями, и Луи интересно, действительно ли кто-то из них сейчас стал героем. Луи говорил, что он хочет быть актером, и он хотел. Он так сильно этого хотел. Это просто, когда ты маленький, и твои голубые глаза горят, а на коже ручкой написаны тысячи желаний, которые наполняют твое сердце до краев. Там было достаточно любви, чтобы утопить мир, топить его в ней снова и снова. Впрочем, Луи по-прежнему любит. Он любит молча. Он любит, когда он пишет бредовые поэмы посреди ночи, притворяясь, что его жизнь имеет хотя бы на грамм больше смысла, чем это есть на самом деле. Он любит, когда он, застенчиво улыбаясь, кивает в очереди, чтобы купить кофе, прежде чем снова выйти наружу, в лютый холодный ветер, ледяной воздух и мерзлые улицы. Он любит, когда он позволяет маме поцеловать его в лоб и смахнуть пряди волос с лица. Он любит смеяться вместе с Зейном, любит, как звук прорезается сквозь атмосферу интереса и беспокойства. Он любит, когда он тихо подпевает радио, и он любит, когда он дома, и Дейзи с Фиби просят его снова и снова сыграть «Walking in the Air» на пианино, примостившись у него на коленях. Он любит, когда он, запыхавшийся, с покалывающими губами фиолетового оттенка, садится в автобус, потому что там темно и холодно, и пускай он немного это ненавидит — он все еще это любит. Он правда любит. Но Зейн зациклен на идее, что Луи забыл, как это делать, что он погружается в печаль, истощение и гнев, которые, кажется, выползают наружу, когда он пишет слова, которые звучат так пусто, но он не понимает, что каждый гласный, и каждый согласный, и каждый слог — собственный проигранный путь любви Луи. Луи любит Зейна, правда любит, но Зейн не понимает. :: Однажды Луи написал сборник стихов под названием «Межгалактические истории о призраках», все строчными буквами. Там были поэмы, которые он написал посреди ночи, когда он только начал жить с Зейном, и они не могли позволить себе платить арендную плату, хотя, на самом деле, они все еще не могут. Луи не особенный. Он ребенок, которому нравится писать — потому что, да, ему двадцать один, но он все еще ребенок, он чувствует себя ребенком. Он ребенок, которому нравятся привидения, морская соль и слегка теплый кофе. Он ребенок, который любит инопланетян, аллитерацию и отвечать на рифмованные загадки. Ему нравится делать бессмысленные вещи, оставаться в квартире на протяжении всего дня и выключать свет. Он любит блеск, и ему нравятся яркие цвета баллончиков с краской, с помощью которых они с Зейном иногда разукрашивают кирпичные стены. Они рисуют радуги на унылых городских зданиях, но городской совет злится и закрашивает стены, и Луи интересно, почему они так это ненавидят. Это не выглядит как вандализм, не для него — он думает, что это немного похоже на волшебство. Зейн лучше в этом, чем он, собственно в самом граффити, хотя это слово Луи в некотором роде ненавидит, но это не важно. Они оба довольно хороши в том, чтобы не быть пойманными. Луи нравится рисовать черным маркером на газетах: дьявольские уши; чрезвычайно стильные усы, края которых слегка завиты вверх; демонические зеленые глаза ярко-зеленым маркером, когда он становится немного диким. Луи любит книжные магазины за их запах и за то ощущение безопасности, которое он получает в старых букинистических магазинах, похороненных на краю города. Там никто не смотрит, не тогда, когда он садится на пол, прячась, всегда прячась, находясь вне поля зрения. я ввел сахарную пудру в мои вены, и я все еще жду, что кайф настигнет меня. я нарисовал смайлик на школьной парте, и они назвали меня преступником, но я думаю, что они немного погорячились. они сказали, что мечтатели никуда не идут в жизни, но я пишу это на луне. Луи любит аэрозольную краску, и магию, и пришельцев, и он любит писать. Луи любит Рождество, потому что это означает, что они с Зейном напьются на неделю раньше на небольшом празднике, где они подарят друг другу подарки, которые они купили четко меньше, чем за десять фунтов, потому что это правило. И в конечном итоге они окажутся с ассортиментом из маленьких брелков, блокнотов и дешевых красок для Зейна, и, может быть, с микстейпом, и Луи, возможно, получит новую шариковую ручку или несколько временных татуировок для детей, и это чудесно. Это также подразумевает Донкастер, маму и сестер, горячий шоколад, пианино, рождественские фильмы и то, как его мама заплетает волосы Лотти и готовит. И, конечно, это подразумевает дом. Это безопасность и спокойствие, прямо как еще один раз в укромном уголке одного из книжных магазинов. Ему нравятся брелки, очаровательные браслеты его сестер, серебро и золото. Он очень любит красивые вещи, поэтому неудивительно, что парень в магазине мороженого цепляет его взгляд. Потому что он является примером красоты: у него прекрасные кудри, обрамляющие лицо; зеленые глаза, отблескивающие золотом; его кожа покрыта татуировками, которые становятся видны каждый раз, когда он закатывает рукава; он смеется над чем-то, что говорит его коллега, сияя улыбкой. Он — красивый парень, находящийся на фоне прекрасной обстановки, где есть светло-голубые стены и нарисованные мелом солнышки на меню. Все в очень бледно-пастельных тонах; утихшее море, где нет места для какого-либо шторма; он светится счастьем, яркими цветами и отпущением грехов, и у него ослепительная улыбка, которая вызывает у Луи желание писать рассказы о том, как тысячи птиц обрели свободу, и о том, как мужчина и женщина потерялись в море, но спаслись. Он тот, кому Луи хочет рассказать плохую шутку, только для того, чтобы увидеть морщинки вокруг его глаз и заразительную улыбку, которая освещает все вокруг. И Луи больше не интересует его клубничное мороженое. Он пытается оторвать взгляд от красивого улыбающегося парня, потому что это все не происходит на самом деле, это всего лишь мгновение, которое, если честно, ничего не значит. — Ты в порядке, Лу? — спрашивает Зейн, приподняв брови, и Луи чувствует вину, потому что это приглашение Зейна — пойти поесть мороженое, — потому что он устроился на другую работу (ночная смена в баре, не считая его основной работы днем в магазине музыкальных инструментов). Он хороший друг, и им определенно нужен небольшой праздник, а поход в паб трудно представить чем-то особенным, когда там работает Найл, который в любом случае постоянно тайком берет им бесплатные пинты пива. Он чувствует себя немного виноватым, потому что Зейн купил ему клубничное мороженое с сахарной посыпкой, а он прекращает разговор, слишком озабоченный симпатичным кудрявым парнем. — Я в порядке, — кивает Луи, съедая еще одну ложку мороженого, и искренне улыбается. Правда, ему не настолько грустно, как думает Зейн, но Луи знает, что это все равно беспокоит его, это справедливое опасение, потому что они как братья, как семья, а люди беспокоятся о семье. — Клянусь своей жизнью. Просто отключился на секунду. — Снова исследуешь планеты? — Зейн закатывает глаза. — Каждую, — соглашается Луи. — Я на Юпитере сейчас. Избегаю урагана. Знаешь, существует множество спутников, которые надо исследовать. — Ты должен был быть астронавтом, — он делает паузу. — Я хотел быть астронавтом, когда был ребенком. Думал, что это будет довольно круто. — Ты все еще хочешь? Как если бы это было чем-то вроде мечты всего детства, которая всегда будет преследовать тебя? — Нет, — пожимает плечами Зейн. — Слишком много правил, разве нет? И можно есть только тушеную говядину в упаковках. Луи интересно: возможно, какая-то часть Зейна все еще хочет быть астронавтом, крепко цепляясь за детские мечты, потому что Луи был бы лжецом, если бы сказал, что порой он не думает о сцене, софитах, костюмах и блестках, разбросанных повсюду. О скрипящих половицах, о прекрасном настроении в течении антрактов, о плотном и свежем запахе краски за несколько дней до безумия, предвещающего первое шоу. Это нормально — мечтать. В конце концов, это то, что Луи делает по жизни — но он не отталкивает это, и если Зейн когда-нибудь сделает это, Луи надеется, что он мог бы быть среди звезд, разрисовать Вселенную намного ярче, чем все, что вообще там есть. — Космос не так хорош в любом случае, если слухи о том, что там нет инопланетян, правдивы. — Аминь, — бормочет Зейн. — Инопланетяне круты. Луи продолжает смотреть в сторону стойки, на парня. Он не был здесь, когда они делали заказ, и Луи очень благодарен за это, когда он слышит его низкий голос, путешествующий по воздуху, потому что магазин практически пуст. Парень смеется снова. Улыбка трогает губы Луи, а Зейн тем временем уходит в туалет. Луи лезет в карман и достает бумагу для заметок, потому что у него уже вошло в привычку брать ее вместе с шариковой ручкой, куда бы он ни пошел, просто на всякий случай. есть маленький мальчик в горах, рожденный и выращенный львами. они говорят, что он потерялся, но он находится дома. он не знает, как читать или писать, но он может рассказать сказку о каждом созвездии и может создать кристалл любой формы, которая только ему понравится, и я предпочел бы быть им, чем мной. Дело в том, что Луи не знает, куда это приведет; где-то есть история о мальчике в горах, в гармонии со звездами, но это никогда не будет написано руками Луи. Он делает это, он записывает мелочи, крошечные рассказы из глубины его подсознания, и он дает им выход как глубокому вдоху, просто отпуская. Мальчик на горе всегда теперь будет иметь место в голове Луи, погребенный под коробками его перегруженного воображения, но Луи не принесет его историю домой. Он, вероятно, даже не побеспокоится о том, чтобы сохранить эту заметку. Это просто, когда есть слова на кончике его языка, зудящие в его пальцах и царапающие путь на волю, и он их пишет. Словно он должен, иначе они прилипнут к его коже и будут гореть. Когда Зейн возвращается из туалета, он не интересуется ослепительно розовой заметкой, сложенной на столе, даже ни к чему не приклеенной, потому что это Луи, а Луи оставляет маленькие следы истории, куда бы он ни пошел, оставляет их лежать по всей квартире и на страницах газет, которые он находит в поездах, словно бы они ждут, пока их прочтут незнакомцы. Они не имеют значения, они не вечны. Это просто слова, которые Луи не собирается хранить. Когда они уходят, Луи не забирает заметку. Перед тем, как он засыпает, он ненадолго задумывается, прочитал ли кто-нибудь небольшую историю о маленьком мальчике-львенке, но утром ему уже все равно.