Зашей мне рот

Запах крови, взявшийся неизвестно откуда, преследовал меня всю ночь. Я ворочался на диване, зарывался в одеяло, поджимал ноги к груди и тяжело дышал — запах никуда не исчезал. Он как будто пропитал комнату изнутри, словно все стены, окна, потолок, пол были когда-то замараны кровью. Боже. Чистое сумасшествие. Нет, я люблю кровь в какой-то мере, определённо. То есть, не так. Я отношусь к ней, как к некоему отдельному элементу, обязательному для меня. Я даже полагаю, что испытываю подсознательный страх на тему того, что из меня можно просто взять и выкачать всю кровь. Или не так, или вытягивать её тонкой струйкой из моего тела. Пожалуй, если бы мне предложили на выбор это или вырвать глаза, я выбрал бы второе. Хотя глаза мне очень и очень дороги. Мой левый видит теперь всё несколько иначе, и мне сложно. Он не стал более никудышным, но мне кажется, что некоторые цвета теперь не слишком красочные именно из-за изменений на моём лице. Да-да, очередной повод винить себя. Что ж, это моё ночное хобби — находить в себе недостатки и рассматривать их. Всё равно этот чёртов запах лишил меня сна очень основательно. Мэтт спал как убитый, раскинув руки и приоткрыв рот. Это выглядит очень жалким, я не первый раз отмечаю это. Не то чтобы я рассматривал его губы или что-то такое, но... я вижу его спокойное дыхание, которое как дым. Оно очень похоже на дым, и, да, я вижу дыхание. Это странно. Может, я вру себе, или я болен, убеждая себя в несуществующих вещах, но не хочу зацикливаться. Это сущие пустяки, мне просто скучно. Когда мне было скучно в Ваммиз, я творил странности. Серьёзно, теперь я смотрю на это с изрядной долей скепсиса, недоумевая, как можно было быть таким болваном. Но тогда я казался себе гением, когда выливал жидкие чернила в пузырёк с шампунем Мэтта, или когда пытался ночью обрить Ниа налысо. О, память, умри. Почему ночью вспоминается самое далёкое? То, что давным-давно было сложено в коробку с наклейкой «Прошлое. Не вспоминать»? Почему так? Я положил руку под голову и закрыл глаза, углубляясь в это всё сильнее. Когда, если не теперь? Вообще говоря, я могу сдохнуть в любой миг, и если есть простая возможность немного побыть тем Мелло в безразмерной пижаме, чёрт, я с радостью сделаю это! Перед моими глазами стояли все мы — дети дома Вамми. Гении. Сборище чистокровных ублюдков. Тогда я ненавидел почти всех из них, кроме Мэтта, разумеется, он поддерживал меня всякий раз, когда это было необходимо, терпел мои бесчисленные истерики и угрозы, и, мой бог, я. Действительно. Был. Мега. Капризным. Это кажется несерьёзным, шуткой, но так оно и было, я не мог оставаться спокойным, когда менялось хоть что-то из привычных мне вещей или их расположения. Я ненавидел перемены. Я ненавидел постоянство. Это приводило меня в бешенство, и я рвал новые вещи, разбивал окна и посуду в знак протеста. Протеста против самого себя. Я закрывался в душевой и долго царапал свои руки в кровь, а потом касался щиплющих ранок и прикрывал глаза от слабой, но едкой боли. Клянусь, я не знаю, зачем делал это. Я рассматривал себя в зеркало, которое было в нашей комнате. Да, его я не разбил, вероятно, оно было слишком прочным для таких вещей. Удивляюсь, почему мистер Рувье не прятал от меня колюще-режущие предметы. Это иногда могло быть опасным, я понимаю это теперь. Из зеркала на меня смотрел угловатый подросток с большими злыми глазами и неряшливо торчащими волосами цвета прелой соломы. Этот подросток корчил себе рожи, убеждая себя в собственной уродливости, а потом тихо спрашивал лучшего друга: «Мэтти, меня пугают мои глаза. Они такие... пустые». Я был странным и закомплексованным, хотя никто никогда не заподозрил меня в подобном. В последнем уж точно. Я был громким. Оглушающим. Я орал, смеялся, говорил всегда на повышенных тонах, вероятно, из-за боязни быть неуслышанным. Я бесился от того, что Ниа говорил что-то себе под нос, но его слушали более заинтересованно. Это было... несправедливо. Мэтт знал мой шёпот. Знал, что я кашляю ночами из-за сорванных связок. Мэтт наливал мне тайком от всех горячего молока и таскал в постель. Мэтт был самим собой всегда, в отличие от меня. Я и его ненавидел. Зависть — одно из самых гадких понятий, которые только существуют на свете. Нет, правда, зависть — это не только признание собственной неполноценности, это ещё и возвышение кого-либо над собой, над своим достоинством. Я завидовал всем им, всем этим мерзким детям, которые могут говорить своими голосами, проигрывать в настольные игры и футбол, не корпеть над учебниками всю ночь перед экзаменом, потому что, чёрт возьми, «Мелл, если ты облажаешься...». Я внушал себе каждый час подряд, что никогда ни за что нельзя расслабляться. Я и так второй. Я — второй. Потому что есть первый. Я внушал себе, что я недостаточно хорош, что я не совершенен. С каждым днём я всё больше терял веру в себя, а мой голос становился всё громче и грубее. Человек, становящийся зверем. Да. Я допускал в общении с собой всё больше ошибок, я больше не мог восхищаться собой в зеркале. Оттуда на меня смотрел урод. Если бы кто-либо назвал меня уродом, я бы избил его до потери сознания. То, что видели другие, и то, кем был я, что видел я, существенно разнилось. Я не могу сравнить эту разницу с чем-либо независимым, но она была слишком существенна. Я даже не помню, когда мог улыбнуться. Кроме тех моментов, разумеется, когда лажал Ниа. Он мог запросто сделать это, ведь не все предметы давались ему идеально. Уверен, он не корил себя за несовершенство. Он тратил своё время на исправление себя, в отличие от меня. Поэтому сейчас он там, где он сейчас, имеет то, что имеет, а я валяюсь на раздолбанном диване с выпирающими пружинами, и во рту у меня першит от несуществующей крови. Жизнь, на самом деле, не раздаёт никаких карт. Ей наплевать даже на то, что вы не умеете играть в покер или преферанс. И обвинять какое-то там «стечение обстоятельств» или, того хуже, «судьбу», всё равно, что говорить, что твои тосты подгорели не потому, что твои руки выросли из задницы. Может, я чересчур категоричен, но так оно и есть. Только человек всегда виноват в том, что он в полном дерьмище. К примеру, можно сказать, что аферисты сейчас могут легко отобрать квартиру, и ты окажешься на улице, хотя совсем ни в чём не виноват. Бедный-несчастный пострадавший. Да, пострадавший. Да, по своей вине. Я объясню: стоит ли говорить о тех самых подписях, которые ни при каких обстоятельствах не следует ставить на документах, кажущихся подозрительными? Или, на минуточку, не показалось ли странным заинтересованность пенсионного фонда/страхового агентства/риелторской конторы? Может, не стоило заводить новых знакомств, просто-напросто? Или, на крайний случай, может, неплохо было бы иметь знакомого судью или адвоката?.. Всё это намного проще, чем принято считать. Несколько шагов не в ту сторону, и «злодейка-судьба была ко мне жестока, именно поэтому олигарх сидит в своей ванной с бутербродом с икрой в руке, а я доедаю банан в возле мусорного бака в одежде, которую нашёл в этом баке». Просто кто-то научился управлять своей жизнью. А кто-то кушает подгнивший фрукт. Да-да, так всё и есть, если подумать. Я и сейчас неидеален, иначе не тратил бы ночь впустую за этими размышлениями и воспоминаниями, а открыл один из ноутбуков Мэтта и попробовал собрать информацию самостоятельно. Слежка, слежка и ещё раз слежка. Не скажу, что доверяю этому методу, но с Мэттом и его хакерскими способностями, всё намного проще. Если честно, я не жалею, что снова связался с ним. Время, проведённое без него, было не очень м-м... интересным или продуктивным. Хотя я был слишком занят, чтобы скучать. Но я совру, если скажу, что не вспоминал его, его профиль, окутанный лёгкой дымкой, и его пальцы, сонно барабанящие по клавишам. Он не менялся, что очень радовало меня. Он не мог измениться, что заставляло меня завидовать ему. Я до сих пор не знаю, чего ожидать от себя. Какой опасной может быть моя жизнь. Я пытаюсь взять её в руки, но. Результат напоминает о себе шрамом на пол-лица. Я счастливчик. Даже больше, чем Мэтт. Он бы не... всё, не хочу думать об этом. Я просто вижу, что за окном рассвет, и я провалялся всю ночь из-за невозможности дать мозгу разгруз. Это не совсем порядочно по отношению к нему. А Ниа всегда был верен своему режиму дня. Пф-ф. Я перевернулся на живот и уткнулся лбом в подушку. Я до сих пор не понимаю, как кто-то смог обойти L. Просто взять и обогнать. Это как свергнуть бога. Без каких-либо преувеличений. Гениальный мозг против супер-гениального мозга. Не знаю, нет, это не уложилось в моей голове до сих пор. И до сих пор кончики моих пальцев вздрагивают при мысли о смерти L. Я не сентиментален о такой степени, просто это глобальнейшее нарушение хотя бы какой-то справедливости, которая могла существовать в мире. Впрочем, я никогда не верил в справедливость. Даже сейчас, осознавая, что проваливаюсь в сон, я не верил в справедливость. Могла ли она существовать в принципе, если Мэтт видел десятый сон, а я только смыкал веки, когда часы показывали шестой час? Почему всё именно так?..