The Exchange

27 декабря 2010 г., Цугшпитце

"Оставался бы дома и болел спокойно", — сказал Крисси, когда увидел его на Цугшпитце. Крисси был чертовски прав. Нужно было оставаться дома, не поддаваясь на провокации Пикса. "Тут весело, а тебе нет", — приходили от него сообщения. — "Сейчас я всем покажу нового композитора, а ты сраный лошара". Отличный новый композитор, Пикс. Прекрасный выбор. Чёрт. Сложнее всего было делать вид, что они не знакомы. Казалось, Юрген справляется с этим куда успешнее — он вообще на Руперта внимания не обращал. Подумаешь, молодой композитор. Это Пикс с ним носился как с драгоценностью, а все остальные относились куда спокойнее. И Олли — и почему его заменял именно Олли? — с Алексом были больше заняты совместными воспоминаниями. И когда только соскучиться друг по другу успели? Паршиво было чувствовать себя здесь чужим. Именно сейчас, когда он потратил столько сил на пресловутую ассимиляцию с этим стадом говнарей, он приехал в Веттерштайн с температурой (он ведь не врал), бросив дома жену и маленького сына, чтобы стоять в углу и чувствовать себя чужим. "Айсбрехер" был прорывом, и огромным, но как же иногда было с ними тяжело. А сейчас стало ещё тяжелее. Руперт Кеплингер. Почему он выбрал именно это имя? Да, создать новую личность сложнее, чем заменить старую, но только если ты остаёшься жить в том же месте. Для переезда в другую страну он мог выбрать любое имя, но почему именно это? Было так сложно называть его Рупертом даже про себя, а произнести это вслух вряд ли когда-нибудь получится. И всё-таки: зачем он приехал? Какие цели преследовал? Скорее всего, он собирался рассказать обо всём Пиксу и Алексу. Не может же быть так, чтобы он не хотел мстить. Такого просто не бывает. Так чего же именно он хотел? — Твоё лицо бесценно, — раздался позади голос Руперта. — Доминик. — Руперт. Меня зовут Руперт Кеплингер. Вокруг никого не было: все потихоньку разбрелись по своим делам, решив заночевать в Гармиш-Партенкирхене. Они могли говорить откровенно. — Необычная фамилия. Ты, наверное, из Австрии. — Да, из небольшого городка недалеко отсюда. Очень милый. Заставить себя посмотреть Руперту в глаза казалось невозможным. Да и зачем? Воспоминания о том, как выглядит его злое лицо, за всё время так и не исчезли из памяти. — Твоё лицо бесценно, — повторил он. — Рад, что тебе нравится. Расскажешь, зачем ты здесь? — Разве Пикс не говорил? Приехал познакомиться. У вас в группе не хватает композиторов, а в одиночку писать альбом Пикс уже не хочет. — Не трогай Юргена. Силы нашлись. Лицо Руперта было не просто злым — его перекосило от ненависти. К кому интересно, к нему или Юргену? Или к обоим? Чёрт, как же его потрепало, наверное... Похуй. Они не могли вернуть назад сделанное, как бы ни хотели. Они вообще сейчас ничего не могли, кроме как ждать вердикта судьбы. Что он сделает? Чёрт возьми, что? Руперт молчал. Не услышал сказанного? Нужно было повторить? Не проблема. — Не трогай Юргена. — Это не твоё дело, — медленно ответил Руперт. — Мы говорим о тебе. Это ведь не Юрген занял моё место в консерватории. Не он взял моё имя. Не он продал мою квартиру и не он жил на мои деньги всё это время. И даже не он сбросил меня с того обрыва. — И что теперь? Ты будешь мстить? Пойдёшь в полицию? Или пойдёшь жаловаться мамочке? — злость закипала где-то внутри и всё рвалась наружу. — Прости, я забыл. Пикс ведь тебе даже не мамочка. — Я никуда не пойду. Но и ты здесь ненадолго. — Мне всё равно. Совсем без работы ты меня не оставишь. Оскар ведь говорил, что кому-то нужен басист, да? Говорил ведь? Чёрт, вспоминай, вспоминай, там была работа у какой-то кантри-певицы. Чёрт, блондинка такая, как же её... Клауди. Точно. Клауди Корек. Может, ещё не поздно было согласиться? — Сейчас ты не уйдёшь. Я начинаю кое-что своё, мне будет некогда разъезжать с "Айсбрехер". — И что тогда? — Ты уйдёшь, когда я скажу. Иначе да, мне придётся объяснить всё Пиксу. — Мне всё равно, — чёрт, это слишком часто повторялось. Руперт ненадолго умолк, смерив его взглядом. — Ты уже проебал мою жизнь. У меня было такое будущее, а ты его проебал. Как ты вообще мог подумать, что сможешь заменить меня? — Это оказалось несложно. Я ломал голову, как поссориться с твоими друзьями, а оказалось, что ты сам с этим справился. Юрген не знал, да? Руперт не ответил. Он глядел волком, и у него от злости едва только губы не дрожали. — Юрген не знал, что он был твоим единственным другом. За семь лет никто ни разу тебя не искал. — Это поэтому ты женился? — Да. Если я не буду отвечать на сообщения хотя бы часа три, меня будет искать весь Мюнхен. Она всех поднимет на поиски. Она может. И теперь у меня есть семья. Вряд ли ты в своей жизни представлял что-то такое. — Забавно, — Руперт растянул губы в кривой ухмылке, — мои возможности не помогли тебе. Ты всё ещё ничтожество. Возможно, это так и было в глазах Руперта. Но по крайней мере это ничтожество хоть кто-то любил. Нужно было рассказать ей. Рассказать всю правду, ничего не скрывая. Она должна знать, и пусть лучше услышит правду от него, чем от Руперта. Мир, похоже, рушился прямо на глазах. Вот так запросто, от одного только человека, или, вернее сказать, призрака из прошлого. Он вообще не должен был выжить. Это всё какая-то огромная ошибка. Ирония, чёрт её подери, судьбы. Он уже семь лет как должен был лежать на дне той проклятой пропасти. И как только в голову ни разу не пришло вбить в поисковик своё старое имя? Это ведь было бы логично. Хотя бы узнать, считают ли его мёртвым или без вести пропавшим в горах. И искал ли его хоть кто-нибудь. В этом они были похожи: как старого Доминика Палмера за восемь лет никто так и не хватился, так и старый Руперт Кеплингер тоже никому не был нужен. Зато сейчас всё изменилось. Наконец-то всё стало таким, каким должно быть: работа, о которой он мечтал, семья, прекрасная жена и ребёнок... Дети. Пора было привыкать к мысли о том, что скоро у него будет двое детей. Нельзя было сейчас уходить, ни в коем случае. Пусть Руперт делает что угодно: всё можно было вытерпеть ради детей. Мимо промелькнула чья-то фигура. Чёрт, Ахим. Хоть они и были едва знакомы, уже было понятно, что этот человек умеет оставаться незаметным. Как долго он был рядом? Что успел услышать? И что из того, что успел, он расскажет остальным? К чёрту Руперта — даже если он сейчас и пойдёт к Пиксу со своими небылицами, ему никто не поверит. Ахим — вот кого теперь нужно опасаться. И позвонить Оскару насчёт работы. Непременно позвонить. — О чём с тобой говорить, — донёсся голос Руперта откуда-то издалека. — Даже то, что ты стал мной, тебе не помогло. Всё ещё ничтожество. В другое время ему можно было бы врезать от души, но не сейчас. Нужно было спешить домой.

4 ноября 2010 г., Геретсрид

Сначала в дверь ввалились пакеты из супермаркета, и лишь вслед за ними сам Дом. Юргену показалось, что они собираются устраивать вечеринку на весь город — может, даже и до Корла достанет — а не просто провести вечер вдвоём, как обычно. — Что с тобой? — он сделал пару шагов навстречу Дому, чтобы забрать пакеты. — Мы ещё кого-то ждём? — Нет, — ответил тот. — Просто я виноват, вот и всё. Юрген не мог даже вспомнить, где именно Дом провинился. Да и как это вообще было возможно, если по возвращению в Баварию они ещё не виделись? — Эй, — Дом улыбнулся. Должно быть, у Юргена был совсем уж растерянный вид. — Твой день рождения. Точно! Дом ведь не смог приехать к нему на день рождения. Но разве кого-нибудь можно было за это винить? У него не получилось, всего-то. Неужели теперь нужно было устраивать пир на весь мир? — Но я ведь тебя не виню, — сказал Юрген. — Я справляюсь за двоих, — ответил Дом, на секунду оторвавшись от разбора пакетов — только для того, чтобы поцеловать его. — Так что с меня праздничный ужин. Он закончил набивать холодильник, скинул верхнюю одежду, оставшись в одной футболке (и как только не мёрз?), и выложил всё из карманов на обычное место — полку недалеко от входа. Юрген знал, что до самого завтрашнего дня, когда Дом соберётся домой, он не притронется к своему телефону. Неизвестно откуда — неужели такое было в доме? — Дом достал передник. Дело приняло совсем уж серьёзный оборот. Сколько он собирался проторчать на кухне? Весь день? Неужели всё это из-за того, что он не приехал на день рождения? — Чего стоишь? — весело произнёс Дом, протягивая ему фартук. — Где ты вообще этого нахватался? Юрген невольно вздохнул, повязывая за спиной такой же фартук, как у Дома. Гей-ситком, да и только — одинаковые фартуки, совместное приготовление ужина, не хватало только кампари в рюмках. Дурацкая идиллия. Что-то было не так. — Жена научила, — ответил Дом. Он выглядел таким беззаботным, и в то же время необъяснимо виноватым — как будто за его улыбкой скрывалось что-то другое. И если бы только Юрген мог понять, что именно. — Она вообще нормально относится к твоим приездам сюда? — А не должна? — У вас же ребенок... — Юрген осёкся. Возможно, эту тему не стоило поднимать, но ведь и правда, Дом оставляет жену одну с ребёнком больше, чем на сутки. — Я спрашивал её. Сегодня она сказала, что я её достал куда больше, чем сын, и чтобы я убирался из дома и не смел даже звонить до завтрашнего утра. — Какая... — Заботливая? Да. Раньше они старались не поднимать эту тему. Для Дома семья всегда была чем-то, что он старательно оберегал ото всех, выдавая только общую информацию. И только недавно он начал понемногу рассказывать о них, уже с "Айсбрехер". О сыне, которого он обожал. О жене, успехами которой гордился едва ли не больше, чем собственными. Об их спокойной жизни, которая приводила в ужас Алекса и нагоняла непонятную тоску на Пикса. Но ни разу ещё Дом не говорил о них наедине с Юргеном. Ужин получился отличным. Правда отличным, несмотря на все старания Юргена. Дом почти всё сделал сам, поручая ему только мелочи, но даже те небольшие действия едва всё не испортили. Нет, Юрген однозначно не был приспособлен к работе на кухне. Закончив ужин, Дом самостоятельно убрал со стола — уберёг посуду от участи пары тарелок, разбитых во время готовки. Всё это время Юрген пытался понять, что же с Домом не так. Нет, он всё ещё был таким, как и всегда, но что-то неуловимое всё время проскальзывало в его взгляде. Если бы только можно было хоть раз понять, о чём он действительно думает. Что, чёрт возьми, происходит у него в голове? И ведь даже спросить было не у кого. — Я в душ, — сказал Дом, управившись с посудой, — ты идёшь? — Нет, — ответил Юрген. — Тогда я постараюсь поскорее. Ещё один поцелуй. Нет, у Дома точно были какие-то проблемы. Даже для него это было уже слишком. О чём он так усердно молчал? Юрген не знал даже, как заставить его рассказать ему всё. А он хотел бы знать совершенно всё: чем Дом живёт, какие у него есть проблемы и заботы, чему он по-настоящему радуется. Он так редко делился чем-то, предпочитая слушать, а не говорить, что иногда это даже пугало. Его телефон на полке завибрировал. А потом ещё, и ещё, короткие сигналы извещали о сообщениях, которые приходили с бешеной скоростью. Юрген не выдержал и, сгорая от любопытства, подошёл к полке. Он взял телефон в руки, и как раз в этот момент пришло очередное сообщение. "Опять бросил на ночь беременную жену с ребёнком?" — высветился текст на экране. Вслед за ним сразу же появился другой: "Уже скучаем. Повеселись хорошенько". Юрген уставился на смайлик в конце сообщения. Вот что происходило с Домом: они ждали второго ребёнка. Но даже не это было главным, нет. У него есть семья, есть уже один ребёнок, так что неудивительно, что появится и второй — и только Дом мог переживать из-за этого без видимых причин. Самого Юргена удивило другое: по сообщениям выходило, что жена не выгоняла Дома к нему в гости, а совсем наоборот. Так зачем же было врать? В чём был смысл этой маленькой, но всё-таки лжи? Как же много он бы сейчас отдал за то, чтобы глаза Дома хоть на минуту перестали быть такими непроницаемыми. Юрген положил телефон обратно на полку и вернулся в комнату. Он должен был хоть как-то заставить Дома поговорить с ним.

28 декабря 2010 г., Мюнхен

Мюнхен всё ещё пах Рождеством, хотя прошло уже три дня. Подарки были вскрыты, угощение — съедено, и город погрузился в привычную предновогоднюю суету: продолжились визиты к родственникам, походы по магазинам, семейные прогулки. И туристов было непривычно много, даже для рождественских каникул. Проходя мимо собора, он то тут, то там слышал иностранную речь. Сегодня впервые было страшно идти домой. Может быть, это будет последний семейный ужин. Сегодня вся жизнь могла закончиться, и как это могло не пугать? Сложно было даже переступить порог своей квартиры. Сколько времени прошло, пока он сидел на ступеньках, обхватив руками голову? Минут десять, двадцать, а может, и весь час — кто знал. Не было сил подняться. Давно нужно было ей всё рассказать, ещё перед свадьбой, но даже самому себе было трудно признаться в этой чёртовой трусости. Жизнь без неё и без того была полна постоянного, непрекращающегося страха: вдруг его раскроют? Вдруг кто-то из старых друзей настоящего Доминика удивится такому однофамильцу? Вдруг на самом деле его давно ищут, и вот-вот найдут? Вдруг тело всё же обнаружили на дне той пропасти, и поняли, что настоящий Доминик мёртв? Каждый звонок в дверь заставлял вздрогнуть. Из-за каждого прохожего, заглядевшегося на него дольше обычного, сердце пропускало удар. Каждое знакомство вселяло жуткий ужас. Страх перекрывал дыхание, мешал думать, сковывал движения и запирал дома. Из-за страха он упустил столько возможностей, что сейчас и не перечесть. Но когда она протянула ему свою маленькую ручку для рукопожатия, хохоча над какой-то шуткой Ника, страха не было. Маленькая, живая, с растрёпанными от ветра светлыми волосами, со смеющимися глазами и обезоруживающей улыбкой, она была похожа на котёнка. Чёрт, а ведь он и вовсе не собирался жениться. Она и сейчас была похожа на котёнка. Она укладывала спать сына, хоть на то и не было похоже — из комнаты раздавался весёлый смех — и её, и ребёнка. Страх вернулся. Он не должен был их потерять, но и врать больше не мог. Чувство вины грызло его изнутри. Только бы она всё поняла, или хотя бы попробовала понять. Постепенно смех прекратился, и стало совсем тихо. Стало слышно её тихие шаги. — Дом! — улыбнулась она, семеня к нему. — Привет, котёнок. До чего же она была красива. А уже округлившийся живот придавал её походке особое обаяние, хотя сама она считала иначе. Каким же нужно быть идиотом, чтобы уехать от такой жены в Веттерштайн? Для этого нужно быть Домиником Палмером. Всего-то. — Чай? — спросила она, глядя на него. — Ну да, чай. Ты быстро вернулся. — Они справились без меня. Просто нужно было появиться, чтобы Пикс успокоился. — Успокоился? — Куда денется. — Смешные они у тебя. Она относилась к его новой работе как к чему-то временному, и даже сама не представляла, насколько была права. Нет, она гордилась его успехом — и это было видно в её взгляде — но совсем не слушала такую музыку. Наверное, работай он с Ником или Себастьяном, она бы даже на концерты ходила, как однажды появилась на выступлении Боши Зана (и подтрунивала над ним ещё с неделю), но только не на "Айсбрехер". Нужно было набраться смелости и поговорить с ней. Да будь же ты мужиком, Руперт Кеплингер! Блядь. Доминик. Его звали Доминик Палмер. — Котёнок, нам нужно поговорить. Её взгляд тут же стал встревоженным. Как же не хотелось сейчас её расстраивать, как хотелось перевести разговор, поговорить о чём-нибудь другом. Самым страшным ведь было не то, что он мог её потерять, совсем не это. Конечно, пережить это казалось невозможным, но куда больший ужас возникал при мысли, что ей будет больно от того, что её обманули. Меньше всего хотелось разочаровывать самого родного человека в его жизни. Перед глазами возник Руперт, смеющийся своей некрасивой деревянной улыбкой, рассказывающий ей всю правду о её муже. Нет. Ни за что. Нужно сделать это самому. — Я не баварец, — эти слова вылетели сами собой, и дальше потекли независимо от его желания. — И я ненавижу пиво. Я вырос в Австрии, и зовут меня по-другому. И Домиником я стал только восемь лет назад. И сейчас я объясню тебе, почему это произошло, и, пожалуйста, постарайся меня понять. Она молчала. Не проронила ни слова, пока он говорил, и не перебила его даже жестом. Ещё никогда не приходилось говорить так много, но сейчас ничего не должно было остаться в тайне, ни одна мелочь. Видно было, как её хрупкие плечи опускались чуть ниже с каждой минутой, как будто невидимый груз оседал на них. Хотелось прекратить это, но почему-то не получалось остановиться. Она молчала и тогда, когда у него закончились слова. Опустила голову, лишь машинально поглаживая живот, кивала в ответ каким-то своим мыслям. Она даже не плакала, хотя любая на её месте, наверное, разрыдалась бы от обиды и горечи. Но только не она. Наконец, когда даже ему стало понятно, что нужно идти в спальню и начинать собирать вещи, она подняла голову и посмотрела на него своим обычным смешливым взглядом. В её глазах не было даже намёка на печаль или обиду, и это по-настоящему пугало. — Ну и натворил же ты дел, — сказала она. — Да. — Этот парень ведь не может пойти в полицию? Ты ведь не убил его. — Он не пойдёт. Он хочет чего-то другого. — А представь, пришёл бы он сейчас, и заявил: а меня убили восемь лет назад, — произнесла она вдруг заговорщическим тоном, наклонясь к нему так близко, как могла, — вот бы его на смех подняли. Как она могла сейчас шутить? Почему она до сих пор не разбила что-нибудь о его голову, не закричала... не сделала хоть что-нибудь, чтобы показать, как ей больно? Её улыбка, тёплая, как обычно, сейчас обескураживала. — Котёнок... — Всё в порядке. Спасибо, что рассказал. — Я должен был сделать это раньше. — Я всё равно вышла бы за тебя замуж. — Почему? Да что же с ней происходило-то? Не было у него большого опыта в длительных отношениях, и как же иногда сложно было понять женщин. У них с женой, правда, никогда не было проблем с взаимопониманием, но сейчас... Сейчас она вела себя очень странно. — Потому что я люблю тебя. А у тебя чай остыл. Она поднялась, забрала чашку и ушла. Нельзя было позволять ей этого делать — ей ведь не так уж легко сейчас ходить, — но не получалось даже встать. Только сейчас его придавило осознанием того, насколько же ему повезло встретить свою жену. Другая женщина ушла бы. Или выгнала его. — Так как тебя звали раньше? — раздался её голос над ухом. — Руперт Кеплингер. Она села рядом и провела ладонью по его волосам, приглаживая их. — Как мышонка. Ну нет, мой муж не мышонок. Его зовут Доминик Палмер. Держаться уже не получалось. Он обнял её, прижал к себе и замер, коснувшись лбом её макушки. Она была его самым родным человеком, единственным во всём мире. И она его поняла и, кажется, приняла со всем его дурацким прошлым. Теперь-то он её не подведёт. Нет у него на это права. Теперь-то всё будет по-другому.