Яблоки

Губы у нее обветренные, потрескавшиеся и искусанные. Полоска тонкой крови запеклась на них, покрылась карминовой коростой. Тереза постоянно смачивает ее, трогает кончиком языка, словно от этого порез быстрее заживет. Когда Томас касается ее рта своими губами, то ощущает эту кровоточащую ранку. Соленый вкус заползает в полость его рта, попадает на язык и отдается импульсами рецепторов в мозгу. Соль, слезы и кровь — она вся будто соткана из боли последние несколько минувших дней и ночей. Он чуть тянет ее нижнюю губу, посасывает, так аккуратно и осторожно, не давая самому себе целовать ее вольно, так, как отчаянно и остро хочется. Томасу кажется, что девушка должна его оттолкнуть, что ее горячие, в мозолях и ссадинах ладони должны надавить на его плечи, так, что он почувствует сосуды под ее кожей, набухшие эмоциями страха и паники. Она должна пойманной птицей забиться в его руках, попробовать укусить его наглый и бесстыдный рот, просящий у нее так много. Но вместо этого Тереза прижимается к нему. Кнопки сосков давят на его грудь, тугих и возбужденных от простой ласки, ее пальцы со сгрызенными ногтями путаются в его коротких, торчащих в разные стороны волосах. Вот изящная рука проходится по его подбородку, задевает щетину, и девушка слабо-слабо смеется. И тогда Томас смелеет. Его руки обхватывают ее лицо, подушечки больших пальцев давят на ее щеки, язык вторгается в пределы ее рта, исследует, ласкает. И девушка начинает дрожать. Едва-едва, тонко и не вполне ощутимо, но стук и гул ее сердца отдается у него в груди, а тонкие руки надавливают на его спину, запястья царапая об острые линии его лопаток. Томасу хочется освободиться от одежды, попросить, чтобы она дотронулась до его горящей кожи, надавила на сердце. Вместо этого он целует ее еще яростнее, вытягивает согнутые ноги, заставляя девушку сесть к себе на колени, так, что ее теплое, живое и трепещущее тело врезается в сгусток его мышц. А сердце все набухает в груди. Он и не думал, что целовать ее будет так сладко, так жарко и так томительно. Ему хочется повалить ее на траву, так, что черные локоны растреплются, ореолом мрачного цветка лягут на землю, глаза ее засияют сводом небес, а он утонет в ее нежности и странной красоте. Когда юноша все же заставляет лечь Терезу на землю, отрываясь от ее губ, то девушка едва вздергивает подбородок. — Боишься? — Шепчет он, склоняясь к ее шее и чуть прикусывая ключицу. Тереза запрокидывает голову, а он губами ловит родинку, примостившуюся в самой яремной впадине. — С тобой – нет. Томас думает, что он сошел с ума, что пьянящее чувство, эмоции и щедрое время отняли у него рассудок, пустили дурь в кровь. Но он шально улыбается и снова склоняется к ее лицу, чтобы поймать губы губами и испить женскую сладость и нежность. Так они поцеловались впервые, скрытые надежными ветками деревьев от посторонних глаз, далекие от шумных криков на поляне, от суеты, набирающей силу после полудня. Тереза смеялась, клала голову ему на плечо и снова смеялась. После того случая у озера улыбка впервые бродила по ее губам. А ведь прошло почти семь дней. Семь дней, за которые она говорила лишь с ним и Ньютом. Ржавеющая сталь ножа даже сейчас ловит солнечные блики, пробивающиеся сквозь густые кроны шепчущих деревьев. Она рычала даже на Чака, загнанная и испуганная, и всегда ловила пальцами запястье Томаса. Странно было осознавать, что в этом ломаном, неправильном и таком исковерканном мире она доверяет ему. Наверное, ей нужна была бы подруга, женское плечо, женская логика, женские слова поддержки, женские эмоции. Томас мог дать ей только свое тепло и правильное молчание. Когда губы ее тряслись, сердце билось в грудной клетке, а пальцы на его запястье оставляли синяки. Девочка… И слова все теряются, рассыпаются на миллиарды звуков еще в глотке. Потому что сказать нечего. Потому что тонкие дорожки слез блестят на ее запавших щеках, потому что кости ее слишком оголились, вот-вот прорежут кожу. Терезе страшно и горько. Но, кажется, семи дней хватило, чтобы она стала оттаивать. По крайней мере, теперь она может улыбаться, говорит с Чаком и едва опускает вниз лезвие ножа. Да, вот так. Рано или поздно все приходит в норму. — Ты ненормальный, — она снова смеется: плечи ее чуть дергаются, поднимаются, грудь прогибается, и смех исторгается из ее глотки. Она лежит на деревянных досках, утопая в лучах яркого солнца, что смешными зайчиками скачет по траве и листьям раскидистых деревьев. Томас лежит рядом, подперев рукою свою голову, смотрит на нее и улыбается. Под ними раскинулся Глэйд, работающие мальчишки, и недовольный взгляд Алби часто обращается к парочке, устроившейся на крепко сбитых досках деревянной вышки. — Серьезно, — кивает Тереза и вытягивает руку, чтобы провести пальцами по твердому подбородку и коснуться знакомых губ. — Ты хочешь его исследовать. Там же опасно, — выдыхает она. — Неправильно, — усмехается юноша, — я уже его исследую. Ньют назначил меня Бегуном. Тереза фыркает и качает головой. Опускает руку, и взгляд ее огромных, чистых глаз упирается в небо. Гладь полна и безоблачна, лишь легкий ветерок оставляет свою едва видимую рябь, теребит черные волосы и чуть вздернутый над пупком край кофты. Томас кладет свою руку на оголенную часть женской кожи. Тереза вздрагивает и косит на него глаза, а мужской палец уже вычерчивает круги вокруг ее пупка. И она улыбается, ерзает на досках, расслабляясь, позволяя себя касаться, проявлять нежность и ласку. Томасу же просто нравится ее трогать, целовать, сжимать в своих объятиях и отчаянно хотеть большего. Так быстро взрослеющие дети, подростки с играющими гормонами и ярыми чувствами, рвущими изнутри. Теперь он знает, что есть на свете люди, от которых становишься зависимыми. — А ты волнуешься? — Вдруг произносит Томас. Тереза же распахивает глаза. – То, что я теперь Бегун, что буду исследовать Лабиринт. Девушка кривит губы. Притворно-делано, притворно-недовольно. Перехватывает его руку, вызывающую теплый зуд, что импульсами бьет в ее поясницу. Она целует его ладонь медленно и не спеша, выводит языком контур мозолей, вызывает щекотку. И тогда Томас хватает ее в свои объятия. Тереза взвизгивает, когда крепкие руки юноши стискивают ее бока, когда чужая твердая грудь давит на ее грудь, когда знакомое лицо оказывается так рядом. Он смотрит на нее слепое мгновение, а потом целует. Забирает ее рот полностью в свои владения, заставляет ее томительно ерзать на жестких досках и призывно выгибаться. Проводит пальцами по ее шее, касается груди сквозь тонкую ткань кофты, скользит ниже… — Кхм, ребята… Томас и Тереза синхронно поворачивают головы. Долговязая макушка Ньюта чуть возвышается над досками, а на лице его застыла ухмылка. Добродушная и хитрая. Томас резко садится и вопросительно смотрит на друга. Тереза от смущения закрывает лицо руками, чувствуя, как горят щеки под ее ладонями. Ей странно и непривычно в этом мужском мире, где она — единственная отличная от них, телом, душой, помыслами. Она не привыкла, она по-прежнему боится. Лишь с Томасом становится какой-то другой. Да и колкость ее языка возвращается к ней, а внутренняя сила растет и множится. — Тебя ищет Минхо, — сообщает Ньют. — Хочет тебе что-то рассказать про Лабиринт. Это важно. Томас кивает. Тереза все не убирает рук от лица. Ньют же широко лыбится. — Голубки, — слетает с его губ, и макушка лучшего друга поспешно ныряет вниз, пока Томас не отвесил ему ощутимый подзатыльник. — Ты пойдешь сейчас? — Пальцы распахиваются, обнажая два больших, ярко-голубых глаза. — Ты так и не ответила на мой вопрос, — он снова склоняется над девушкой, и Тереза полностью убирает ладони от своего лица. Смотрит на него пытливо и как-то долго. Секунды превращаются в минуты, застывают неделимой единицей времени. — Без тебя мне страшно, — наконец, произносит женский голос. — Возвращайся. Обязательно. — Она порывисто сжимает его руку, давит на кожу, а он подносит ее ладонь к своим губам, прижимается ртом, щекой. Тереза слабо улыбается. Можно врать и притворяться счастливыми, можно смеяться, запрокидывая голову, можно долго целоваться, лежа на нагретых солнцем досках, можно делать вид, что все хорошо. Но это не так. Стены Лабиринта меняются каждую ночь, гриверы рокочут время от времени, Галли бродит где-то рядом, улыбаясь разбитым ртом так противно и гадко. Чувство страха, неопределенности, паники — все это клубится в груди. В ее, в его, в каждой клети мышц, костей, сосудов и сухожилий. Этот мир страшен. И как в подтверждение этих слов, как в утверждение неписаного закона, заключенного контракта со смертью, этой ночью двери, ведущие в Лабиринт, остаются распахнутыми. Шестеренки не скулят, не скрипят и не визжат, не тянут грузный камень. Они глухо молчат, пугая обитателей Глэйда этой внезапной тишиной, губительной немотой. А потом раздается скрип. Тереза, не думая, хватает рукоять своего ножа, а грохот и трение нарастают. Девушка поворачивает голову, да так и застывает. Лицо ее вытягивается, белеет, покрывается цветными пятнами паники, ужаса и страха. Ей хочется закричать от отчаяния, но горло будто забили, закупорили пробкой. Лишь застыть как статуя да смотреть. Вторые ворота распахиваются настежь, вот движутся третьи, вот музыка старого камня и заржавевшего железа доносится от четвертых. Ловушка. Словно скот на скотобойне, шведский стол для монстров, в чьи тела впаяны железо и органика. С губ Терезы слетает смешок. Это так дико, так абсурдно, столь бесчеловечно, что хочется захохотать. Ведь безумнее уже не будет. Глэйд шевелится и ропщет. Тереза вливается в толпу мальчишек. Кто-то что-то кричит, в голосах мелькают черные эмоции. Она узнает их все, так как сама ощущает то же. — Вот видишь, сучка, что сделал твой паренек? — Локоть Терезы прошивает непрошенная боль, и она резко поворачивается. Галли сжимает ее руку с такой силой, будто хочет услышать хруст костей, а потом хватка становится слабее. — Отпусти ее, — этот голос полон металла, гнева и злости. Чужая рука с такой силой бьет по запястью Галли, что тот морщится, черты его лица искажаются гримасой боли. — И не прикасайся больше никогда. — Томас, — она перехватывает пальцами его плечо. — Не надо. Не сейчас. И слова ее отзываются громким рокотом, гулом, идущим из темных глубин Лабиринта, нарастающим, режущим барабанные перепонки. Тереза, сама того не осознавая, прижимается к мужской спине, пальцы ее сдавливают чужое плечо еще сильнее. А скрежетание все нарастает. Оно доходит до своего апогея. Визжит сталь, трясь о камень, раздается громкий топот и, бороздя землю, вырывая клочья травы, перед юношами и одной девушкой вырастает гривер. Тереза никогда не видела существа более отвратительного и жалкого. Органика и металл. Так сказал Томас. И она видит. Видит, как спаяны его ноги, стальными палками воткнутые в землю, как пупырышками рябится и ежится его кожа, как разевается смрадная пасть и исторгает рев. Сердце в груди Терезы бьется о стенки так предательски сильно, что вот-вот прорвет кости и кожу. Это страшнее Галли. Осознание накатывает, накрывает глубокой волной. И здесь не поможет нож. Тварь скалится, рычит, хрипит и дергается в их сторону. — Они хотят нас наказать, приструнить, указать наше место, — быстро шепчет ей Томас. — Значит, я делаю все правильно. — А затем: — Беги! И она бежит. Так, что ноги отчего-то вязнут в земле, ручка ножа скользит в потных ладонях, волосы бьют в глаза. Страшно обернуться, посмотреть и бросить взгляд назад, понять, как близко эта тварь. А гриверы все прибывают и прибывают. Они хватают мальчишек железными лапами, гнилыми зубами, рвут их на части, выплевывая ошметки и останки. Тереза вздрагивает всем телом, лицо ее белеет словно мел, когда она видит чью-то оторванную конечность. Пальцы на руке еще слабо шевелятся, тела же рядом нет. И в основание горла бьет тошнота. Тереза не может сдержать пищу и желудочный сок. Ее рвет от ужаса и безысходности, от жестокости игры, где она — одна из пешек. Этот мир страшен. Но вот в ее пьяное, бредовое сознание, затянутое поволокой страха, тенетами ужаса, врываются слова юноши, который не боится. Значит, я делаю все правильно. И это дарит надежду. Томас убил гривера. Томас показал, что даже в такой критической ситуации человек способен бороться. Значит, кто-то там, сверху, испугался. Это лишь способ их припугнуть, вогнать в рамки, заставить трястись и бояться. Тереза не поддастся на эту провокацию, не станет еще одной жертвой бесчеловечной игры, не замарает своей кровью чистую траву на этой поляне. Она выстоит, она докажет. Потому что снова хочет увидеть, как Томас улыбается, как касается ее. Хочет дать и подарить ему то, что необходимо обоим. Она снова почувствует его мозолистые ладони на своем лице, снова увидит ироничную улыбку Ньюта, а Чак помашет ей своей пятерней и вновь протянет чистое полотенце. Так будет. Обязательно. Стальной шип прорывает кожу, кости и мясо, вспарывает грудь Терезы четко посередине. Лопаются сосуды, кости крошатся в крошево, а кровь течет, заливает ее кофту, штаны, капает на траву. Ладони все измазаны в рдяной краске. Сверху что-то клацает и шепелявит. И вдруг начинает гореть. Кто-то верным и отточенным движением швырнул в гривера факел, тварь вспыхнула, дернулась, извлекла железо из тела Терезы, заверещала нездешним голосом, горя, сгорая и все визжа и визжа. Девушка же ничком падает на траву. — Тереза! Тереза! Тереза! — В этом голосе столько истерии, столько рвущих эмоций, столько отчаяния и боли, что ей приходится распахнуть глаза. Томас орет, надрывается, зовя ее. Пальцы его сжимают ее плечи, гладят ее лицо, касаются смертельной раны, рваной, сквозной. — Ты не умрешь, ты не умрешь, ты не умрешь, — повторяет как заведенный, раскачивается в такт своим словам, как китайский болванчик, как робот без души. А самого душат слезы. Соленые и жгучие, бегущие по щекам. Тереза хочет что-то сказать, поднять руку, но тело словно чугунное, в горле стоит кровь. Она хрипит, вот-вот готова закашлять, но грудь болит так, что каждое малейшее движение пронзает ее тело острыми ощущениями. Она умирает. Поразительно. Рдяная кровь все течет и течет. Одежда Томаса промокла, земля впитала сок тела, трава стала багряной. Где-то на заднем фоне полыхает зарево пожара, догорает корчащийся гривер, раздаются человеческие крики и стрекотание монстров, говорящих на своем диком и необузданном языке. — Тереза, — шепчет Томас, склоняясь над ней, прижимаясь своими губами к ее рту, ощущая соль крови, слез и холод. Глаза ее стеклянны, рот едва приоткрыт, тело не шевелится. — Тереза! — Отчаянно ревет Томас, дергает ее, но голова девушки лишь безвольно повисает на тонкой шее. Тело стремительно холодеет, а Томас горбится, скрючивается как старый, поросший мхом дуб, и глотает слезы. — Она умерла, — тихо говорит Ньют, присаживаясь на корточки рядом, и аккуратно проводит своими длинными пальцами по ее лицу, опуская веки и навечно закрывая эти голубые глаза. — Томас, гривер задел сердце. Здесь не могло быть иного исхода. — Заткнись! — Он ревет так страшно, что Ньют поспешно замолкает. — Я уничтожу их всех, расплющу, раздавлю камнями этих тварей. И доберусь до них, до этих выродков, устроивших эту карусель смерти. Слышите?! — Томас орет, запрокидывая голову. — Я убью вас всех! Я вырежу ваши сердца! Вы все подохнете! Я убью вас, убью! — Он срывает голос, глотку режут и царапают звуки изнутри. Томас сгибается пополам, кашляет. На лице его застывают разводы грязи, слез и крови. Она ушла, не оставив после себя ничего. Лишь воспоминания о своем тепле, улыбке и щекочущих прядях волос. Она была здесь считанные дни, но стала столь дорога, столь важна, словно так было предначертано. Глупо и патетично. Это истерия, эмоциональный катарсис, край бездны. Потому что руки в ее крови, потому что ее хладное тело у его ног, обескровленное и белое с рваной раной в груди. И ненависть жжет изнутри, пожирает все хорошее, что есть в душе. Свет имеет много лиц. И Томас знает. Этот мир страшен. И черен. Выбраться, вырваться на свободу, перестать жить законами волчьего мира. Он сможет. Не ради себя. Ради нее. Ради хрупкой и колкой девчонки, что везде таскала с собой нож, сладко целовалась и любила румяные наливные плоды. Томас зло кривит губы, надсадный вздох рвется из его груди. Яблоки носить больше некому.