Яблоки

Эта девчонка странная. Худые плечи, колкие ключицы, острый взгляд и нож, зажатый в ломких пальцах. Ржавеющую сталь Тереза таскает с собой везде, то и дело выставляя ее острием вперед. В такие моменты она вся будто подбирается, мышцы на ее тонких руках напрягаются, по кромке глаз пляшет бесенячий огонек. Она похожа на испуганную лань, тонкую газель, прекрасную, но знающую, что ее ждет смерть. Томасу время от времени кажется, что она чересчур напугана. Да, здесь, в этом месте с высокими стенами, подпирающими небо, мутными, дикими звуками, врывающимися в сознание по ночам с такой силой, что ты просыпаешься в немом испуге — здесь действительно страшно. Мир зеленый, ласкающий солнцем и теплом. Но все это мираж, химера, суррогат правильной жизни. Томас уверен, знает откуда-то. Другие привыкли. Другие зовут это место домом. Другим иного не остается. А он так не хочет. Девчонка же продолжает бояться. — Они все такие? — А? Томас поворачивает голову и смотрит на Ньюта. Человек, ставший ему в Глэйде кем-то вроде друга — не совсем точное слово, что-то близкое, едва касающееся смысла этих букв, но Томас не знает аналога — вертит в пальцах тростинку и смотрит прямо. Он высокий, худощавый. Топор примостился у его ног. Острие лезвия блестит на солнце. Вот Ньют засовывает зеленый стебель себе меж зубов и чуть прикусывает. Томас отчего-то улыбается, а потом прослеживает направление взгляда Ньюта. — Не знаю, — жмет плечами юноша и поднимает топор. Железо опускается на дерево зычно, рассекая древесную плоть, сбивая кору. — Хорошо работаешь, — усмехается Ньют. — Может ты и за меня все сделаешь? — Это сказано максимально серьезным, почти строгим тоном, но Томас знает, что в глазах его друга плещутся смешинки. Они яркими крапинками застывают в радужке, делая взгляд сухопарого мальчишки не просто внимательным и задумчивым, а словно не от мира сего. — Иди ты, — беззлобно отзывается Томас и снова заносит топор, снова опускает, режа ствол, а сам косит глаза. Застывает. Замирает. Тереза сидит под тонким деревцем. Спиной она прислонилась к стволу. Заветный нож стоит боком, угрожающе поблескивая острием в лучах полуденного солнца. Ручка его такая ржавая, что оставляет следы на ладони. Томас видел. Но девчонке с ним спокойно. Волосы у нее смоляные, разметались по плечам и лезут в глаза. Тереза постоянно их одергивает, при этом так морщит лоб, до гармошки. Юноше кажется это забавным. — Как думаешь, ей страшно? — Ньют рассматривает Терезу с почти научным интересом. — Конечно, — не задумываясь, отвечает Томас, кидая топор в траву и садясь на половину порубленный ствол дерева. У девчонки тонкие пальцы. Кости так выпирают, что можно порезаться. И сетка вен ветвится на тыльной стороне ладони. Ногти обломаны и сгрызены, под ними грязь. А на ладонях мозоли и ржавый след. Все от ножа. Сейчас ее пальцы-веточки ловко обмывают в чане с водой фрукты и овощи. Женская работа. — Я не об этом, — Ньют подпинывает ногой топор, вертит в длинных пальцах стебель какого-то растения, наполовину измятый его зубами. — Она — одна девчонка среди нас. Ей страшно? Томас молчит. Он опускает взгляд на свои руки, перевязанные марлевыми повязками. От заноз, от мозолей, от боли. Ньют озвучивает те вопросы, которыми задавался сам Томас. — Ну мы же не звери, — отвечает он как-то неуверенно и снова смотрит на Терезу. Она хрупкая как тростинка, острая как игла, с горящим взглядом как ярый уголек. В ней есть что-то притягательное, нездешнее. Может дело действительно в том, что она — девчонка. Создание отличное от всех них, мальчишек и парней разного возраста и развития. Кто-то вроде Чака даже и не подумает о том, что можно с ней сделать. А кто-то вроде Галли, возможно, захочет получить то, что даровала сама матушка-природа. И Томас совсем не понимает, почему он волнуется. Тереза кусает губы. Он видит это отсюда. Ей страшно. И дело не в гриверах, скрежещущих своими железными ногами по ночам в многочисленных проходах лабиринта, дело не в этом странном месте, готовящим и таящим шкатулки с сюрпризами, которые никогда не захочется открывать. Дело в страхе женском. Одна девчонка среди взрослеющих парней-подростков. У Томаса нервно дергается кадык. Ньют прав. Терезе страшно. — Ты уверен? — Юноша поднимает взгляд на того, кого зовет другом. Ньют иногда чересчур умен и проницателен, иногда в его глазах светится такое знание. Даже сейчас, стоя в этой затасканной от многолетней носки одежде, он кажется выше и осмысленнее окружающих. Иногда Томас думает о том, что в теле его друга притаился старик. — Нет, — цедит он сквозь зубы в ответ и поднимается на ноги. — Смотри, чтобы не пырнула ножом, — уже весело кричит ему вслед худощавый подросток и все с той же не слетающей с губ улыбкой берется за топор. Ствол дерева надо дорубить. Девчонка угловатая, острая и какая-то неправильная. В ней будто что-то не так. Чувство давит на грудную клетку изнутри, распирает Томаса, рвет на части. И он понять не может, что это. То ли простой зуд, то ли опасение за нее. Но что ему волноваться за эту дикарку с осмысленным взглядом? Он ее не знает, а она его боится. А еще помнит. Только имя и лицо. Все. Больше ничего. — Эй! — Голос у нее высокий и тонкий. Она старается сделать его грубее. Тут же вскакивает на ноги и выставляет вперед нож. Острым концом. Умница, девочка. — Не подходи. — Я — Томас, — юноша поднимает руки вверх, демонстрируя, что пришел к ней безоружным, без любых опасных предметов. — Помнишь меня? — И говорит как с маленькой, практически с умалишенной. Она производит такое впечатление. Зажатая, напуганная, но в то же время опасная. Прекрасная. Эта мысль проскальзывает так предательски, бьется о стенки сознания. У Томаса дергается кадык во второй раз. — Само собой, — чеканит Тереза сквозь зубы, не опуская нож. — Но не подходи. — Я всего лишь хотел узнать, как у тебя дела. — Все хорошо. — Нервно, слишком нервно. И так остро. Как лезвие этого ржавеющего ножа в ее руках, как ее ключицы, выглядывающие из-под хлопчатобумажной ткани, как ее взгляд, обращенный сейчас на него. — Все хорошо. Уходи. — Ладно, — Томас примирительно опускает руки и делает шаг назад. — Не хотел тебя тревожить. Прости. Когда он разворачивается, то чувствует, что спину меж лопаток сверлит девчачий взгляд. Тереза без ножа реагирует лишь на Чака, который улыбается во все тридцать два зуба и с охотой тащит ей мешок картошки, чтобы помыла, почистила. Девчонка кусает губы, провожая взглядом парня, имя которого откуда-то так прочно засело в ее мозгу. Она не видит в нем злобы и агрессии, которым полнятся многие здесь. Но ей все равно страшно. — Дикая, правда? — Усмехается Ньют, опуская топор на плоть ствола в последний раз, когда Томас ровняется с ним. — Дикая, — соглашается с ним юноша. И прекрасная. Когда наползает ночь и загораются костры, девчонка по-прежнему сидит под тем деревом. Ворота в лабиринт захлопываются с уже привычным звуком, большие шестеренки скулят и ропщут, тяня вес камня. Томас смотрит на эту картину пару секунд, столь завороженный. Есть в сием действии что-то невыразимо прекрасное, магическое, словно свершается какое-то таинство, обряд. Окружающие будто не замечают этого. Ньют прикладывается к банке со странным пойлом, Алби смеется, сидя в широком кругу в окружении друзей и товарищей, Минхо улыбается так заразительно, словно и не бегает каждый день по лабиринту смерти, Чак режет новую фигурку из дерева, а Галли устраивает бои без правил, валяя своих противников в песке. Лишь Тереза продолжает сидеть под деревом. — Лови, — Томас кидает ей наливной, румяный плод. Реакция у девчонки хорошая, и пальцы ее крепко зажимают только что сорванное яблоко. — Нельзя морить себя голодом, — замечает Томас. Она смотрит на него настороженно, но за нож не берется. Тот поблескивает в свете факелов своим наполовину грязным, наполовину ржавым лезвием. — Можно? — Мужской палец указывает на траву рядом с Терезой. Девушка и рта не успевает открыть, как Томас уже опускается рядом. Так близко, что она через кофту чувствует статическое электричество, образующееся меж их телами, гуляющее под ее кожей. От его близости. Она нервно облизывает губы и впивается глазами в яблоко. Вертит его в руках, зачем-то давит пальцами. — Его надо есть, — улыбается Томас. — Я знаю, — огрызается она, но юноша чувствует, как в ее голосе, интонации и тембре что-то меняется, теплеет, лучится солнцем. Она не такая острая и холодная, как ему показалось. Колючек в ней много, настороженности, пресловутого страха. А еще тепла. Сейчас он это видит. Ее губы едва дергаются в улыбке, и на их кончиках зреет свет. Тереза действительно прекрасна. Он прав. — Ты боишься? — Все здесь боятся. Она все вертит в руках плод, будто опасаясь укусить. А потом по всему Глэйду проносится рокот, шум нарастает, поднимается и тонет где-то за высокими стенами. Томас напрягается. Лицо Терезы белеет. Юноша замечает, как у нее дрожат пальцы. Едва, едва. Девчонка сильная. Она скрывает слабость, прячет, борется. Рокот повторяется. Гривер ревет и скрежещет так близко, что хочется заткнуть уши, зажмурить глаза и исчезнуть. Тереза дышит шумно и часто. Пальцы ее трясутся сильнее. И тогда Томас принимает решение — он накрывает ее руку своей, сжимает ее пальцы. Сначала девчонка замирает, напрягается так ощутимо. Но рев повторяется в третий раз, и ладонь юноши крепко сжимает ее хрупкую руку. Терезе становится спокойнее. Томас медленно расцепляет пальцы. Ее кожа горит. То ли от выброса гормонов в кровь, то ли от его прикосновения. Они сидят молча. В какой-то неловкости и недосказанности. Томас видит, как недалеко поднимается на ноги Ньют. Банка в его руках почти пуста. Он отправляется спать. В кругу вокруг костра уже нет таких веселых разговоров, лишь Галли возвращается к своему занятию, подзывая новых противников. — Так ты боишься? Тереза молчит. Яблоко в ее руках покрывается порезами-полумесяцами, оставленными острыми ногтями. — Кого ты боишься больше? Гриверов или нас? Она так резко поворачивает голову, что черные пряди бьют Томаса по лицу. Ее волосы пахнут свежестью и отчего-то травой. Видимо, потому что она весь день просидела здесь. Крылья ее носа трепещут, когда девушка делает глубокий вдох. Томас не нуждается в ответе. Все написано на ее лице. Вены на ее шее проступают сильнее обычного, костяшки почему-то ободраны. Он замечает, как спутались ее локоны, покрылись грязевой коростой и коркой пыли, видит, как мазки земли застыли на ее коже. Странная девчонка. А сам он произносит еще более странные слова: — Я не дам тебя в обиду. Тереза выгибает бровь. Иронично. Есть в ней что-то мутное, словно меняется постоянно. В одно мгновение — хрупкая и тонкая, в другое — сильная и смелая, в третье — знающая. Хамелеон. Когда она подносит яблоко ко рту, когда зубы входят в сочную мякоть, когда она пережевывает первый кусок, Томас ловит себя на том, что не может от нее оторваться. От губ, рук, пальцев, всего ее образа, замаранного, но притом какого-то неземного. Нож продолжает поблескивать в неярком свете гаснущих факелов. Но теперь Томас кое-что знает. Тереза не применит сталь против него. Доверие. Он на верном пути.