Волки

      Автобус на семь ноль пять уже собирается трогаться, когда водитель, замечая бегущего ко входу парня, открывает переднюю дверь и машет ему рукой, мол, быстрее беги, никто тебя ждать не собирается. Его зовут Виктор Евгеньевич, ему сорок пять лет, последние семь из которых он ездит по маршруту «Солончаки — Московский вокзал». Путь до города занимает около часа, так что водитель давно выучил своих ежедневных пассажиров, и, даже опоздай парень на минут пять, автобус, скорее всего, всё ещё оставался бы на остановке.       Виктору Евгеньевичу не привыкать к ругани. Маршрут его востребован, особенно утром, когда трудяги отправляются работать, учащиеся едут грызть гранит науки, а бабки — занимать очереди в поликлиниках (на полдень или около того) пораньше.       Сегодня у него полный набор. Опаздывающий каждый раз парень — студент местной художки, судя по планшетам, которые он постоянно таскает с собой — приходит вовремя очень редко, вынуждает задерживаться, а потом улыбается благодарно в зеркало заднего вида. У студента смешные, выкрашенные в ярко-синий цвет, волосы, которые он прячет под шапкой не в цвет.       Сморщенная бабушка у окна. Виктор Евгеньевич в курсе, что огромные баулы в красно-синюю клеточку она таскает сыну, отсиживающему свой последний год. Водитель замечает, как с каждой встречей в старушке прибавляется жизни. Парадоксально понимает, что год назад дал бы ей около восьмидесяти, а сегодня сказать уже больше шестидесяти и язык не поднимется. В какой-то момент Виктор Евгеньевич ловит себя на том, что ему даже жаль, что скоро старушка перестанет ездить на семь ноль пять.       Он привязывается к своим постоянным пассажирам.       Мария, как обычно, сидит на переднем сиденье, изредка кидая презрительный взгляд на шумную толпу рабочих с задней площадки. Каждое утро, кроме среды и пятницы, она путешествует в город. Виктор Евгеньевич понятия не имеет, что она там делает, работает или, может быть, отдыхает. Он и имя-то её узнал случайно, когда однажды стал свидетелем чересчур личной сцены на остановке с участием девушки. Забавно, насколько часто остановки становятся местом, где люди принимают ключевые решения в своей жизни.       Рабочие, кстати, едут на очередную смену. Их немного, пять-шесть желающих приехать пораньше, остальные выбирают следующий автобус на сорок пять минут восьмого. Веселая компания иногда оглашает оккупированную ими заднюю площадку взрывами смеха. Виктор Евгеньевич не перестаёт удивляться жизнерадостности людей, всю свою жизнь увязающих в муторном однообразии работы у станка. Ему тяжело понять причины, побудившие этих людей стать теми, кем они являются.       Виктору Евгеньевичу, в свою очередь, нравится приносить пользу людям. Простое занятие даёт ему цель в жизни, в каком-то смысле водитель шестьдесят восьмого автобуса счастлив. Раньше Виктор Евгеньевич работал в юрфирме приятеля, который, провернув пару успешных дел, просто исчез. Были разбирательства, суды, условный срок, и вот современный обладатель высшего юридического колесит по утренним дорогам вот уже седьмой год.       Еще Виктору Евгеньевичу нравится то, как слушается его машина, звук, с которым сминается придавливаемый колёсами снег — за городом дороги успевает засыпать между чистками, а утром — так и подавно. Он любит смотреть, как меняется жизнь его пассажиров, сам оставаясь при этом статичной точкой на их пути. Виктор Евгеньевич не знает точно почему, но тот самый маршрут на семь ноль пять — его любимый. Возможно, из-за возможности видеть рассветы или из-за благодарности, с которой смотрят на него дрожащие на остановках люди, когда автобус только показывается из-за ближайшего поворота. Виктор Евгеньевич любит стабильность, но, в общем-то, не против перемен. Он кивает в зеркало заднего вида новому пассажиру — гоповатому парню в видавшей виды кожанке и растянутых трениках, а потом вместе с этим же парнем толкает забуксовавший шестьдесят восьмой. Помогающий им художник краснеет, но, как кажется Виктору Евгеньевичу, не совсем от мороза или прикладываемых усилий. Юноша то и дело бросает косые взгляды на перекатывающиеся на спине мышцы новенького, который не преминул снять куртку, и иногда задумчиво улыбается. Автобус выезжает из заполненной скользким снегом колеи через пять минут, но оставшиеся сорок художник с гопником едут вместе, бурно споря по поводу музыки, играющей в больших белых наушниках.       На следующее утро история повторятся, и Виктор Евгеньевич рад целой толпе заводских, выбравших его рейс. Большой компанией они выкатывают шестьдесят восьмой без особых усилий, но водителю всё же удаётся краем глаза заметить, как дрожит на холодном ветру тело заранее снявшего пуховик художника и как стыдливо он опускает глаза, когда его плечо соприкасается с плечом нового знакомого.       Автобус больше не застревает, что не мешает им ездить вместе всю зиму. Очередной спор доходит до драки, и Виктору Евгеньевичу приходится слегка съехать в кювет, чтобы разнять мальчиков под испуганные вздохи с восклицаниями «Что ж делается-то, товарищи!» бабушки и индифферентное пережёвывание жвачки Марией. У художника остаётся фингал на пол-лица, а его друг отделывается вырванным клоком волос — творческая натура совершенно не может постоять за себя. В конце поездки он замечает крепкое рукопожатие, по-видимому, символизирующее мир, и со спокойной душой отправляется на заправку.       Виновато, наверное, отсутствие наледи на дорогах, но весной Виктор Евгеньевич может проехать весь путь минут за сорок, поэтому ничуть не жалеет времени на ожидание опоздавших. На одной из таких удлиненных остановок в салон и вваливается гопник. Он не смотрит в сторону Виктора Евгеньевича, что слегка возмущает водителя, и садится в дальний угол. Художник мнётся пару секунд, подходит к парню, спрашивает что-то, нагибается чуть ближе, кладет руку на плечо, стараясь развернуть его на свет, и тут же получает удар под дых. Его синие волосы взлетают в воздух, и Виктор Евгеньевич машинально отмечает, что они сильно отросли за зиму, и теперь почти закрывают лопатки, но не спасают от неудачного приземления на угол сиденья. Художник слегка отползает, сворачивается в комок и ещё немного отодвигается, стараясь не смотреть на сгорбленную фигуру у окна. Он не плачет, только чуть слышно поскуливает, и Виктор Евгеньевич уже думает идти оказывать первую помощь (или вызывать милицию?), но гоповатый парень оказывается быстрее. Он встает, и тень от впереди стоящего кресла как будто бы остаётся на его лице, несмотря на то, что свет уже сменил своё положение. Его скулы почти чёрные, нос перемотан бинтами, а на брови виднеются швы. Гопник стремительно опускается на колени рядом с нереагирующим на это юношей и пытается расцепить его руки.       Они возятся там пару минут, которые Владимир Евгеньевич проводит в нешуточном напряжении, и, наконец, бредут, тяжело опираясь на плечи друг друга, к своим обычным местам под ставшие уже привычными причитания бабушки. Художник обводит пару раз своими изящными пальцами разбитую бровь гоповатого парня, съезжает на скулу, почти поглаживает и сочувственно качает головой. Виктор Евгеньевич больше не вспоминает о них до самой конечной, перед которой бросает быстрый взгляд в салон и обнаруживает гопника, «брутально» посапывающего на коленях у своего синеволосого друга. Художник аккуратно перебирает короткие волосы и жмурится так, что радостные морщинки в уголках его глаз делают счастливее не только остальных пассажиров, но и две соседних улицы.       А поздней весной Виктор Евгеньевич случайно берёт чужую смену, его напарник заболел или ушел в запой, точно ведь никогда не скажешь. Он развозит всех по домам — это последний рейс на одиннадцать часов вечера, на котором, кстати, обратно едут гопник и художник. Маршрут проходит гладко, погода почти летняя, ничего не мешает пассажирам любоваться поздним червонно-красным закатом, в воздухе царит спокойствие и атмосфера настолько приятная, что Виктор Евгеньевич позволяет себе включить что-то необременяющее и даже немного романтичное из ранних восьмидесятых.       Художник вытаскивает гопника наружу на своей остановке. Виктор Евгеньевич трогается и легко улыбается, замечая, как медленно склоняются друг к другу две одинокие фигурки на остановке.       Всё будет хорошо.