Пересмешник

Итак, опасения Эгберта-старшего подтвердились: кто-то наблюдал за его сыном. Или что-то наблюдало. Иногда он замечал нечто необычное в ночных тенях — упавшее неизвестно откуда перо, мелькнувший на мгновение белесый кончик острого клюва, негромкий быстрый шорох, донесшийся снаружи... Тварь была осторожна и скрытна: стоило ему включить свет или высунуться из окна, как она бесшумно растворялась во тьме, почти не оставляя после себя улик. Почти — но недостаточно, чтобы о ней не узнали. Однажды ему удалось застать существо на месте преступления; он смотрел на бесформенную черную тень, с диковатым любопытством пялившуюся в окно второго этажа, и думал об охотничьей винтовке, запертой в сейфе в кабинете. Оно не казалось особенно большим и сильным, и пуля, рассчитанная на кабана или оленя, наверняка ранила бы его если не смертельно, то достаточно поучительно, чтобы отогнать от этого дома навсегда. Он мог сделать это в любой момент — тварь была настолько поглощена своим неведомым занятием, что вряд ли заметила бы небольшое движение в глубине гостиной этажом ниже. Мог, но почему-то никак не мог себя заставить. Любой разумный человек на его месте давно бы сделал это: выстрелил бы сам, или, может, хотя бы позвонил в полицию, но он не мог. Он пытался, он даже потянулся за телефоном и набрал 911, но так и не нажал на кнопку вызова. Что бы он им сказал? «Какая-то потусторонняя тварь следит за моим сыном, пожалуйста, приезжайте и пристрелите ее?» Естественно, над таким звонком разве что посмеются и посоветуют позвонить в какое-нибудь детективное агентство Винчестеров. Кроме того, тварь наверняка услышала бы подозрительный шум снизу и исчезла, не оставив следов. Каждую ночь он засиживался в кресле в гостиной почти до рассвета, изучая повадки существа так же, как оно изучало повадки людей. Он бездумно смотрел на медленно тлеющие угли в камине, не видя их и целиком обратившись в слух, улавливая любые непривычные звуки, откуда бы они не доносились. Постепенно он выявил некую систему в действиях твари, и вскоре мог почти точно предсказать, как пройдет ночь. В восемь вечера Джон помогал отцу прибраться после ужина и уходил готовиться ко сну — чистил зубы, умывался, самолично наливал стакан воды на ночь и наконец поднимался к себе. Отцу тоже было к чему готовиться — он доставал бинокль и вытряхивал пепельницу, проветривая комнату в последний раз перед тем, как закрыть окно. К девяти часам Джон, как правило, уже спал: он всегда засыпал и просыпался рано, как истинный маленький жаворонок. Мысль об этом заставляла отца слегка улыбнуться, поглаживая ствол винтовки, которую он все равно не собрался бы с духом использовать, но почему-то все же доставал. Впрочем, стоило быть готовым ко всему. Приглушенное хлопанье крыльев снаружи в этот момент могло принадлежать кому угодно, но он редко ошибался в своей первой догадке. Пока что оно осторожничало, зная, что не только Эгберты могут еще не спать. Темнело весной быстро и незаметно, и к десяти часам ночь уже вступала в свои права. Вместе с темнотой вокруг крепла и уверенность твари, которая несколько раз облетала дом, высматривая одной ей известные помехи, а порой и показываясь в окне на долю секунды, прежде чем вновь исчезнуть из виду. Потом все вдруг затихало, и следующие несколько часов он проводил в кресле почти без движения, чувствуя нарастающую боль в затекшей спине и думая, что на работу завтра вставать раньше обычного. Каждый раз, когда он почти решался бросить этот бесполезный караул, оно неизменно напоминало о себе скрежетом когтей по черепице на крыше или едва слышным хриплым карканьем, больше похожим на кашель. Около двух ночи район окончательно погружался в сон: даже излишне увлеченный играми подросток из дома на углу наконец выключал свет, и густая пелена тьмы окутывала молчаливые дома. Теперь каждый новый звук заставлял его вскидывать к глазам бинокль, высматривая в мрачном небе крылатую тень; иногда краем глаза он зацеплял рваный рукав костюма или мазок перьев крыла, но полностью себя разглядеть тварь не давала. В три он поднимался с места и поднимался к Джону, и этот момент всегда оставался неизменным. Он включал свет в коридоре или ванной, оставляя небольшую щель в двери, и подходил к сыну, чтобы поправить подушку или просто погладить по голове. С каждым днем тот становился все больше похож на свою мать, от которой унаследовал непослушные прямые черные волосы и теплую голубизну глаз. По окну шаркало что-то острое, и он вскидывал голову, силясь увидеть что-нибудь непривычное в причудливом шевелении ветвей, но лишь бессильно кривился, зная, что тварь слишком умна. Он приглаживал торчащие в разные стороны вихры Джона, прожигая взглядом ночную тьму, давая знать, что его сын под защитой; постояв в комнате еще немного, он целовал мальчика в лоб и уходил, не закрывая за собой дверь. Ложился он все равно не раньше четырех и лежал в кровати без сна, слушая и вслушиваясь, пока первые лучи солнца не начинали ползти по потолку. А теперь Джон добавил еще один повод для волнения, рассказав о перьях и оконной сетке. На следующий день он берет отгул, отправляет Джона в школу и поднимается в его комнату, прихватив с собой свежекупленный проволочный экран. Привычно окинув взглядом знакомые стены с голубыми обоями и полки с книгами и игрушками, он замечает те самые перья, сложенные аккуратной кучкой на столе около плюшевого арлекина, которого Джон получил в подарок на свой второй или третий день рождения. Отложив на время сетку, он берет одно из них в руки и нерешительно крутит его в пальцах. Действительно похожи на вороньи, но не великоваты ли будут для обычной вороны? Принюхавшись, он чувствует запах гари и железа, исходящий от вещицы, и слегка морщится, потирая заляпанные чем-то вязким и черным подушечки пальцев. Семь штук, по одному на каждый день недели. Перья старательно сложены один к одному и стянуты красной нитью с неумело завязанным бантиком. Узел ослаб, когда он вынул одно из них, и он засовывает его обратно, вновь затягивая нить. Он смотрит на изодранную сетку и бессильно сжимает кулаки. Оно и правда специально оставляло перья? А может, оно просто линяет? Если оно так стремится навредить им, почему оно не оторвало сетку полностью? Почему не разбило окно, чтобы забраться внутрь? Он снова берет в руки сетку и подходит к окну, чтобы осмотреть его. Дыра не такая уж и большая. Если бы сетку рвали специально, то приложили бы гораздо большую силу, возможно, погнулась бы не слишком-то прочная рамка... Здесь же видно какой-то случайный узкий разрыв, уходящий вниз и истончающийся настолько, что можно было вставить в него что-нибудь небольшое и легкое, вроде пера, и оно бы не выпало, пока кто-нибудь его не подобрал. Что бы здесь не произошло несколько дней назад, это определенно произошло ненамеренно. Не будь он столь уверен в чьем-то незримом присутствии, он мог бы подумать, что из-за недавнего урагана ветки дерева неудачно проехались по окну, и просто спилил бы их без особых раздумий. Что ж, по крайней мере, сейчас, да и тогда Джону не хотели причинить вреда. Эта мысль несколько успокоила его, но тревога не ушла окончательно, а затаилась где-то в глубине души. В любом случае, ему не нравилось, когда за ним наблюдали. Еще больше ему не нравилось, когда за его сыном наблюдали так пристально, как это делала тварь. Будто очнувшись от полусна, он быстро открывает окно и принимается расшатывать рамку экрана, чтобы снять его. Он не может рисковать, особенно когда дело касалось безопасности Джона. Нельзя терять бдительность, даже если это существо не собиралось им вредить... ну, или пока не собирается. Заменив сетку, он еще долго стоит у окна, вглядываясь в залитую утренним солнцем улицу.