I
19 сентября 2014 г., 18:28
Почему так сердце бьется? Кто сейчас с тобою рядом? Если круг луны замкнется, Все мечты пред этим взглядом Умирают, все раздумья, И уже пугаться поздно — В ярком свете полнолунья Гаснут маленькие звезды. Йейтс
Задвижка скрипнула предательски. — Руни! Негодник! Это еще что такое? Куда это ты на ночь глядя? — Да я… матушка… я ничего… я на двор только… — Бессовестный! На двор он! Нет бы матери помочь! — Да я разве… — Я день-деньской спину не разгибаю, а ему все бы егозить! — Да я… — Знаю я, куда ты собрался! — Уна! Да что ты, в самом деле, mavourneen(1), на мальчонку напустилась? Добро бы еще бездельник был, как соседские, а разве ж он нам в хозяйстве не главная подмога? И лошадь запрячь, и торфу нарезать… — Вот и занялся бы делом! Пол бы хоть подмел, праздник завтра… — И! Arrach! (2) Пол! Не мужское это дело! Да я и сама подмету. — Помилуйте, máthair(3), что вы! У меня, чай, руки еще не отсохли! Вот с бельем только управлюсь. У, негодник! Мать погрозила пальцем. Повернулась. — Пойдем-ка, Пэг, развесим белье. Нелл-то уж давно, я чай, заснула. Плетеная люлька тихонько качнулась — маленькие пальчики выпустили край. — Да, мама. — А ты, негодник, ступай, проверь, плотно ли заперты амбар и хлев. Да погляди, висит ли над входом подкова. Не приведи добрые соседи (*) напроказят. В такую-то ночь… И не вздумай носу совать со двора! Вот я тебе! Пошли, дочка! Хлопнула дверь. — И! Добрые соседи! Будто им и дел других нет, как по нашему двору шататься! Да еще в Самайнский сочельник… А ты чего, buachaill(4), нос повесил? — Ничего, бабушка. — И! Это ты матери сказки рассказывай! Руни перемялся на месте. — Да я, бабушка, того… Думал вот. Вечер нынче холодный, а у старого Бьолы в очаге одни мыши шуршат. Я торфа-то побольше нарезал, надо бы снести… — И, мальчик мой! Славно ты задумал, кто еще одинокому старику поможет. Да только идти к нему через пустошь да через болота, к самому лесу. Никак тебя пак заманит… — Ничего, бабушка! Я терновую ветку (**) возьму, все паки поразбегутся! — Дело, мальчик, дело. Сердце-то у тебя доброе. На таких как ты добрый народ-то и заглядывается. — А что, бабушка, и в самом деле они детей крадут? — А то нет! Да из нашей деревни уводили. — Ой ли? — И! Больно уж ты востер! Поди-ка сюда. Ну, пока мать не слышит. Подошел. Сел прямо на пол, у очага. В красноватом свете сухие, цепкие, как когти у дикой птицы, бабушкины пальцы проворно вертят палочку — и из охапки сена, лежащей у ее ног, скручивается веревка. — Давно это было. Я тогда девчонкой была, меньше, чем ты сейчас. Была у кузнеца нашего, Ардала, дочка. И не так чтоб тебе красавица. Уж и как ее звали-то, не помню. Помню, глаза только хороши были, синие, что наше озеро. Так вот, пошла она как-то в лес за орехами. Да никак куста не найдет, хотя прежде-то вроде полно их было. Искала, искала, пока не забрела на старый рат (***). А возле него куст, весь так орехами и увешанный. И так она обрадовалась, что позабыла, что место-то это с давних пор заповедное. Доброму народцу принадлежит, и дверь там есть в царство ихнее, под мшистым валуном. Давай она орехи-то собирать, а тут перед ней — сама королева! Красоты невиданной, смотрит и говорит: пойдем, говорит, со мной, я тебе полную корзинку орехов насыплю. Кузнецова дочка уши-то развесила, да и пошла за королевой, прямо в рат. С тех пор ее и не видали. — Да как же, бабушка… Коли не видали, почем же тебе знать, что оно все так было? — И! Много ты понимаешь! Вернулась она. — Как? Ты же сказала, что не видали ее… — Вернулась, да не такой, какой ушла. В очаге хрустнуло — и не хотел, вздрогнул. — Да полно! Сказки все это. — И! Сказки! Я ее своими глазами видала. Вот как тебя. Сперва-то не узнала. Как-никак семь раз семь лет прошло. И хороша она стала, ни дать ни взять женщина с холмов (****). И звали ее иначе. Да только взгляд все тот же. Что наше озеро… — Да где ж она теперь? — А к добрым соседям вернулась. — Что, у них жизнь лучше, чем у нас в деревне? — Лучше, не лучше… Муж у ней дурак был! Вот уж верно говорят: какое у человека имя, такая и судьба… Руни моргнул. — Да как же это, бабушка? Веревка замерла в цепких пальцах. — А вот так! Заболтались мы с тобой. Коли хочешь к старому Бьоле поспеть, так ступай немедля. Пока мать не спохватилась… Открыл было рот, но уже зашуршала старая клетчатая юбка: бабушка поднялась с табурета у очага. — А спросит, скажу, что я тебя к соседям за мукой послала. — Спасибо, бабушка! — Ветку-то терновую не забудь! Да! Постой еще… Цепкие пальцы стянули куртку, вывернули наизнанку (*****), а потом снова надели. — Так-то. Теперь никто из доброго народца и пальцем тебя не тронет. Да смотри… Все одно, к рату и близко не подходи. В такую-то ночь… — Хорошо, бабушка! — Погоди! Яиц-то возьми. Да молока крынку. Старик Бьола, я чай, впроголодь живет. Хоть и сам виноват, да жаль его, чего уж там… Ну, ступай себе с Богом!
Примечания:
(1) моя милая (гэльск.)
(2) ирландское междометие, что-то вроде "это еще что!", "вот еще!"
(3) матушка (гэльск.)
(4) мальчик (гэльск.)
(*) "Добрые соседи", "добрый народ" – одно из прозваний фэйри
(**) Йейтс в "Кельтских сумерках" пишет, что терновый куст – место обитания призраков и банши. Но в других источниках говорится, что фэйри боятся терновника, например, в известной фольклорной песне Rocky Road To Dublin герой, собираясь в дорогу, берет с собой ветку терновника, чтобы "отпугивать привидений и гоблинов".
(***) Рат – искусственное земляное сооружение в Ирландии, "волшебный курган", считающийся местом обитания фэйри.
(****) "Женщина с холмов" – так обычно называли женщин-фэйри.
(*****) Вывернуть одежду наизнанку – еще один способ защититься от фэйри.
