to live on the moon with you

— Гарри, прошло уже несколько месяцев с нашего последнего формального знакомства, — говорит Луи. — Я думаю, мы должны познакомиться еще раз, как в старые добрые времена. Гарри смотрит на него с недоумением: — Хорошо, — отвечает он. — Но, эм, почему? Луи боится. Ему трудно дышать, его желудок скрутился в тугую спираль, и он чувствует себя чертовски больным — его будто бы тошнит, и кажется, что он ходит по воздуху, а облака пытаются его задушить; солнце пляшет в его глазах, и он чувствует головокружение; его тело напряжено, и он нервничает, и тонет под дождем, и пытается говорить ровным голосом и сдерживать дрожь в пальцах, и это самая пугающая вещь, которую он делал в последнее время, и он чувствует робость, но... Он понимает, что это не может продолжаться, пока он боится. Он не сможет когда-либо действительно узнать Гарри, если Гарри не будет знать его. Он может быть с ним только в том случае, если Гарри будет относиться с пониманием к тому, что порой Луи будет закрываться от мира и красить свое воображение в черный, пока он не перестанет чувствовать боль. Что иногда Луи до боли переполняют грусть и печаль, а в другое время он не чувствует вообще ничего, потому что над ним висит его собственная туча, которая не может просто исчезнуть, даже если по стандартам специалистов он уже в порядке и ему становится только лучше. И этот страх — он нелогичен, но реален, потому что существует табу на психические заболевания и депрессию. Но это смешно, потому что это Гарри, и он — гребаное солнце, краски и лучи света, и он ярче, чем свечение Луны, и Луи доверяет ему. Может быть, это глупо, потому что они знают друг друга на протяжении всего нескольких месяцев, но Гарри любит всех, и в его сердце нет ни грамма злобы, и он просто хороший. Он настолько хороший, что если бы он был кем-то другим, то обязательно раздражал бы, но он Гарри, и он не святоша или какой-нибудь самодовольный идиот. Он ничего из этого, кроме того, что он хороший, и из-за него у Луи голова идет кругом. Где-то в глубине души Луи знает, что Гарри не заставит его чувствовать себя дерьмом, и он не будет вести себя как придурок и заваливать Луи бесцеремонными вопросами, но волнение сильнее логики. Нет ничего сильнее беспокойства, вес которого тянет Луи вниз. Ему кажется, что он тонет. — Просто... — произносит он, но это звучит так, будто его что-то душит, что вполне логично, учитывая, что он тонет в густом воздухе и тяжелой атмосфере. — Я думаю, что нам стоит это сделать? — Хорошо, — повторяет Гарри, садясь. До этого момента они лежали на спинах на его кровати, и эти гребаные фотографии смотрели на них даже с потолка. Сегодня солнечный день, внешний мир просто сияет ярким светом, который пробивается сквозь свободное пространство между шторами и стеной. Луи тоже садится, и его ладони вспотели, и это всегда будет страшно, но как же иначе Гарри будет знать о том, кем Луи является сейчас, если он не знает, кем он был раньше? Может быть, это любовь. Прошло всего пять или шесть месяцев, и, может быть, Луи уже влюбился — это тоже пугает, но Луи не станет убегать. Гарри, хочет спросить он, ты не планируешь сбежать? Он не спрашивает. Гарри протягивает руку, улыбаясь так, что вокруг его глаз появляются морщинки. Один определенный оттенок зеленого теперь вполне может быть его любимым цветом. — Привет, — говорит он. — Меня зовут Гарри. В старших классах я был душой компании. Я хорошо пеку. Эм. Еще я очень громко пою в душе. Уверен, что в старости буду собирать марки. Сейчас работаю в магазине мороженого. Я... не знаю, что еще рассказать, — он слабо улыбается, пожимая плечами. — Я довольно скучный. — Ты абсолютно не скучный, — произносит Луи. Его голос очень, очень тихий, и Гарри смотрит на него с беспокойством в глазах, прекращая улыбаться. Луи прочищает горло, приковывая взгляд к красным узорам на простыне. — Меня зовут Луи, и однажды я написал сборник поэм. У меня много сестер. Раньше я играл в спектаклях; я умею играть на пианино и мне нравится писать всякую чушь. А еще мне очень нравится один определенный магазин мороженого, — он делает паузу, чтобы посмотреть на Гарри. — И несколько месяцев назад я сказал тебе, что не готов объяснить, почему я такой грустный, и это было правдой. Думаю, что сейчас это изменилось, и еще я думаю, что ты, в некотором роде, невероятный, и... Я готов рассказать, если ты выслушаешь. — Луи, — очень мягким голосом говорит Гарри, и Луи на секунду сжимает губы. Вдох. Выдох. Нельзя позволить миру упасть. — Меня зовут Луи, и, когда мне было восемнадцать, мне был поставлен диагноз «депрессия». У Гарри перехватывает дыхание. Вдох. Выдох. Мир слишком тяжелый, не дай ему упасть. — И это было пугающим, и чертовски странным, потому что... Я не знаю. Я не знаю, как или когда это началось, но это произошло, и поначалу оно было маленьким, но потом — нет, и все стало очень сложно. Я был уставшим, грустным и злым. Уставшим от того, что постоянно грущу, и злым от того, что устаю, и уставшим и грустным из-за того, что я постоянно был таким злым. Понимаешь, это словно замкнутый круг, потому что ты расстраиваешься из-за своих неудач, но у тебя нет никакой мотивации для того, чтобы подняться с кровати, — Луи останавливается, делая вдох. Ему кажется, будто он немного ломается, и он старается не встречаться взглядом с Гарри. Хотя он все же чувствует, как Гарри смотрит на него. Кажется, что он смотрит прямо в душу, и Луи чувствует себя голым. — У тебя нет мотивации ни для чего, и это не так, будто ты разбит и нуждаешься в починке. Я никогда не хотел, чтобы кто-то пришел и спас или починил меня, а потом пошел дальше по своим делам. Это не о том, что ты сломан, это скорее... словно чего-то не хватает. Когда ты смеешься, улыбаешься или чувствуешь хоть что-то — что-то упущено и это останавливает тебя. И ты прекращаешь смеяться и улыбаться, и ты ненавидишь себя за это, но ты не можешь ничего изменить, и с течением времени это становится только хуже и хуже — оно разъедает и изнуряет тебя до тех пор, пока тебе не станет плевать на то, что происходит вокруг. Мир может умереть, и тебе будет все равно. Голос Луи ломается. Он чувствует прикосновение, и, когда он поднимает голову, то видит, что Гарри переплел свои пальцы с его, и теперь нежно поглаживает кожу большим пальцем. Луи вспоминает, как дышать. — И... Я тонул в печали, и я перестал ходить гулять, есть, пить, веселиться и даже думать, и именно поэтому я стал писать. Но... я больше не в депрессии, судя по всему. Я типа в ремиссии или на восстановлении, плевать как они это называют, и что это вообще означает. Теперь я счастлив. Думаю, мне стало лучше. Но иногда... в некоторые дни или даже недели я падаю обратно, и это словно... словно у тебя плохой день, только это в десять раз хуже, и я не могу контактировать с людьми, когда это происходит. В эти дни я никогда не прихожу в магазин. Я не делаю ничего. Я сижу, сплю, лежу и пишу. И это все. И именно поэтому я пишу грустные истории, Гарри. Написать — единственный способ отпустить их. Когда он замолкает, он нерешительно смотрит на Гарри, впервые встречаясь с ним глазами за все то время, что он говорил. — Луи, — произносит Гарри. Произносит так, будто его имя — единственное слово, которое он помнит. Луи чувствует усталость, но в то же время ему легче. — Можно я просто скажу, что ты замечательный? Луи проглатывает ком в горле. Он пытается улыбнуться. — Спасибо, что выслушал, — бормочет он. — Я знаю, что звучал как полный дебил, но... — Заткнись, — немного задушено говорит Гарри. Он прыгает на Луи, утягивая его вниз на простыни и крепко обнимая, заключая в своего рода комфорт, который заставляет Луи почувствовать себя дома. Почему Гарри кажется домом? Они лежат обнимаясь очень долгое время, и кудри Гарри щекочут подбородок и шею Луи. Гарри шепчет слова в его ухо, и шею, и грудь. Слова вроде: «я горжусь тобой, Луи», «ты сильный» и «ты очень сильно меня вдохновляешь, и всегда вдохновлял, и хотя я думал, что это просто из-за того, как ты обращаешься со словами, то теперь я знаю, что это смысл внутри них, который при правильном их сплетении находит свой путь наружу». Сонливость кружится вокруг них, и сон кажется мечтой, и дыхание Гарри щекочет его ушную раковину, когда тот наклоняется ближе, чтобы прошептать: — Луи, — говорит он. — Меня зовут Гарри Стайлс, и я очень, очень, очень сильно хочу жить с тобой на Луне. Они по-прежнему обвивают друг друга всеми конечностями, но Луи все же находит руку Гарри где-то между ними, переплетая их пальцы, слегка сжимая. Они держатся друг за друга так сильно, что еще чуть-чуть — и можно сломать кости. Луи никогда не хочет его отпускать. :: В космосе есть маяк, застывший на астероиде, и мир движется вокруг него, пока его свет указывает путь домой кораблям. Маяк находится в центре Вселенной, и никто не знает, откуда он появился, и почему он там, но он есть, и лучи света, исходящие от него, прогоняют существ, скрывающихся на границах черных дыр. Ты — Маяк, направляющий меня домой. :: Проходят часы, когда Луи замечает огни. Они с Гарри по-прежнему лежат в обнимку, и Луи находится в полудреме. Он дрейфует между сном и явью на протяжении часов, мир движется в шорохах, и рука Гарри вокруг его талии, и, да, это все очень платонически. Но матрас удобный, а пальцы на ногах Луи замерзли, и он моргает, чтобы окончательно проснуться. Комната окутана мраком, не считая того, что жалюзи не опущены, и на темном, практически цвета чернил, небе видны звезды. Звезды в Лондоне, освещающие город. Это нечастое явление. — Гарри, — бормочет Луи, встряхивая его за плечо. — Гарри, просыпайся. — Мм? — глаза Гарри все еще закрыты, но он поворачивается лицом к Луи. Спустя мгновение его веки приподнимаются. — Луи? Что такое? — На небе звезды, — шепчет Луи. Он не хочет повышать голос, потому что ему кажется, что этот момент должен быть спокойным и тихим. — И Луна. — Звезды? — переспрашивает Гарри, потягиваясь и потирая глаза. Все по-прежнему туманно, приглушенно и размыто. — Да, — тихо отвечает Луи. — Это... это круто, правда? — В Лондоне? — Гарри садится, и Луи повторяет за ним. — Ну, это не то, что случается часто, так ведь? — Да. Небо гораздо темнее, чем обычно. Выглядит так, словно сейчас середина ночи. Гарри смотрит в окно. — Черт, ты прав. Это неожиданно. Очень странно не наблюдать закат. Луи неуверенно смеется. — Неужели? — Хочешь посмотреть поближе? Луи кивает, и Гарри берет его за руку, соединяя их пальцы, и они выходят из комнаты и спускаются вниз по лестнице, выходя под открытое небо. И это странно, потому что на улицах по-прежнему тускло горят фонари, загрязняющие воздух искусственным светом, но даже так небо темнее, чем когда-либо, и звезды смотрят прямо на них. Их не так много, они бледные и разбросаны по небу. Луи отчетливо помнит, как он проводил каникулы за пределами города, и они сияли так ярко, что это казалось нереальным. Сегодняшняя ночь абсолютно не такая. Они не рассеяны по всему небу, их вообще очень мало, и они не сияют ярко, но все же они те же. И Луна дополняет эту картину, тускло сияя над ними. Луи думает о человеке на Луне, что перегнулся с края полумесяца с рыболовным крючком и спадающей шляпой, повернутой козырьком набок. Они не обсуждают свое место назначения, потому что им это не нужно. Есть только одно место, куда они собираются пойти, и когда Луна светит прямо на них — в целом мире нет ничего очевиднее. Их пальцы все еще переплетены, и Гарри ведет его вниз по улице сквозь серебристые огни, пока они не достигают моста. Гарри запрыгивает на вершину, а затем тянет за собой Луи. — Луна невероятно яркая, — говорит Гарри, а затем добавляет: — раньше я жил в очень маленькой деревушке в графстве Чешир, и я видел звезды каждую ночь. Это была самая непривычная вещь, когда я переехал сюда, потому что там я привык смотреть на созвездия, когда мне было скучно, и я видел Луну каждый вечер, а потом я приехал сюда, и это стало чем-то вроде привилегии. — По правде говоря, я никогда не был в тех местах, где это обычное явление, — признается Луи. — Но я всегда любил их. Я люблю космос и инопланетян, ну, ты знаешь. И мне нравятся красивые вещи. Мне нравятся Луна, и звезды, и яркие огни, и... Просто свет. Гарри нежно сжимает его пальцы, и Луи осознает, что они все еще держатся за руки. Он чувствует себя так естественно. И это... Это определенно момент. Ему кажется, что это может быть тем самым моментом, потому что Луи чувствует себя так, будто он дома, под звездами и Луной, вместе с пальцами Гарри в его, пока Гарри кусает губу, и он хочет написать сто стихов только о выступах его костей, и он хочет поцеловать каждую впадинку, он хочет... Все, что он хочет — это Гарри. Он просто хочет Гарри. — Именно поэтому ты хочешь жить на Луне? — спрашивает Гарри, и Луи кивает. — Да. И, ну знаешь, Луна довольно клевое жилище, разве нет? — Думаю, ты прав. Это взаимный момент, потому что они оба смотрят друг на друга, их взгляды пересекаются, и Луи осознает близость между ними. Они медленно наклоняются друг к другу, поворачивая головы, и их губы наполовину встречаются. Это нерешительное прикосновение. Всего лишь на долю секунды. А потом Гарри выдыхает на его губы, и Луи целует его как следует, сжимая руку Гарри крепче, пытаясь остановить дрожь в своих пальцах. Поцелуй в некотором роде все еще робкий — их губы двигаются сладко, медленно и нежно. Мир продолжает движение, он не останавливается, но прямо сейчас Луи спокоен. Он целует Гарри, и чувствует, что находится дома. Спустя некоторое время они отстраняются, и сердце Луи бешено колотится, и он думает о том, насколько первый поцелуй под звездным небом подходит им, и сколько это имеет смысла вкупе с их причудами, глупыми мечтами и амбициями, не вписывающимися в привычный мир. — Привет, — улыбается Гарри. — Я вроде как давно уже хотел сделать это? — Я тоже, — говорит Луи, а затем слегка кашляет и пригибает голову, чтобы скрыть улыбку. — Я чувствую, что должен был сделать это очень давно. — Мм, — кивает Гарри. — Мы провели уже достаточно времени не целуясь, правда? — Правда, — немного нервно смеется Луи. Эта ситуация переполняет его, и он влюблен в это чувство, так что он не хочет, чтобы оно пропадало. — Но я чувствую, что это было правильно, — пожимает плечами Гарри. — Не вини меня, я дурак. — Есть немного, — закатывает глаза Луи. — Еще ты идиот, и ты рассказываешь ужасные шутки, и у тебя куча фотографий улыбающихся людей буквально на каждом сантиметре твоих стен, что делает тебя немного странным, но... Еще ты очень милый. По-своему. И... — И? — подсказывает Гарри, ухмыляясь. — И, — снова закатывает глаза Луи, — ты мне очень нравишься. — Ты мне тоже, — говорит Гарри, а затем целует его. Целует так, словно он узнает его, снова, снова и снова. :: У Гарри сердце размером, наверное, с семнадцать планет, и Луи нетрудно научиться любить его. Ничего, в принципе, не меняется. Несмотря ни на что, Луи по-прежнему иногда грустно. Все еще существуют дни, когда он ни с кем не разговаривает, не отвечает на звонки и берет больничный, и ему интересно, почему Гримшоу просто не уволит его. Гарри понимает, действительно понимает. Он никогда не подталкивает Луи, но, в конце концов, он приходит с мороженым из магазина, и они смотрят плохие фильмы, пока Гарри говорит Луи о том, как он его любит, целуя его ключицы. Луи по-прежнему пишет. Он работает над книгой об инопланетянине по имени Зорг, и Гарри лежит ночью вместе с ним, когда они оба не могут спать, и предлагает тысячи идей, и, на самом деле, Луи не представляет, что бы он делал без него. Временами Луи пишет поэмы на коже Гарри, после прослеживая путь своими губами: от крохотных историй на его руках, небрежно написанных стихов на запястьях и до слов на лодыжках и пояснице. Он, как и раньше, приходит в магазин мороженого каждый обеденный перерыв, и Гарри пытается не поцеловать его прямо там, перегнувшись через стойку, и Луи просто ухмыляется, чувствуя вкус ванильного мороженого на языке. И если Гарри делает ему слишком большую скидку, то об этом никому не положено знать. Это не идеально. Они не идеальны. И иногда, с годами, кажется, что они не справляются, но потом Луи смотрит на одну из фотографий, где они улыбаются, которую Гарри повесил на стену в спальне Луи, а Гарри находит несколько строк, написанных на внутренней стороне его запястья, и, может быть, это больше не имеет значения. И если Луи на некоторое время забыл, как любить — что ж, теперь он точно вспомнил.