Пересмешник

Как и ожидалось, Эгберт-старший починил экран практически моментально; более того, вместо простой марлевой сетки на окне теперь висела некая сложная проволочная конструкция, сквозь которую Дейв при всем желании не смог бы прорваться. Впрочем, до облюбованного Дейвом дерева руки у него пока что не дошли. Очередная ночь начинается вполне мирно, и все участники ежедневного фарса на своих местах: Джон спокойно спит, на этот раз для разнообразия повернувшись спиной к стене, его отец читает книгу у камина на первом этаже, забыв даже про обычные меры предосторожности, а Дейв удобно устроился на подходящей прямо к заветному окну ветке. Отец Джона полностью поглощен книгой - удивленный этим Дейв даже специально подлетел прямо к окну, стараясь разглядеть, не ловушка ли это, но, видимо, хитроумные переплетения завитушек старинного шрифта семейной реликвии оказались интереснее бесполезного ночного караула. Что ж, прямо сейчас Дейв более чем благодарен неизвестному автору за такой подарок. Сегодня ему понадобится вся отвага, которую он только сможет найти в себе, и отсутствие наблюдения ему в этом очень и очень поможет. Дело в том, что Дейву надоело подсовывать Джону свои перья. Да, сначала это казалось огромным достижением, но дни складывались в недели, левое крыло лысело все отчетливее, а их "общение" так и не стало чем-то большим. В общем-то, и общения как такового не было: Джон просто убирал перья с окна, скорее всего, принимая их за перья обычной вороны. Вряд ли ему когда-либо приходила в голову какая-нибудь другая версия их происхождения, и это разочаровывало Дейва. Путь от разочарования до отчаяния, а от отчаяния до ярости не так уж далек, особенно если рефлексия является практически единственным оставшимся в жизни занятием. Он слишком многим рисковал, приходя сюда. Рисковал своей жизнью, а возможно, и жизнью Джона. Любовь к Джону душила его, сжигала заскорузлую душу трескучим дымным огнем, не давала спать по ночам. Он представлял тонкие бледные пальцы, легко скользящие по спутанным перьям, чистый и светлый взгляд голубых глаз, направленный только на него, неуверенную улыбку, обнажающую еще не знавшие брекетов зубы - и хриплые крики срывались с его уст, когда он нещадно драл собственное тело когтями, пытаясь этой, уже давным-давно привычной, болью изгнать прекрасные видения. Видения пропадать отказывались, и это постепенно становилось проблемой. Он уже позволил себе столь многое - когда-то даже мысль о том, чтобы как-то намекнуть о своем существовании Джону, казалась ему невероятной, теперь же ему было мало даже тех знаков внимания, которые он уже получил. Он искал большего, жадно и безумно, и это пугало какую-то последнюю здравомыслящую его часть. К желанию примешивалась ярость, чистая и пламенная - ярость, которую нельзя было выпускать наружу. Джон не должен ни видеть, ни слышать о нем даже краем уха; какой в этом смысл, если он все равно не сможет ни понять, ни тем более самому испытать даже малой толики чувств Дейва? Дейв понимал это разумом; хищная тварь внутри него понимать что-либо отказывалась. Тварь не понимала, почему Джон всегда так близко и одновременно так далеко; тварь не понимала, почему нельзя было разорвать сетку, разбить своим телом окно и унести Джона с собой. Почему он до сих пор не сделал этого, предпочитая наблюдать издалека за беззаботно резвящейся добычей. Тварь злилась, и именно поэтому сегодня он решился сделать что-нибудь, что успокоило бы ее. Сегодня он достучится до Джона, хочет тот этого или нет. Он должен это сделать. Невозможность хоть намеком, хоть словом, хоть прикосновением показать Джону свою любовь сводила его с ума. Он хотел всего лишь провести пальцами по этим пухлым губам, осторожно, пряча когти, хотел почувствовать, как они сложатся в улыбку, хотел увидеть, как забавно покраснеет кончик носа - от смущения и радости, может быть, но отнюдь не от страха. Да, это пока невозможно - но хотя бы показаться, дать понять, что это он, он здесь и он существует... Он придвигается чуть ближе к окну, высматривая брешь в сетке. Оно не заперто - удивительная беспечность! - но пока что он не собирается толкать створку и забираться внутрь комнаты. Пока что. Сейчас же ему нужен лишь взгляд - один взгляд, которого будет достаточно, чтобы Джон узнал о его существовании. Конечно, долго разглядывать друг друга смысла нет. Джон может попросту испугаться, и путь к его окну будет закрыт навсегда. Нет, этого допустить нельзя, и поэтому придется улететь сразу же, как только Джон его заметит. Он спит - спит беспокойно, ворочаясь и мотая головой, бессознательно шарит руками вокруг себя, будто ищет что-то во сне. Это только на руку Дейву - разбудить его можно будет легко и быстро, возможно, даже не привлекая внимания его отца. Дейв поднимает руку, чтобы постучать, и тут же испуганно отдергивает ее; наконец, справившись с собой, он осторожно кладет ладонь на холодное стекло и чуть сжимает пальцы. Когти скрипят по металлу - ощутимо, но достаточно тихо, чтобы в доме этого не услышали. На улице не слишком тепло, и вокруг горячей руки на стекле расплывается туманное облачко. Дейву кажется, что еще немного - и когти пробьют стекло насквозь, расплавив его; ему вдруг становится жарко и душно, сердце прыгает как сумасшедшее, он уже готов отнять руку в испуге, но Джон вдруг поворачивается лицом к окну, и Дейв забывает обо всем, кроме него. Джон морщится и жмурится, хмурит брови и закрывается одеялом; Дейв подается вперед, полный решимости сгладить эту морщинку на лбу, которую мальчик явно унаследовал от отца. Он осторожно приподнимает ладонь и постукивает когтями по стеклу: раз, два, три. Джон не слышит, и, раззадоренный этим, Дейв стучит снова, на этот раз чуть громче. Ну давай же. Давно сползшее одеяло падает на пол, и Джон сворачивается в клубочек на постели, еще не осознав пропажу источника тепла. Дейв сдерживает улыбку и сжимает руку в кулак: раз-два-три. Джон мотает головой, зарываясь лицом в подушку: он почти проснулся, его ресницы дрожат, готовые сонно распахнуться, и вдруг Дейва накрывает. Страх и желание скручиваются в тугую спираль внутри, его тошнит, и, боясь передумать, он отчаянно бьет по стеклу раскрытой ладонью, беспорядочно и испуганно. Джон открывает глаза. Он слышит, он точно слышит стук, но первым делом он смотрит на дверь, на полки, на пол - куда угодно, кроме окна. Дейв ударяет в последний раз и сдерживает себя, опасаясь разбить стекло; тяжело дыша, он наблюдает за тем, как Джон нашаривает очки, еще раз оглядывается и замирает, бросив взгляд на окно. Некоторое время он не двигается с места. Кажется, он что-то говорит, но настолько тихо, что сквозь стекло звук не проникает; впрочем, особенно испуганным он не выглядит. Или выглядит. Или просто не может поверить глазам своим. Он смотрит на Дейва - завороженно, не шевелясь и не моргая; может быть, он шокирован настолько, что впал в транс, как птичка под взглядом удава? Что ж, он всегда знал, что выглядит отвратительно, и сейчас лишь получил очередное тому подтверждение. Дейв считает до тридцати, пытаясь сдержать новый приступ тошноты, и вглядывается в неподвижную фигурку за стеклом. Первичное оцепенение прошло: Джон закрыл рот, моргнул пару раз, но все еще не пошевелился и не отвел широко распахнутых глаз с растекшимися на всю радужку зрачками. Он определенно боится, и, похоже, пришло самое время улететь, пока он еще может принять Дейва за галлюцинацию. Дейв отворачивается и раскрывает крылья: вихрь чувств внутри разом стих, оставив после себя только молчаливое сожаление. Пора уходить, но в последний момент он вдруг вновь отчаянно прижимается к окну - руками, лбом, крыльями, пытаясь впитать всем своим существом еще хоть каплю внимания Джона перед тем, как отказаться от него навсегда. Джон не отводит взгляда - взгляда осмысленного, ошарашенного, но... но уже не столь испуганного? Его глаза мечутся под стеклами очков - от ладоней Дейва к маске, от маски к когтям, от когтей к крыльям... Крылья, кажется, интересуют его больше всего, и тревожная морщинка между бровями начинает постепенно расправляться. Да, вот так. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, успокойся. Пожалуйста. Джон пытается найти его глаза - пытается и натыкается взглядом на маску, грубые стежки на которой, как назло, отлично видно в ярком лунном свете. Кажется, он понимает, что это значит, всхлипывает и порывается отвернуться, закрыв рот ладонью, но справляется с собой. Его взгляд невольно возвращается к кучке перьев на столе; когда он вновь смотрит на Дейва, тот чуть-чуть приоткрывает крылья и кивает. Джон нервно сглатывает и подается вперед, ошеломленный догадкой. Испуганно сжатая в кулак на одеяле рука медленно расслабляется; он шевелит затекшими пальцами, затем поднимает ощутимо дрожащую ладонь к лицу. Дейв замечает слезы в его глазах и понимает, что сейчас он либо закричит, либо потеряет сознание от страха. Вместо этого Джон выбрасывает ладонь вперед в отчаянном, почти истерическом жесте, и машет ему рукой. Машет рукой Дейву. Дейв чувствует, как следы от стежков на губах вновь раскрываются, когда он пытается улыбнуться в ответ; в соседнем дворе вдруг заливается лаем собака, и он срывается с места, громко хлопая крыльями. Он как-то слышал выражение про бабочек в животе; кажется, это примерно то, что сейчас с ним происходит. Язвы и царапины на щеках, потревоженные застывшей на лице улыбкой, вспыхивают болью при каждом движении, но он никак не может перестать. Его узнали. Узнали и не отвергли. Прекраснее этого не может быть ничего.