The Exchange

6 января 2011 г., Геретсрид

Четыре дня Юрген уговаривал себя поверить, что всё в порядке. "Новый год," — говорил он вслух, раскупоривая очередную бутылку, — "Он не бросит семью в праздники". Четыре дня Юрген пытался понять, что же он чувствует. Дом жив. Восемь лет был мёртв, а теперь оказался жив — и это было слишком невероятно, чтобы пережить такую новость в одиночку. "Руперт," — поправлял он себя, — "он теперь Руперт". Четыре дня он почти не выходил из дома. Вдруг именно в этот момент? Вдруг именно сейчас, когда у него закончились сигареты? Хорошо хоть водка ещё не закончилась, за сигаретами хоть ходить далеко не нужно. Спустя четыре дня Юрген перестал уговаривать себя. Дом не пришёл. Именно в то время, когда им нужно было поговорить, когда он нужен был больше всего за все восемь лет, он просто не появился. У него семья. Ему не до Юргена. На пятый день закончилась водка. На трезвую голову начало казаться, что ничего не было. Приснилось, почудилось, примерещилось — всё, что угодно, но этого не было. Они не были на Цугшпитце, и Дом не стал Рупертом. Больное воображение, только и всего. Длинные рождественские выходные подошли к концу, и пора было приходить в себя. Разобрать завалы бутылок, вытряхнуть пепельницу, которая уже больше походила на ежа, перезвонить, наконец, Эрику — у них ведь скоро концерт. Жизнь продолжалась, и лучшее, что Юрген мог сделать — это забыть о том, что произошло (или не происходило). Начались репетиции. Эрик с него не слезал — отыгрывался за всё время запоя. Пока он разносил Юргена в пух и прах каждые пятнадцать минут, Тони в очередной раз протирал гитару — там уже грозила появиться дыра, — Корл с тоской поглядывал в окно, Майк внимательно слушал, а Тоби только и делал, что смотрел то на Эрика, то на Юргена, по своему обыкновению поворачиваясь всем корпусом. — Ты и так воешь как баба, — распалялся в очередной раз Эрик, — а теперь ещё и как пропитая баба. Сколько, блядь, можно тебя просить — береги свои ёбаные голосовые связки. Нет, блядь, не-ет. Перед самым концертом нужно уйти в запой, да? Тоби снова повернулся к Юргену, видимо, пытаясь найти следы запоя. — И теперь, естественно, ты нихуя не можешь. Заебись репетиция! Это могло продолжаться бесконечно. И Эрик, конечно, был прав. Он часто оказывался прав, даже когда распалялся и говорил больше, чем хотел. Вот только Юрген всё равно не мог заставить себя думать о работе. Перед глазами стояло лицо, которое он все эти годы не мог забыть. — Лейбл у нас теперь есть, — донёсся до него голос Эрика, — теперь бы нормального вокалиста найти. Всё, хватит на сегодня. По домам. Юрген и оглянуться не успел, как все разбежались. Раз! — и исчезли. Будто и не было никого. Ему тоже пора? Возвращаться домой совершенно не хотелось. Что его там ждало, кроме пустоты? А ведь Юрген был уверен, что привык жить один, он даже не помнил, когда было по-другому. Он привык к приездам Дома, к тому, что иногда его квартира становилась местом для самых шумных вечеринок — и после них одиночество было даже приятным. Что изменилось? Почему сейчас самые старые и привычные вещи в доме напоминали о прежних временах, когда он ещё не зарабатывал музыкой? "Нужно сделать ремонт," — подумал Юрген, подходя к дому. — "И стол этот из кухни выбросить к чёртовой матери. Ему уже лет пятнадцать". На ступеньках сидел Дом. Он улыбнулся во весь рот, поднимаясь, и помахал ему рукой. С этой новой причёской его уши казались ещё больше — можно было заметить аж с другой стороны улицы. Дом развернулся и поднял со ступенек местную газету — это на ней он сидел. "Руперт," — поправил себя Юрген. — У вас тут автобусы слишком часто ходят, — сказал Руперт. — Я думал, приеду позже. — Привет. Он не знал, что нужно сейчас сказать. Хотелось только обнять Руперта, но он помнил, каким злым тот был на Цугшпитце. И как он ненавидел их обоих. Хоть сейчас он и улыбался, Юрген не был уверен, что сейчас он не получит удар под дых. Тем более, что он это заслужил. — Рад, что ты живёшь там же, иначе мог бы просидеть до самой ночи, — Руперт мял газету в руках, продолжая широко улыбаться. — Я хотел с тобой поговорить. — Зайдёшь? — Если ты не против. Как же он изменился. Раньше он бы запросто вломился внутрь, даже не дожидаясь Юргена. И уж точно не ждал бы вот так на ступеньках. — Сколько всего знакомого, — сказал Руперт, зайдя внутрь. Он обходил гостиную, аккуратно пробегая пальцами по каждой вещи, оставшейся с тех, старых времён. — Я скучал. — Прости меня, — ответил Юрген. Ноги почему-то подкашивались, и говорить было сложно, хоть и хотелось столько всего сказать. Пришлось даже прислониться к стене, чтобы не упасть. — Прости меня, — с трудом повторил он. — Я уже, — коротко сказал Руперт. — Я виноват, — и тут слова будто сами хлынули из него, — я тебя сбросил, я не должен был тащить его с нами, и тем более дать вам вот так поссориться, и подраться, и отпускать тебя. Я не должен был тебя отпускать. Юрген всё говорил и говорил, слыша, что уже просто бормочет последние слова себе под нос. Он зажмурился и опустил голову — было страшно увидеть взгляд Руперта. Вдруг он сейчас такой же, как был тогда на Цугшпитце? Ему не дали договорить. Руперт оказался очень близко, он обнял Юргена и прижался к нему всем телом, упираясь лбом ему в грудь. — Заткнись, — попросил он. Они стояли так очень долго. Юрген молчал, молчал и Руперт. Между ними пролетали все те восемь лет, что они не виделись, не разговаривали, не касались друг друга. Восемь бездарно проёбанных лет. Ужасно хотелось поцеловать Руперта, хотя бы в макушку, и хотелось его обнять. И в то же время было страшно — вдруг он растворится в воздухе? Вдруг всё это нереально? Сколько раз за эти годы Юргену казалось, что он его видит? И разве хотя бы раз Руперт действительно был там? Желание прикоснуться к человеку, который когда-то был его лучшим другом — и сейчас, несмотря ни на что, оставался им — пересилило все страхи. Юрген осторожно провёл пальцами по спине Руперта. Тот не исчез, и даже наоборот, только сильнее прижался к нему. Он был тёплым и настоящим. И — эта мысль без остановки крутилась в голове — он был живым. — Подожди, — Руперт вдруг поднял голову, взгляд его стал острым. — Но ведь это не ты меня отпустил. — Это был я. Руперт отпустил руки и попытался сделать шаг назад. — Кто тебе это сказал? Он? — Да, — Юрген не умел врать, да и не хотел, — я не помню, что произошло. — Он толкнул меня, вот что произошло. Он толкнул меня и занял моё место, — Руперт выбрался из рук Юргена и теперь нарезал круги по комнате. — И он соврал тебе. Он забрал мою жизнь и оставил меня на дне ущелья, совершенно одного, с переломами, едва живого. Радовался, небось, когда думал, что я умер. И он даже не попытался прожить мою жизнь достойно. Он — не я, и никогда не смог бы мной стать! Юрген молчал. Этого не могло быть. Дом не мог ему врать, ведь не мог же? Руперт остановился на секунду и в пару шагов одолел расстояние между ними. — Он врал тебе, — повторил он. Эти светлые глаза были настолько знакомыми и понятными, что никакие испытания, выпавшие на долю Руперта, не могли сильно их изменить. И даже сейчас, когда казалось, что в их глубине до сих пор горят огни Веттерштайна, Юрген понимал, что они не лгут. В памяти всплыли непроницаемые карие глаза Доминика Палмера.

1 декабря 2010 г., Мюнхен

— Угадай, кто проебол? — спросил Алекс, едва Юрген появился на пороге студии. Но ведь он не опоздал. Ровно десять утра — не опоздал, нет? Они ведь договаривались в десять, не в девять? — Доминик Палмер проёбывает репетицию, — Алекс ответил сам себе. — Болеет он, видишь ли. Сообщение вот прислал, — он помахал телефоном. — Такое ощущение, что нам это нужно больше, чем ему, — заметил Пикс. Юрген знал, что значило это его совершенно нейтральное выражение лица и спокойный тон. Лучше бы Дом пришёл, чихнул на Пикса пару раз и ушёл домой по его просьбе, чем присылал сообщение. Да даже если бы он сидел на репетиции с температурой под сорок, это было бы лучше, чем сейчас. Что угодно лучше. — Он басист, ему ваши репетиции вообще до задницы, — сказал Рене. — Ты же ему вообще можешь бас вырубить, никто не заметит. — Я замечу, — ответил Алекс. Он гордо вскинул голову и посмотрел на Рене с вызовом. — Нет, не заметишь. — Да о чём с тобой говорить, — Алекс сменил тон. — Ты вообще теперь бывший ударник. Ты бросаешь нас, и именно сейчас. Уёбок ты, вот ты кто. — Куда сдавать палочки? Рене никогда не волновало, что там говорит Алекс Вессельский. И на Пикса ему было плевать. А с Юргеном у него в принципе никаких проблем не было, откуда им взяться-то. Да и вообще, иногда казалось, что Рене на хую их всех вертел, а теперь выходило так, будто и правда вертел. Рене сказал, что уходит, пару недель назад, и это была его последняя репетиция с ними. И последний концерт через пару дней. Пикс уже нашёл ему замену. — После концерта сдашь. И видеть я тебя больше не хочу. Ты бросаешь нас в такое время! Ты хуже Олли! Алекс разошёлся не на шутку. Странно: Мартина он провожал пафосными словами о том, как он ценил того всё время совместной работы, Олли не отпускал, причём в буквальном смысле. Сложно было сдержать смех, вспоминая, как тот пытался выкрутиться из цепкой хватки Алекса. С Рене было по-другому. Он даже не сказал, почему именно собрался уходить — просто поставил перед фактом. Ухожу, и всё тут. Кажется, Алекс не мог с этим смириться. Юрген не запомнил репетицию — помнил только, что он был как на иголках. Он вспомнил, что Дом говорил что-то о том, что жена уезжает. Вроде как он должен был остаться один с ребенком. Он мог бы отвезти его к родителям, но у Дома не было родителей. У никого никого не было, кроме Юргена, и к Юргену он своего ребёнка точно не привозил. А что если он заболел как раз сейчас, когда остался один? Он ведь даже не скажет, что ему нужна помощь, если она и правда понадобится. Нужно было съездить к нему, проверить. А если Дом всё-таки не остался один — что с того? Юрген ведь даже у него на свадьбе свидетелем был. Нужно ведь хоть раз в пять лет в гости наведываться, да? А то это выглядит странно — Дом в Геретсрид приезжает, а Юрген в Мюнхене к нему даже не заглядывает. Это может навести на подозрения. Какие, к чёрту, подозрения? Господи, герр Планггер, что же ты несёшь? Юрген и сам не понял, как оказался у порога квартиры Дома. Плохая это была идея, очень плохая. Но ведь он не мог оставить это вот так? Как минимум, нужно было рассказать о том, что Алекса о своей болезни лучше не сообщением предупреждать. И в конце концов — кто, кроме Юргена, может сейчас помочь? Открывший дверь Дом совсем не выглядел больным. — Ого, — сказал он, — какой сюрприз. Он оглянулся назад, как будто не хотел, чтобы кто-нибудь знал. Как будто не хотел впускать внутрь непрошеного гостя. И когда только Юрген стал непрошеным гостем? — Я... Вдруг оказалось очень сложно объяснить свой визит. Все слова, что крутились в голове, сейчас выглядели глупыми и лишними, а сама причина — притянутой за уши. — Я хотел узнать, не нужна ли помощь. Ты же заболел, и я просто проходил мимо, я вообще к Тимуру шёл, ты же Тимура знаешь, да? Ну, я шёл и подумал, может, у тебя лекарств не хватает. Юрген и правда собирался зайти в Тимуру Каракусу, но тут ведь получасовой крюк через реку. Чёрт, он же не умел врать. Это всё, наверное, прозвучало очень неубедительно. — Заболел? — Дом выглядел удивлённым. — Да, точно. Ты проходи. Внутри изменилось всё. Юрген помнил эту квартиру другой, больше холостяцкой, что ли. Только теперь он понял, как сильно изменилась жизнь Дома. Другая мебель, детские вещи, даже запах — в гостиной неуловимо тянуло чем-то съедобным, кажется, выпечкой. На небольшом журнальном столике — он остался со старых времён — теперь лежали игрушки. Да и сам Дом сейчас был другим. Он сначала ушёл, оставив Юргена одного, но быстро вернулся с тарелкой в одной руке и градусником в другой. — Я вообще-то в порядке, — сказал он, измеряя температуру каши, — просто остался один с ребёнком. Не тащить же мне его с собой. Только теперь Юрген заметил, что из кухни нетвёрдым шагом вышел ребёнок. Ему было лет... Чёрт, а сколько же ему было лет? Ну, он уже ходил. Значит, года три. Или два? — Папа, — произнёс ребёнок, неотрывно глядя на Юргена. Он был одновременно похож и не похож на Дома. Мимика, пожалуй, была такой же. И ещё глаза. Непроницаемые карие глаза. Ещё один самый непонятный человек на этой планете. — Не сидится ему на месте, — сказал Дом с улыбкой, засовывая градусник себе в рот и ловко подхватывая рёбенка освободившейся рукой. Он ушёл на кухню. Юргену только и оставалось, что смотреть ему вслед, не понимая, как он может удерживать тарелку в одной руке и ребёнка в другой. Здесь и правда не было места непрошеным гостям. Это был маленький мир Дома, о котором Юрген даже не догадывался. Конечно, он знал, что Дом женат. Что у него есть ребёнок, что теперь всё немного по-другому, но он впервые почувствовал это. И ему захотелось убежать и забыть о том, что он видел. И чтобы всё было как прежде: редкие встречи в Геретсриде, совместная работа и общий секрет, который связал их навсегда. Почему-то казалось, что этого больше не будет. — Чего стоишь-то? — лицо Дома на секунду показалось в дверном проёме. — Иди сюда. — Так ты не заболел? — спросил Юрген, заходя на кухню. Дом кормил ребёнка. Тот на удивление спокойно ел — все знакомые дети обычно размазывали еду по родителям, стенам и всему, что их окружало. — Я? Да нет, говорю же, я в порядке. Пиво будешь? У нас оставалось, посмотри в холодильнике. — Алекс сказал, что... — Ну а что я скажу Алексу? — Дом оторвался от своего занятия и с каким-то укором посмотрел на Юргена. — Если я скажу, что сижу с мелким, он же первым меня на смех поднимет. — Папа, — отчётливо сказал ребёнок, отодвигая ложку. — Ну как хочешь, — ответил ему Дом и убрал тарелку. Дом соврал Алексу. Вот так легко, и ему это казалось даже логичным. Он не стал ничего объяснять — просто сказался больным. Насколько же сильно он изменился теперь? Раньше это не было так заметно. Всё это время он был похож на того самого Дома, с которым он познакомился кучу лет назад. Что же произошло сейчас?

6 января 2011 г., Геретсрид

Однажды Руперт уже сидел на кровати Юргена. Это было четвёртого августа две тысячи третьего года. Они собирались в Веттерштайн, и уже не могли находиться на маленькой прокуренной кухне, а спальня тогда казалась удобным местом, самым удобным из всех. Юрген быстро отключился, а Руперт всё ещё составлял план маршрута, список нужных вещей, расписание поездки. Вечно он что-то забывал, что-то очень важное, а потом оказывался посреди массива без запасного карабина, без еды. Или без друзей, всякое бывало. Эти воспоминания остались с ним на долгие годы. Врезались в подкорку и не уходили. А толку было их выгонять, если они стали единственным светлым пятном в его уничтоженной жизни? Удобная кровать. Приглушённый свет от лампы — строчки в блокноте были едва различимы. Юрген, горячий, как печка. А потом жизнь разделилась. Кто-то нашёл его полумёртвого, с переломанными костями, без сознания. Короткие вспышки боли — его куда-то несли. Каждый раз, когда ему удавалось прийти в себя, хоть и на короткое время, казалось, что Юрген рядом, и это здорово придавало сил и уверенности. Юрген не бросил его. Он рядом, и ради него Руперту нужно было выжить. Спальня изменилась. Не было уже той лампы, и стены были другого цвета, и на полу не валялся больше тот ужасный восточный коврик. От него в глазах рябило. Кровать, правда, осталась той же, и этому Руперт был рад. И Юрген тоже был такой же горячий. Только теперь его можно было обнимать, не думая о том, насколько это по-гейски. Можно было упереться лбом ему в грудь и только ощущать затылком, как тот перебирает короткий ёжик волос. Юрген не вытаскивал его из Веттерштайна. Он был уверен, что Руперт мёртв, даже позволил какому-то уёбку из Австрии занять его место. Все эти годы Юрген был виноват во всём, что произошло, пока Руперт не появился перед ним. Он ошибался. Да, все эти чёртовы годы, ошибался. Наблюдал за обоими со стороны, знал обо всех их успехах и неудачах, превратился в тень, и упустил главное. Виноват был вовсе не Юрген. Это стало понятно в тот момент, когда Руперт увидел в его взгляде радость. Не испуг, не панику — чёрт тебя раздери, Доминик Палмер, — а радость от того, что его старый друг оказался жив. И вот теперь всё стало на свои места. Юрген думал, что это он убил Руперта, что не удержал его над обрывом в Веттерштайне. Юрген не видел позади себя, как улыбался Доминик. Юрген не видел, как он стряхнул руку Руперта. Юрген ничего не знал. Руперт сильнее прижал к себе Юргена и поцеловал в плечо сквозь футболку. Уж теперь-то он его никуда не отпустит.