Если круг луны замкнется

      Огонек померцал и спрятался в вереск.       Дразни, дразни. Уж я-то тебя, оборотня (*) проклятого, знаю. Не проведешь!       Над головой в темноте зашумели ветки.       И ты тут еще, ланнан ши (**)… Песен у тебя много есть, да не про нашу честь. Чтоб тебе пусто было!       Трава качнулась и в лунном луче зазеленела ярче.       Топай, башмачник (***), себе мимо! И золото свое фальшивое забирай! Больно надо…       Лунный луч померцал и исчез за тучами.       Идти все труднее — в гору.       Поясницу — как обухом огрели. Работал-то с самого утра. Да на рат еще на ночь глядя потянуло… За каким бесом! Сколько там ни сиди — ничего не высидишь.       Давно б уж рукой махнул…       Дорога увела за поворот. Вот уже и до дома недалеко.       И пора бы, в самом деле, перестать на рат таскаться. Что было — того не вернешь.       Дверь открылась со скрипом.       Ногу что-то зацепило и покатилось, грохоча. Чтоб меня!..       Пальцы кое-как нашарили старый жестяной фонарь. Угораздило ж под дверь поставить! Или это брауни (****) пошутил…       — Чтоб тебя, сидово (*****) отродье!       В очаге хрустнуло.       — Что, дуешься? Ну и дуйся сколько влезет! А то и проваливай в свои холмы! Все одно, никакой от тебя пользы…       Тяжело разогнувшись, наконец сбросил второй башмак и наугад швырнул в темноту. Из очага пискнуло и побежало.       — Проклятые…       Палку пристроил в углу. Туда же полетела и куртка. По спине прошло… Видать, надо все-таки огонь запалить. Коли торфу осталось. К соседям не пойдешь — далеко. Да и не умеет он, просить-то.       Под ногами зашуршал камышовый пол. Из печной трубы аж сквозняком прохватило. Нашарил кусок, другой, а тут и… А, побери ши, едва не уронил!       Огонь поупрямился — и занялся. В руке булькнуло.       Вот теперь и посидеть можно.       Эх, как в спину-то…       Да, поди, старый добрый виски и не такое лечит.       Бьола откинулся неуклюже, тяжело. Ногу выставил вперед. Поглядел на грязную обмотку. И глотнул побольше. * * *       Лезвие топора сверкнуло белым лунным лучом.       Широкие лапы из темноты скрипнули испуганно.       Замахнулся, но не услышал привычного хруста, вместо него над самым ухом вдруг загудело. Звук ширился и рос, пока не выпрямился в незнакомую мелодию.       Топор скользнул из пальцев и бесшумно утонул в вереске.       Музыка все громче. Уж на что старик Конли мастак в волынку дудеть, а даже от него такой не слыхивал. Словно и не человек играет вовсе, а…       Додумать не успел.       Рат осветило как днем.       И со всех сторон, слева, справа, и снизу, и сверху — звонко и ясно топот копыт. И голоса — такие, что никаким смертным…       Бьола моргнул, но вокруг только свет, и топот, и смех.       И вдруг, как из тумана, взглянули.       Синей этих глаз только озеро в майский день.       — Что, Бьола, сосну нашу срубить хочешь?       Смех прокатился опять — будто колокольчики зазвенели. И зашелестело вереском:       — Сосну нашу… сосну…       — Что, думаешь, можешь в лесу нашем хозяйничать?       — Лесу… нашем…       — Думаешь, ты сильнее народа холмов?       — Холмов…       — Сила-то твоя много тебе радости принесла? Живешь, как слепец, судьбы своей не знаешь…       Голос вдруг зазвучал над самым ухом, и словно не колокольчик уже, а живой, девичий…       — А хочешь, Бьола, я судьбу тебе предскажу? Слушай. Жить тебе всю жизнь одному, в не согретом доме, коли не исполнишь того, что я скажу. А исполнишь — такую красавицу в дом свой хозяйкой введешь, что и самому королю на зависть. Что же, хочешь себе счастья?       Губы вздрогнули сами, но звука не было.       — А коли хочешь — так возьми топор и отруби себе левую ногу.       Колокольчики зазвенели.       — Что же ты ждешь? Руби!       — Руби… — зашелестело вереском.       — Руби… — заскрипели ветки.       Лезвие сверкнуло белым лунным лучом.