Пересмешник

Бессмысленно и опасно мечтать о невозможном. Нельзя позволить этим жутким новым желаниям взять верх. Нужно сдерживать себя, и, боже, как же это сложно. Иногда он забывается настолько, что лишь боль в намертво вцепившихся в ветви дерева пальцах, содранные при невольном рывке вперед когти и случайный взгляд на падающие вниз кусочки коры слегка проясняют разум. Мальчишка принадлежит только самому себе; у Дейва нет никакого права даже смотреть, но вовремя вспомнить об этом с каждым разом становится все труднее. Мальчика зовут Джон. Красивое имя, короткое и легкое: когда он произносит его по ночам, прижимая к щеке стыдливо стащенную варежку, то изрезанные грубыми стежками губы почти не болят. Он так давно не разговаривал вслух, что почти забыл, как это делается, но «Джон» слетает с языка будто само собой. Он знает, что не должен этого делать, не должен наблюдать так пристально, рискуя попасться на глаза взрослым, не должен придумывать себе оправдания, чтобы еще раз взглянуть на мальчишку, не должен вслушиваться в детские голоса снизу, ожидая, когда прозвучит его звонкий смех. Знает, но не может прекратить. Джон. Он часто слышит это имя, когда отец одергивает расшалившегося мальчика или зовет его домой. Наверное, у них свой загородный дом, просторный и светлый – отец Джона не выглядит настолько бедным, чтобы снимать квартиру в городе. Пока что он не решался проследовать за ними и узнать это наверняка. Он боится, что не удержит свои чувства в узде, пока будет прятаться среди деревьев, низких вонючих крыш и фонарных столбов; боится, что разумная осторожность уступит место охотничьему инстинкту; боится налететь на взрослого, сбивая его с ног, боится выхватить Джона из его рук и унести с собой, чтобы… Нет, нет, нет. Нельзя, нельзя даже думать об этом! В конце концов, отец Джона недостоин этого горя. Даже отец у него в чем-то особенный, в чем-то лучше большинства безучастных теней на скамейках возле площадки, измученных работой и своими взрослыми делами. Он действительно осознает, какое сокровище волей судьбы досталось его семье, и отражение беззубой улыбки малыша неизменно освещает и его строгое сухое лицо. Он любит своего сына до умопомрачения, и это видно по цепкому взгляду электрически синих глаз, которым он провожает каждое движение Джона. Он просто светится от счастья, которое дарит ему присутствие сына, и Дейв нестерпимо завидует ему. Зависть – единственное, что ему остается. Этого мальчика любят, он счастлив и живет абсолютно нормальной жизнью. Зачем разрушать эту прекрасную семью ради собственного мимолетного удовольствия? Как-то он услышал, что Джон мечтает стать комедиантом. Что ж, он наверняка им станет, и его шутки будут помнить столетия спустя. Это тот путь, которого он достоин, та вечная слава, что отмечает лишь лучших из людей. Зачем ему рушить свое будущее своими же руками, общаясь с существом, которое похоже на оживший кадр из фильма ужасов? Нет, нельзя даже пытаться приблизиться к нему, как бы это ни было мучительно. Джон останется неприкосновенным, даже если это будет означать смерть для самого Дейва. Скорее всего, так и будет – от одной мысли о разлуке сердце разрывается отнюдь не фигурально. Впрочем, ему все равно. Он и без того прожил уже слишком долго, чтобы сохранить хоть каплю инстинкта самосохранения, но и не настолько долго, чтобы разучиться тосковать. Он плачет, сжавшись в углу гнезда и закрываясь крылом от первых лучей рассвета, но слезы не приносят облегчения. Напротив, они лишь добавляют боли, теперь уже физической. Скорее всего, слезы у него самые обычные, но, когда они попадают в царапины и язвы на щеках, кажется, что на лицо капают едкой кислотой. Если потереть глаза – естественная реакция любого человека, - то ранки только начнут зудеть еще больше, но вспоминает об этом он всякий раз слишком поздно, только когда оставляет на щеке новую жгучую царапину и замечает кровь, стекающую на и без того грязный пуховой воротник. Не сдержавшись, он скулит от боли, врезаясь когтями в истерзанную кору дерева, и из мелко дрожащих крыльев от неловкого движения выпадает несколько перьев. В конце концов он перестает сопротивляться рыданиям и зажмуривается, надеясь, что мучения закончатся вместе со слезами. Он не плакал уже много месяцев, а, может, и целый год – он вообще плачет лишь несколько раз в году, когда постоянно сопровождающая его головная боль становится совершенно невыносимой. В последний раз мигрень оказалась настолько сильной, что он несколько дней пролежал в гнезде, почти не двигаясь: даже от попыток моргнуть ему чудилось, будто тысячи крохотных сверл врезаются прямо в мозг и уходят все глубже. Впрочем, даже это можно было бы пережить, если бы не голоса. Голоса, шепчущие отвратительные вещи вперемешку со сладкими речами, голоса, говорящие все вместе и вразнобой, голоса, никогда не затихающие полностью. Однажды голоса посоветовали выколоть самому себе глаза, если ему так уж не нравится собственная внешность; голоса настаивали так яростно и уговаривали так долго, что он почти поверил им. Только кровь из разорванного века образумила его, окрасив мир алым. Слезы бесцветны, но застилают взор ничуть не хуже тех жутких кровавых капель. Слезы бесполезны, но в той же мере бесполезно и их отсутствие. Ни горький плач, ни веселый смех, ни маска безразличия не приблизят его к Джону, не позволят тонким детским рукам обнять тощие плечи, не заставят высокий звонкий голос звучать сочувственно или нежно. Он знает причину рыданий, сотрясающих тело уродливыми спазмами. Он слишком долго был одинок, одиночество въелось в него и отравило изнутри, но желание обладать Джоном оказалось сильнее, и теперь он плачет, чувствуя, как старательно выстроенная стена отчуждения рушится под этим натиском. Он отдал бы что угодно, лишь бы мальчик принадлежал только ему. Каждый день он наблюдает за Джоном, и с каждым днем скверна внутри него проникает все глубже. Он уже не думает об отце мальчика, не думает и о его собственных чувствах; его душа горит лишь одним желанием. Когда-то дети приходили в его сны, чтобы наполнить их теплом - улыбками, нежным звенящим смехом, цветами в тонких ручках и крепкими неуклюжими объятиями. Он принимал эти маленькие дары с благодарностью, ничего не прося взамен, и был рад уже тому, что не одинок. Теперь его сны нельзя назвать иначе, чем кошмарами. Теперь по ночам к нему приходит Джон - приходит, соткавшись из тьмы вокруг, вплетает свои длинные пальцы в сжатые когтистые кулаки, прижимается острым подбородком к груди и смотрит снизу вверх, доверчиво и бесконечно любяще, будто не замечая болезней и ран, терзающих и без того уродливое тело. Он приподнимает маску - совсем немного, чтобы не причинить еще больше боли, - и касается мягкими губами застарелых шрамов на щеках, щекочет носом шею, стирает сочащуюся из царапин сукровицу уголком рукава; в его глазах лишь бесконечное терпение и забота, чистые, ничем не оскверненные. Потом он пригибает к себе нелепо оттопыренное крыло и принимается разбирать грязные перья, безжалостно выдергивая сломанные и безнадежно слипшиеся огрызки; Дейв выглядывает за край гнезда и следит глазами за медленно планирующими к земле черными пятнышками. Прекрасный, удивительный сон. Ровно до того момента, пока он не заканчивается. Ты монстр, Дейв, говорит он себе. Не только снаружи, но и внутри. Ты даже хуже того ублюдка, что пытался украсть невинность маленькой девочки. Ты испорчен настолько, что посмел помыслить о... любви? Любви к столь юному созданию? Но любовь ли это на самом деле? По вечерам маленьких обитателей детской площадки сменяли ищущие уединения взрослые, и то, чем они занимались в полутьме, назвать любовью можно было лишь с большой натяжкой. Слюнявые поцелуи, жадные ищущие объятия, сдавленные стоны и тяжелые движения негибких, застывших в одной позе тел... Неужели это и есть любовь, неужели этого он втайне хочет от Джона? Нет, ему противна даже мысль о подобной пошлости. Он просто хочет взять мальчика за руку, обнять, зарываясь носом в пахнущие травами и солнцем волосы, взять его в полет и показать ему небо. Пусть его глаза раскроются от изумления, пусть он засмеется, увидев, каким незначительным все выглядит с высоты, но никогда, ни в коем случае не сможет он испугаться, загрустить или почувствовать отвращение. Никакое зло не коснулось бы Джона, пока он с ним, никакая тяжелая дума не исказила бы тонкие черты детского лица. Никакое... кроме него самого, крылатого демона из ада. Демона, жадно впитывающего глазами каждое движение ни о чем не подозревающего человеческого мальчика. Демона, что больше всего на свете хотел защитить свою жертву, но требовал взамен ее свободу воли. По щеке скатилась очередная слеза, обожгла свежую царапину: нельзя. Если бы только у него была хоть капля силы воли. Да, он действительно демон и заслуживает лишь смерти в адском пламени; ах, если бы только это было возможно. Он уже пытался: пытался раздирать тело когтями, чтобы истечь кровью, пытался бросаться с самых высоких зданий со сложенными крыльями, чтобы расплющиться об асфальт внизу бесформенным пятном, пытался забраться в горящий дом и закрыться там. Раз за разом он выживал. Раз за разом - харкал кровью и вправлял сломанные кости, выбивал еще не лопнувшие от жара окна собственным телом и катался по земле, сбивая пламя, спешно бинтовал длинные, сразу вспухающие тяжелыми каплями порезы... Возможно, он уже в аду, просто еще не осознал этого. Видеть перед собой идеал, желать его бесконечно жадно и одновременно понимать, что цель никогда не станет даже чуточку ближе - это ли не испытание второго круга? Когда-то сам Люцифер был ангелом. Джон был Люцифером для Дейва, властителем и главным лицом его личного ада - и ангелом для всех остальных. Джон пытал его самой изощренной из всех пыток - пыткой неприкосновенности, и, наверное, он заслужил это сполна.