Пересмешник

Ломаные линии городских зданий, серое от смога небо, чахлые и уже тронутые близкой осенью деревья. Унылое место с унылыми обитателями, и лишь тяжелый багровый закат слегка оживляет неприветливый пейзаж. Чумная маска неестественно удлиняет лицо; по спинке грустно повисшего клюва стекают мутноватые капли, срываясь с острого кончика одна за другой и бесследно впитываясь в слой грязных изломанных перьев, устилающий дно гнезда. Перьев, которые когда-то сияли рыжеватым золотом и несли легкое тело в небеса так же беззаботно, как ветер несет детский смех. Перьев, которые теперь волочатся позади бесполезным и позорным шлейфом платья сбежавшей невесты. Он глубоко вонзает когти в грубо состеганный бархатный костюм, мешком висящий на тощем теле, но чувствует только безграничное отвращение. Да, это самое точное определение. Отвратительный. Его сделали из огрызков и объедков, стыдливо спрятав лицо под маской, и выбросили вон, гнить и ждать, пока из-под разлагающейся плоти не покажутся желтоватые хрупкие кости. Вороны стали его лучшими друзьями; только вороны осмеливаются трогать подобную ему падаль. Он разглядывает детей, копошащихся внизу, смотрит на их беззубые улыбки и тонкие ручки, слушает радостный смех. Воистину их родители не ценят того, что имеют – с болезненным интересом уткнувшись в свои гаджеты, они застыли на парковых скамейках неподвижными тенями, и плоть от плоти их бродит вокруг, беспризорная и бесцельная. Каждая частица его существа требует слететь вниз из гнезда на вершине старого сикомора, встать рядом с этими детьми, встать с ними на равных. Может быть, им даже понравится прикосновение разлохмаченных перьев, когда он накроет кого-нибудь из них крылом. Может быть, они не заметят ржавые пятна засохшей крови на кончике маски, надтреснутые грязные когти, запах гниющей плоти. Может быть, они не разбегутся в страхе, когда он поприветствует их хриплым скрежещущим голосом. Впрочем, он не настолько глуп. Его появление осквернит их, заставит их увидеть всю погань реальности за пределами их веселого радужного мирка. Да, постепенно окружающий мир сам доберется до их кристально невинных умов, но это должно случиться в свое время и в своем месте. Не здесь. Не сейчас. Не из-за него. Он наблюдает: наблюдает чужую радость и чужое горе, наблюдает за чужими жизнями, пропуская их сквозь себя жадно и без разбору. Ночные тени – прекрасный союзник в этом деле, ставшем постепенно делом всей его жизни. Зависнув за приоткрытым окном, он смотрит, как молодая мать склоняется над ребенком; снаружи все еще царит душная городская жара, и ее рыжие волосы с отросшими корнями липнут к красному от перегрева и тревоги лицу. Она нетерпеливо сдувает выбившуюся из прически прядь, безуспешно укачивая захлебывающееся кашлем дитя. В ее глазах застыла слепая жертвенность: она обожает своего малыша, но порой даже материнской любви недостаточно, чтобы отвести беду. Ребенок кашляет чаще и громче, судорожно хватая крохотным ртом спертый воздух, и мать прижимает его к груди в последней попытке защитить от невидимого врага. Увы, ее усилия тщетны, и постепенно кашель стихает, сменяясь давящей тишиной близкой смерти. Здесь больше не на что смотреть, и он снимается с места, оставляя уже не мать оплакивать потерю. Наблюдать за чужой кончиной всегда неприятно, сколько бы душ он уже не проводил в мир иной. Дети уходят страшнее всего: беззащитные и невинные, они становятся самым горьким напоминанием о слепом могуществе старухи с косой. Он вновь окунается во всепоглощающее одиночество, ставшее почти привычным, почти что одной из частей вечернего ритуала перед сном - потоптаться в гнезде, выбирая местечко поуютнее, вырвать очередное сломанное перо из крыла, почувствовать себя ужасно одиноким… уснуть. В гнезде спрятано множество детских вещей, украдкой унесенных здесь и там: сломанные игрушки, обрывки одежды и пеленок, пух из старых подушек и одеял. Перебирая свои сокровища, он останавливается на полоске голубого флиса – небольшом куске детского одеяльца, уцелевшем после пожара в каком-то ныне заброшенном здании. Этот обрывок был последним, что осталось от прошлых хозяев жилища, и даже теперь далекие отголоски уютных запахов молока, шоколада и сухих трав касаются скрытого под маской носа. Когда он увидел эту вещицу – голубое пятнышко посреди почерневших обломков – что-то внутри него сломалось; он не мог не взять ее с собой. Когда-то это одеяльце держал в руках ребенок, держал так же, как он держит сейчас, и оно несло своему маленькому владельцу тепло и чувство безопасности, которые теперь совсем другое… существо столь безуспешно пытается возродить уже в своей душе. Было ли у меня детство, думает он, осторожно поглаживая мягкую ткань длинными белыми пальцами, вывернутыми, чтобы уберечь это сокровище от гибельных когтей. Если закрыть глаза и попытаться увидеть хоть что-то из далекого размытого прошлого, то где-то в глубине можно найти странные образы – юноша, почти подросток, высокий и худощавый, с волосами оттенка теплого золота, голубые глаза где-то вдалеке и... Нежная звенящая музыка начинает играть где-то за спиной, и он настороженно оглядывается, только чтобы понять, что ее источник находится в его собственной голове. Наверное, это и есть воспоминания, но разве не должны они приносить радость? Эти воспоминания приносят только головную и душевную боль. Порыв холодного ветра ерошит крылья, унося с собой несколько перьев. Однажды он допускает роковую ошибку в своем молчаливом изучении людей. Это была девочка – маленькая и хрупкая, с глазами из того «воспоминания» на прелестном личике фарфоровой куклы. Она в полном одиночестве исследовала залитую вечерним солнцем аллею, и фиолетовый воздушный шарик с забавной рожицей рвался в небо из ее тонких пальчиков. Она была воплощением невинности, и она была совсем одна. Что-то с самого начала пошло не так во всей этой сцене. Неясная тревога вдруг сдавила горло: что-то не так. «Не так» вдруг вывернул из-за угла, тощий и бледный, с холодными пустыми глазами на сухом лице и руками, будто созданными творить зло. Девочка привлекла его внимание почти сразу: однажды заметив ее, он уже не отводил голодного взгляда. Насквозь фальшивая улыбка растянула его губы, и длиннопалая жадная рука протянулась, чтобы схватить этого юного ангела за плечо. Паника охватила наблюдателя и передалась возбужденной дрожью пока что сложенным крыльям. Он уже видел таких людей – людей, которые просто не имели права жить в одном мире со столь чистыми созданиями. Они начали удаляться в темноту: нежелание девочки идти было очевидным, намерения мужчины были еще более очевидны, и вдруг единственная мысль заполнила похоронным звоном его сознание: Нет. Девочка внезапно рванулась в сторону в безуспешной попытке убежать; расстояние приглушало звуки, но резкое движение мужской руки, тянущей ее вперед, говорило само за себя. Испуганная и подавленная, она все еще пыталась сопротивляться, и это разозлило мужчину: чутких ушей наблюдателя коснулся грубый возглас и сразу за ним – тонкий отчаянный крик. Это был крик боли и страха, и наблюдатель сорвался со своего укромного места, не в силах больше оставаться безучастным. Он пронесся над землей с победным скрежещущим воплем, и острые когти обагрились чужой кровью. Жизнь прохожего растеклась темной лужей по сухому асфальту; он тупо разглядывает рваную рану на чужом горле, чувствуя, как нервная дрожь вновь пробегает по крыльям, на этот раз – расслабляя неловко застывшие мышцы. Вот и все. Дыхание вырывается из груди шумными толчками – для того, чтобы летать, нужна очень хорошо развитая грудная клетка, и сейчас легкие работают в полную силу, восстанавливаясь после мгновенного напряжения всего тела. Тонкая красная струйка ползет по особо извилистой трещине и касается маленьких белых кроссовок. Новый крик вспарывает вечернюю тишину, и только тут он понимает, что здесь есть кто-то еще. Он резко поворачивает голову на звук и упирается взглядом в широко открытые голубые глаза, буквально излучающие ужас. Юный ангел, только что познавший ужасы реального мира, смотрит на него, и слезы медленно стекают по ее искривленному в плаче лицу. Девочка дрожит всем телом, судорожно всхлипывает и хлюпает носом. Он моляще тянется к ней, но застывает на месте, наткнувшись взглядом на испачканные красным когти. Когда он вновь поднимает голову, девочки уже нет рядом – ее крохотная фигурка стремительно удаляется вглубь аллеи, откуда уже доносятся встревоженные голоса взрослых. Он поспешно взлетает, тяжело хлопая крыльями, и наблюдает за полицией уже с безопасной высоты ближайшего дерева. Он заигрался. Кем он себя возомнил, ангелом-хранителем? Хорошо еще, если эту девочку теперь не начнут преследовать кошмары. Какое-то странное чувство встает в горле горьким комком: наверное, это сожаление. Теперь он всегда носит обрывок одеяльца с собой, надежно застегивая нагрудный карман, где уже лежит клочок фиолетовой резины от воздушного шарика. Это своеобразное напоминание о том, что он натворил, когда потерял контроль, и напоминание о том, что подобное никогда не должно повториться. Его законное место – безучастная ночная тьма. Тьма окутывает его, и лишь эти осколки чужого детства проливают лучик света на сердце. Он продолжает наблюдать за детскими играми, но уже без былого интереса и страсти. Дети все еще прекрасны и невинны, но теперь нельзя даже думать о том, чтобы спуститься к ним. Эти фантазии опасны, и он загоняет их в самые дальние уголки сознания, где они больше никому не смогут навредить. Только когда парк окутывают морозные осенние сумерки и даже самые стойкие завсегдатаи детской площадки исчезают за воротами, он осторожно, стараясь не хлопать крыльями слишком громко, планирует вниз. Когда-то давно он подслушал разговор о настоящей зиме: времени, когда даже выйти на улицу без теплой одежды равняется самоубийству. Иногда он думает, что неплохо было бы увидеть высокие сугробы и поиграть в снежки; сейчас он лишь безуспешно ерошит перья и пытается сохранить хоть какие-то крохи тепла, натягивая на плечи старый бархатный костюм, но лишь оставляет очередную дыру от когтей прямо на плече. Иногда дети забывают здесь что-нибудь – старый полусдутый мяч, раскрашенную фломастерами полулысую куклу, одинокую варежку или формочку для песка. В этот раз на его попечение кто-то оставил настоящее сокровище: небольшую тонкую книжку с яркими иллюстрациями и старательно обгрызенным кем-то уголком переплета. На обложке изображена прелестная девушка с розой в волосах, нежно прильнувшая к огромному и нескладному мохнатому существу. Изящными золотыми буквами над картинкой выведено название: «Красавица и чудовище». На самом деле ему вовсе не стоило даже прикасаться к этой вещи. Матери часто поучали своих детей, что чужое брать нельзя, а если уж взял – то нужно поиграть и вернуть. Наверное, именно это и нужно сделать, и сделать прямо сейчас, пока какой-нибудь запоздалый прохожий не решил срезать путь через темную аллею. Однако любопытство все же пересиливает, и он аккуратно подцепляет обложку когтями. Прочитав последнее предложение – «…и жили долго и счастливо», он неверяще мотает головой и пробегает его глазами еще несколько раз в надежде, что вместо этого классического финала появится какой-нибудь другой, более похожий на правду. Красавица полюбила Чудовище, и эта любовь помогла ему вновь стать человеком. А что же дальше? Это не мог быть конец, где-то определенно скрыт подвох, иначе вся история кажется слишком слащавой и нереалистичной. Да, наверное, детям как раз такое и нужно, но настолько перегибать палку, показывая им откровенную ложь? Он размышляет над этим так долго, что руки окончательно немеют от холода; отложив книгу обратно на скамейку, он дует на пальцы, случайно царапает себе нос когтем и вдруг думает, что стоило бы написать на этих страницах хоть толику правды, пусть даже никакой возможности сделать это у него сейчас нет. Жить долго и счастливо невозможно, и сама жизнь постоянно ставит даже самым счастливым из людей палки в колеса. Он оставляет в книге помятое перо, старательно заляпав грязью и сукровицей последнюю страницу. Может быть, отец или мать малыша, что забыл эту вещь, найдут это маленькое послание и поймут, что делают что-то не так. На следующее утро он наблюдает, как маленький мальчик с веселым воплем подбирает книгу, открывает ее и недоуменно морщится, увидев, что сказка испорчена. Впрочем, это выражение не задерживается на его улыбчивой мордочке надолго, да и сам он вскоре забывает о находке. Глаза у него удивительного сапфирового цвета; когда он смеется, а делает он это почти постоянно, они сверкают из-под нестриженой лохматой челки, как настоящие драгоценные камни. Это зрелище смущает и тревожит наблюдателя: какая-то воронья часть его натуры неистово желает забрать эти прекрасные сверкающие штучки себе, прижать к сердцу и спрятать в карман к остальным сокровищам. Однажды он ловит себя на мысли, что готов выцарапать мальчику глаза, наброситься на него с когтями, выцарапать и забрать их, чтобы они светили своей наивной радостью только ему. С испуганным карканьем он снимается с места и бросается в сгущающиеся сумерки, забиваясь в привычно неуютное гнездо и боясь даже выглянуть. Он боится признаться даже себе, но дело не только и не столько в манящем блеске глаз. Много лет он смотрел на детей, наслаждаясь их радостью и довольствуясь лишь далекими отголосками их семейного тепла; этот же мальчик будит какие-то другие желания, незнакомые и поэтому страшные. Мальчишка красив настолько, что и сам похож на картинку из сказки: невозможно, нечеловечески яркие глаза, фарфоровая кожа, чуть припудренная бледными веснушками, звонкий голос, обещающий со временем стать прекрасным баритоном. Веснушки… кто-то называл их «поцелуями ангелов». Нет, нет, об этом нельзя даже думать. Одиночество – его стезя и единственная возможность хоть как-то жить, не привлекая к себе особого внимания. Да и к тому же, мальчик еще слишком мал. Даже если он и не перепугается до смерти при одном его виде, то уж точно заскучает, поняв, насколько он жалкое существо. В конце концов, он поймет, что хочет обратно к родителям и друзьям, обратно в свой привычный мир. Возможно, мальчишка даже заплачет и разобьет этим его сердце окончательно. Ну, или то, что от него осталось. Нельзя причинять людям никакого вреда, и тем более – таким людям, как этот малыш. Нельзя желать невозможного. Он сворачивается в комок, зарываясь в слой палых листьев на дне гнезда, и плотно зажмуривает глаза, прикрыв их руками для верности. Возможно, опасная близость когтей к дырам в маске отгонит ненужные мысли, и он наконец сможет уснуть.