II
20 сентября 2014 г., 19:27
В печной трубе воет.
— А я-то гадаю, кого в такую ночь принесло… Ну, входи, входи, парень.
Огонек единственной свечи метнулся по голой стене, по камышовому полу, по грубо сколоченному деревянному столу у очага.
Зашаркали шаги.
— Ты, что ли, старухи Молл мальчишка?
— Внук ее.
— А!
— Я третьего дня приходил, лепешки приносил.
— А!
— Я вот тут…
— Год-то тебе который?
— Десятый.
— А!
Разговор всякий раз начинался заново.
— Я торфу принес, да веток по пути насобирал, надо бы огонь развести. И корзинка вот, молоко там да яйца.
— А!.. Ну что ж, Рори…
— Руни.
— А! Ну… экм… спасибо за добро…
В очаге испуганно шарахнулись мыши.
За спиной тяжелые шаги проковыляли к столу.
— Знаешь, какая ночь-то сегодня?
— Как не знать!
— И не страшно было? Через пустошь да через болото идти?
Руни выпрямился.
— Ни капельки!
— Что, и народа холмов (*) не боишься?
— Не боюсь.
— И то верно. Чего их бояться! Нраву-то они не сказать чтоб дурного. Пошутить да посмеяться любят.
— А ты никак видел их?
Старик хмыкнул.
Он возвышался над Руни — большой, как скала, седой, как лунь. Лицо — что твое печеное яблоко. Брови мохнатые, белые, почти срослись на переносице. А глаза под ними — как небо в погожий день. Борода лопатой, тоже белая, разве кое-где еще медный волосок затерялся.
— Садись уже, что ли.
Свечной огарок лепился теперь прямо на углу стола.
Бьола нагнулся над корзинкой, пошуршал сеном, вынул несколько яиц, завернутый в тряпицу кусок ветчины. Пошуршал еще — на столе оказалась черная, в кварту, бутыль.
— А! Бабка-то твоя не совсем еще из ума выжила, как я погляжу. Знает, что надо одинокому старику в Самайнский сочельник. Ну, чего встал? Садись, садись.
Большие морщинистые руки неловко пододвинули Руни крынку молока.
Скрипнул ветхий стул.
Чвякнула пробка.
Резкий запах ударил в нос — и захотелось чихнуть.
Бьола отпил из бутылки, не удосуживаясь достать стакан. Да и нет тут, поди, никакого стакана. Уж сколько ни приходил, ни разу в доме утвари не видал, вот разве старый котел почерневший, что вечно над очагом висит.
— Что отец-то твой? Все дровосеком?
Всякий раз разговор начинался заново.
Но Руни невольно потупился.
— На него прошлую зиму сосна упала.
— Да? А! Вот незадача… Жаль, толковый был парень.
Руни глядел в крынку.
— Помню, как учил его деревья-то рубить. Он тогда с тебя был ростом. Но топор держал — всякому на зависть! Ну… экхм… Земля ему пухом!
Бьола сделал глоток, бухнул бутылкой о стол и вытер бороду ладонью.
— Сосна, говоришь? Да никак он ту самую рубить вздумал? Вот что возле рата растет?
— Ну да.
— А! Так и знал! Так и знал, до добра-то не доведет на рат шататься! Говорил я ему, твоему-то папаше, оставь ты ее, пусть себе растет… Как полнолунье вот, лесной-то народец под ней и пляшет, и поет, и в волынку дудит. Разве ж они потерпят… А! Молодежь! Упретесь на своем, хоть кол на голове теши! Нет бы стариков послушать! А! Да что… Сам такой был! И мне все твердили от рата подальше держаться…
Руни поднял взгляд.
— Так ты и вправду… ты их видел?
— Видал, как не видать.
— А не врешь?
— И, парень! Будь ты постарше, показал бы я тебе, как Бьолу вруном называть!
В свете огарка большая морщинистая рука снова потянулась за бутылкой.
— Ну, что смотришь? Думаешь, я всю жизнь, что ли, седой да хромой ходил? А!
Руни поглядел в крынку.
— Что? Рассказать тебе, что ль, про добрый народец?
Примечания:
(*) "Народ холмов" – то же, что и фэйри.
