Дружеский яд и иммунное сопротивление

Имя Блоухола оказывало на начальство НМА поистине чудодейственный эффект. Едва Шкипер отчитался Элис, в ружьё был поднят весь её «зоопрак». И часа не прошло, как был сформирован план поисков и захвата, территория разделена на сектора и распределена между опергруппами. Никто не говорил этого вслух — было не принято и считалось даже плохой приметой, — но все надеялись, что происки не продлятся долго. Однако шли часы и никто из оперативников не мог похвастаться успехами. Когда начало садиться солнце, надежды найти что-то или кого-то в лесах начала стремительно таять. Это давило, в первую очередь на агентов опергруппы «Пингвины». В прогнозе погоды обозначился ночной ливень — в темноте и под стеной дождя их шансы становились совсем уж никчёмными. Вслух этого тоже никто не говорил, но они с замиранием сердца ждали, когда штаб отдаст распоряжение о прекращении поисков до утра. Рядовой тоскливо смотрел в окно, Ковальски — в экран ноутбука, Шкипер — на дорогу. За все эти часы старшие офицеры едва ли обмолвились десятком слов. Напряжённую тишину в машине разорвал каркающий звук рации. — Пингвин-один. Говорит Медведь-два. Вы слышите? Приём. — Слышу, Медведь-два, — вяло отозвался Шкипер, — что у вас? Приём. — Вы ничего не теряли? — с едва прикрытой усмешкой спросил в рации женский голос. — А то мы мальчика тут нашли. Говорит, ваш. Спецотряд едва разом не подпрыгнул над своими сидениями. Ковальски выхватил рацию из держателя и стиснул в побелевших пальцах. — Он цел?! — Так точно. Жив, цел, орёл, — уже радостно отозвалась рация, — что ему будет? Ну, крылышки пообломал малость, ну ничего — до свадьбы заживёт. — Медведь-два, назовите свои координаты! — выпалил Ковальски, но Шкипер выхватил у него рацию. — Ты с ума сошёл?! — прошипел он. — Мы на операции! У нас есть задача, мы не можем просто попросить Блоухола подождать нас, пока мы решаем личные дела! — Но, Шкипер, сэр, это же Рико! — взмолился Рядовой. — Рико жив, «Медведи» оказывают ему помощь. Разрешаю дружно порадоваться минуту, что он наконец в безопасности, и продолжать работу. — Но неужели вы…? — Я рад, Рядовой, я мог бы прыгать на месте от счастья, как маленькая девочка, и хлопать в ладоши. И это не важно. Мы. На. Задании. Ковальски положил руку на руль. — Если ты не едешь, останови машину, я доберусь сам. — Да ради всего хорошего, ты совсем от рук отбился! — в отчаянии воскликнул Шкипер. — Мы вернёмся в сектор, мы продолжим миссию, просто давайте хотя бы обнимем его, он же наверняка в ужасе от того, что видел там. Когда он вообще был так долго без нас? — взмолился Рядовой, впиваясь пальцами в плечо командира. — А вдруг с ним случится… Ну… Вы поняли. Тот резко остановил машину и уставился на взбунтовавшихся подчинённых. — Вы оба получите выговоры за то, что компрометируете миссию. Неужели вы не понимаете, как много на кону?! — Да сколько угодно, хоть вообще увольняйте по статье! — огрызнулся Ковальски. — Да не во мне же дело! Тут всё подразделение, все это будут видеть. Это как-никак грубое нарушение стандартных оперативных процедур. Не я, но кто-то другой доложит об этом. Да вот хоть бы «Поморники»! — В гробу я их видал, — процедил Ковальски. — Их жалобы, их мнение и, в особенности, их командиршу. — Мисс Стэфани никто не любит, — пожал плечами Рядовой. — «Не любит» не то выражение, которое я бы использовал. Она назвала Рико бешеной псиной, по которой плачет служба отлова бездомных животных. Если у меня появится повод потерять работу, то только потому, что я скажу ей всё, что о ней думаю. Шкипер, мнение таких людей, как она, остановит тебя от того, чтобы самому позаботиться о Рико? Это не ты, чёрт возьми! Шкипер испытующе посмотрел на своего первого лейтенанта, но тот, наверное, в первый раз на его памяти, не дрогнув, выдержал этот взгляд. — Медведь-два, повторите координаты, — вместо ответа сказал он в рацию. — Всем группам: «Пингвины» покидают сектор семь. Запрашиваю подмену. Приём. — Принято, Пингвин-один, — раздался новый голос в рации, тоже женский. — «Поморники» вас прикроют. Конец связи. «Хаммер» коммандос ещё даже не затормозил окончательно, а Ковальски уже выпрыгнул на обочину. С трудом удержав равновесие, он тут же поспешил к другой массивной машине, стоящей неподалёку, потому не услышал, как Шкипер озадаченно произносит: «И когда они так сдружились?», и не увидел, как Рядовой закатывает глаза. В открытых задних дверях ярко-синего «Хаммера» сидел Рико. Он тоже заметил знакомое авто и соскочил с места. Ковальски почти подбежал к нему и заключил в объятия, сержант в ответ неловко обхватил его перебинтованными руками. — Видел… Видел К’вальски, — почти промурлыкал Рико ему в шею. — Всё хорошо, теперь всё хорошо, — горячо прошептал Ковальски и прижался губами ко лбу сержанта, тот заурчал. — Всё же хорошо? Ковальски усилием воли заставил себя оторваться он него. Он взял лицо Рико в ладони, оттянул ему нижние веки, всмотрелся в склеры, затем вытащил фонарик и проверил реакцию зрачков. — Ты что-то ел там? Пил? Он вытянул руки сержанта и осмотрел вены. — Тебе ничего не кололи? — Я не заметила следов уколов при осмотре. Вообще, он выглядит хорошо, ничего подозрительного. Думаю, попьёт, поест, согреется, поспит — и будет огурчиком. — К ним подошла высокая женщина в круглых очках. — Ковальски. — Мэри. Они обменялись приветственными кивками. — Единственное, — продолжила она, — он сломал оба больших пальца. Выглядит паршиво, слишком долго он так ходил. Я иммобилизовала, но его хорошо бы доставить поскорее в госпиталь. Хотела дать ему обезбол, но он не стал пить. — Хоть уколоть не пыталась? Женщина вскинула брови. — Упаси боже. — Спасибо за всё, Мэри! — с чувством сказал Ковальски и пожал ей руку. — Ерунда, — усмехнулась она. — Считай, ничего не сделала. Дай ему таблетку всё равно. — Пальцы, да? — раздался подчёркнуто бодрый голос Шкипера за спиной лейтенанта. — Это ерунда! Он бы и руку отгрыз, лишь бы не даться врагу! Верно я говорю, компадре? — Он хлопнул сержанта по плечу. Тот просиял при виде командира, обхватил его за плечи и приподнял над землёй. — Кэп! — Рико, руки! — хором воскликнули Ковальски и Мэри. — Да ладно тебе, боец, в самом деле, всего день не виделись, а ты соплей тут развёл… Шкипер прокашлялся и, только освободившись, стремительно присел, чтобы перешнуровать и так прекрасно зашнурованный ботинок. — Привет, Рико, — улыбнулся Рядовой и тоже поспешил за своей порцией объятий. — Как я рад, что ты цел! — Где Смит и остальные? — деловито спросил Шкипер, удовлетворившись видом шнурков. — В группе пешего поиска, меня тут оставили. — Как вы его нашли? — Ну… Случайно. Столкнулись в зарослях и не опознали друг друга сразу. Чуть до жертв не дошло. — Пр’сти, — смущённо протянул Рико. — Д’мал, опять патр’ль. — Мистер Смит согласился покинуть машину и прочёсывать лес пешком? — безмерно удивился Рядовой. — Ну, начальство не спрашивало. Просто попали под раздачу. Поэтому он всю дорогу ходил и бубнил, что, когда у него будет своя секретная злодейская база, никто даже не будет знать, где её искать. — Ничего нового, — Шкипер фыркнул. — Я вот иногда думаю, что зря мы это всё на шутки списываем и его нужно превентивно прикрыть, пока он не накинул нам работы. Мэри расхохоталась, и в следующий миг рации обеих машин ожили. «Вниманию всех опергупп. Говорит Поморник-один. Наши дроны засекли подозрительные электромагнитные сигнатуры в секторе «семь-Р». Вероятность обнаружения объекта «красная». Повторяю: вероятность обнаружения объекта «красная»! Запрашиваю подкрепление. Высылаю координаты. Конец связи». Ковальски быстро глянул на Рико, а потом перевёл взгляд на Мэри — умоляющий. Та только покачала головой: — Извини, Ковальски, я не могу оставить своих. Лейтенант запустил пальцы в волосы, всем своим видом выражая тревогу, смятение и судорожное обдумывание ситуации. — У вас есть раненый, — сказала вдруг Мэри, — экстренные протоколы предусматривают эвакуацию раненого бойца с поля боя в первоочерёдном порядке. Думаю, плен у маньяка и травма рук может более или менее подойти под «экстренную» ситуацию. Разделитесь, кто-то отвезёт Рико в госпиталь, остальные поедут со мной. — Я могу, — незамедлительно вызвался Рядовой, а потом посмотрел на командира и нерешительно добавил: — Сэр? Шкипер хмурился. Ему и говорить ничего не надо было, чтобы всем стало понятно, как напрягает его сложившаяся ситуация. — Э-эй, — попытался было встрять с протестом Рико, но Ковальски его прервал. — Рико, пожалуйста…! — Голос его дрогнул, он потянул к сержанту руку и тут же одёрнул. — Рико, никто из нас не сможет сконцентрироваться на деле, если мы будем знать, что ты ещё не в безопасности. Рико скривился, пробубнил что-то вроде «Я сам — опасность», но покорно отступил. — Добро, — наконец кивнул Шкипер и кинул младшему подчинённому ключи. — Рядовой, вези Рико. Ковальски, тащите оборудование в машину «Медведей». Мы переходим под командование, — он тяжело вздохнул, — агента Смита. Pronto!

***

— Ганс! Ганс, ты меня слышишь? Его назойливо похлопывали по щекам. Он раздражённо поморщился и, наконец, открыл глаза. Зрение… вело себя странно. Свет, очевидно, лампы окружало ослепительное гало, по периферии плавали круги. В центре и вовсе было пятно. Пятно зашевелилось и помахало Гансу. — Видишь меня? Узнаёшь? Датчанин сделал над собой титаническое усилие и сфокусировал взгляд. Пятно обрело узнаваемые очертания. — Умник хуев… — Ну да, ну да, о твоей благодарности за всё хорошее ходят легенды. Для тебя просто мистер Я-чудом-продлил-твоё-никчёмное-существование-спасибо-мне-за-это. Во рту было ужасно, просто адски сухо. И вонюче. Ганс перекатил непослушный разбухший язык и снова поморщился. Ковальски тем временем буднично оценил диурез, сменил капельницу, сунул подопечному градусник в рот. — Ну что, кто кого? — вяло спросил датчанин, чуть подсобрав в кучу мысли. — Наши победили, наверное, можно так сказать, — задумчиво хмыкнул Ковальски, а Ганс на этих словах аж приподнялся над подушкой. — Взяли его? — спросил он с неподдельным удивлением. — Почти. Лежи спокойно. — Ковальски нажал на кнопку тонометра. — Почти в руках был. А потом он подорвал вход в тоннель обслуживания. Строение, считай, обрушилось внутрь себя. С трудом выбрались. Не все. Ганс снова оторвался от подушки, порываясь встать. — Да лежи ты! — повторил Ковальски уже раздражённо и с силой уложил подопечного обратно. — Шкипер в порядке, лучше всех. Рико и Рядовой тоже, но вряд ли тебя это интересует. Полежи спокойно, мне нужно давление. Аппарат снова загудел, нагнетая воздух в манжету. Ганс послушно замер на кровати. — А Клемсона и Савио? Ковальски удивлённо глянул на него. — Они там были? Ганс тяжело вздохнул и не ответил. Когда измерение всевозможных жизненных показателей осталось позади, датчанин даже как-то робко поинтересовался: — А я, хм, я что-нибудь говорил, когда от наркоза отходил? Ковальски прекратил писать в блокнот, склонил голову чуть набок и внимательно посмотрел на Ганса. — Вообще-то, да, говорил. — И… что? — Вот не знаю, но, когда Марлин докладывала о проведённой ночи, была красная, как комбинезоны работников Блоухола. — Бля… — Ганс страдальчески зажмурился. Ковальски как-то уж совсем гадко ухмыльнулся и достал фонарик. — Будем проводить неврологический осмотр. Какая сегодня дата? Ганс поднапрягся, но ответил правильно. Ковальски поводил под его носом ваткой с нашатырём и спиртом; попросил повращать глазами вслед за карандашом, посветил в них фонариком; сказал отметить центр на полотенце, которое держал в руках, по очереди с закрытым правым, а затем левым глазом; попросил выпить воды, оскалиться, показать язык. Ганс смиренно переносил все манипуляции, даже когда лейтенант сказал ему закрыть глаза и стал тыкать ему по щекам грифелем автоматического карандаша, спрашивая, что он чувствует. Ганс чувствовал всё нарастающее раздражение. Тыканья спускались всё ниже: шея, плечи, предплечья… — Ганс, приём, что чувствуешь? — Вот чёрт…

***

— Кова-альски. — М-м? — Варианты. — Бурбон, ксанекс — взболтать, но не смешивать. — Отставить шутки. Ковальски хмыкнул так, что в этом без лишних слов слышалось «А кто шутит?». — Нам нужен план, Ковальски. — Шкипер лежал на раскладном кресле и смотрел в потолок. — Как только мы хоть немного оклемаемся, нам нужно обмозговать и отрепетировать, что мы будем говорить на внутреннем расследовании. — Уже работаю над этим, — бесстрастно отозвался Ковальски с дивана. Его неподвижный взор также был направлен в потолок. Время близилось к полудню, из них четверых уснуть смогли только двое. Рико ждал, когда Ковальски и Шкипер вернутся на базу, он позволил сделать себе укол мягкого успокоительного и только после этого смог заснуть. Рядового же сон сморил сразу по возвращении из больницы. — И какие мысли? — Ганс должен покинуть базу как можно скорее, прежде чем к нам придут. — Как скоро? — По моим личным оценкам, я бы сказал «ещё вчера», но для уточнения надо отдать его кровь на анализ. — Боже, ещё и это… — обречённо вздохнул Шкипер. Лейтенант ответил безучастным «угу». — А наши какие прогнозы? — спросил командир через какое-то время. — Если сумеем достоверно инсценировать проникновение со взломом, то, вероятнее всего, ограничимся строгим выговором, тонной объяснительных и обязательным посещением цикла семинаров об организации систем безопасности в корпоративном жилище с последующей трёхэтапной экзаменацией. Шкипер потёр лицо ладонями, приглушённо застонав от отчаяния. — А иначе — суд. Вероятно, пожизненное заключение. Возможно, политическая статья, а возможно, пособничество террористу. Зато мы точно сможем узнать, как к нам относится после всех лет работы руководство НМА. — Ковальски невесело усмехнулся. — Я вот жил в неведении и хотел бы оставаться в нём, — покачал головой Шкипер. — Так что он украл? — В основном, мои разработки. Немного персональных данных. Личные дела, которые хранились на моём сервере. И те файлы НМА, которые мы запрашивали за последние два года. К нашему счастью, его программу остановил фаервол НМА, когда он попытался попасть на их сервера. Полагаю, это наша заслуга отчасти. Когда вы захватывали его прошлую базу, на которой он держал меня, наши люди забрали много его сотрудников и проектов. Очевидно, это всё не пропало даром. Кряхтя и хрустя затёкшими суставами, Ковальски слез с дивана, потянулся, создавая этим ещё больше хруста, и поплёлся в прихожую. — Куда? — слабо удивился командир. — Отвезу кровь в лабораторию. Не похоже, что моя центральная нервная система вот так просто осчастливит меня сном. Вам бы я тоже посоветовал приступать к решению первоочерёдных задач. Время работает против нас. Впрочем, как и всегда. Входная дверь за лейтенантом тихо закрылась.

***

Шкипер помялся у дверей в лабораторию и всё-таки вошёл. — Ваши документы, мистер Джонсон. Постарайтесь впредь не терять, — бодро обратился он к Гансу, протягивая ему зип-пакет с всевозможными удостоверениями личности. Ганс хмыкнул, кладя их под подушку. — Почему Джонсон? — Джонсон, Стивенсон, Питерсон — хрен ли разница. Запомнить проще. — А что с родным — как это у вас, патроним? — Фамилия, не утруждайся. Давно уже нет. Слишком много связано с ней. Уж ты-то меня понять сможешь. — А почему имя тоже не…? — Потому что, — просто ответил Ганс, вполне доходчиво подводя черту под этой темой. Шкипер нахмурился, ловя себя на удивлении. На секунду он вдруг узнал в этом человеке своего армейского друга. Тот был такой же — прямолинейный и простой. По крайней мере, думал теперь Шкипер, таким казался. — Как ты вообще? — спросил он, стараясь не выдать мимолётного замешательства. — Твоя забота так трогательна, Шкипси, — осклабился датчанин, и призрак прошлого мгновенно растаял. — Ничего-ничего, вашими молитвами. Ганс окончательно пришёл в себя несколько часов назад. Гипоксия не прошла бесследно, и — хотел Ковальски этого или нет — он не мог просто выбросить невольного подопечного в жестокий мир, полный искушений для ослабленного организма. Не для того он спасал ему жизнь, чтобы тот её похерил при первой же возможности. Капельницы и покой — таким было заключение. Шкипер согласился, а Ганс явно не испытывал по этому поводу восторга. И Шкипер был уверен, что тот не поделится с ним тем, что сказал лейтенанту по поводу пальцев рук. А ведь теперь, даже принимая пакет с документами, Ганс аккуратно зажал его между указательным и средним пальцем и так же положил — не шевеля особо кистью. — Я… хм. Шкипер, прежде чем прийти сюда, потратил какое-то время, чтобы собраться с мыслями; он попытался подобрать подходящие слова в голове, но не стал их записывать — много чести. А теперь пожалел об этом. И Ганс совсем не помогал. — Решил сдать меня федералам? Жалеешь, что не вернул обратно отправителю? Решил продать на органы? — живо поинтересовался он. — Да заткнись! — Шкипер сжал пальцами переносицу и сморщился, как от боли. — Ты можешь хоть раз для разнообразия не делать мою жизнь сложнее? Я хотел сказать… хм… Спасибо. Шкипер так и не открыл глаз, чтобы увидеть, как на лице Ганса вместо притворно-участливого выражения появляется любопытство и даже некоторое удивление. — В общем, я хочу сказать, что не знаю и — бог мне свидетель — даже не могу предположить, по каким причинам ты поступил так, как поступил, но факт есть факт — ты помог нам вернуть Рико в целости и сохранности. Я правда пытаюсь признавать чужие заслуги, когда они есть. И, ты поверь, мне самому дико это говорить. Наверное, если бы не ты, этот припадочный не похитил бы Рико вовсе, но Рико был похищен, и это тоже факт. И ты мог поступить как угодно, но поступил… По чести. Ну, насколько тебе вообще доступно это понятие. Ганс чуть склонил набок голову, хотя это выглядело скорее как наклон вбок всем корпусом. Он сначала собирался это сделать привычным образом, но его остановили ощущения в шее, он вспомнил о свежих швах и бинте и мгновенно замер. — И что? — спросил наконец Шкипер, когда тишина уж слишком затянулась. — Что? — почти растерянно переспросил датчанин. — Мы говорили с тобой об этом, помнишь? Здесь же. С месяц назад. Когда ты был под «болталкой». Ты говорил… — Я помню, что говорил, — прервал его Ганс и уже под нос себе добавил: — К сожалению. — И как тебе? Изменилось что-то? — Я не понимаю, ты ждёшь, что я сейчас чудесным образом исцелюсь, встану и красиво уеду в закат? — В голосе Ганса, очевидно старающегося сохранить прежний издевательский задор, зазвучало раздражение. Шкипер это услышал и, как ни странно, ему это понравилось. Он придвинул к кушетке стул и оседлал его. — Я тебе ещё вот что хотел вернуть, — сказал он, сунул руку в карман и протянул Гансу… — Вот чёрт, — тот не смог сдержать тяжёлый вздох. — Не могу поверить, что ты её сохранил. Когда это вообще было? — Двадцать пять лет назад, — сказал Ганс с нечитаемым выражением лица. — Почему она вообще ещё работает? — Шкипер повертел в пальцах небольшую металлическую зажигалку с гравировкой на ребре. — Детали приходилось некоторые менять. А ещё я её лет на пять просрал. Нашёл потом случайно… Удивился. — Ну, вообще, — Шкипер усмехнулся, разглядывая гравировку, — дорогая вещичка была. Когда покупал, я рассчитывал на то, что она прослужит долго. Не думал, что вот аж настолько. — Не думал, что тебя это впечатлит, — сказал Ганс, всё ещё не глядя на него. Шкипер пожал плечами. — Сам удивился. Они помолчали, каждый погружённый в свои мысли. — Знаешь, я вот подумал, мы неплохо сработались, — Шкипер звучал на удивление неуверенно, — мышечная память осталась, хах? Ганс вскинул брови. — Н-да, в общем, — Шкипер смешался ещё пуще и принялся тереть шею, — я подумал, что, в целом, ты показал себя с новой стороны, я, по правде сказать, не подозревал, что она у тебя есть. Или осталась… Я знаю, парни от тебя были не в восторге, да и я сам, но, наверное, мы могли бы даже составить команду. Со временем. Небольшие глаза датчанина сильно округлились, а брови вовсе поползли на лоб. — Заткнись и дай договорить, — предусмотрительно предупредил Шкипер. — Короче, НМА… НМА нужны полевые сотрудники. Ты, конечно, в топе разыскиваемых преступников, но у тебя точно есть что-то, что их заинтересует. Даже вот то, чем ты поделился с нами про Блоухола. Мы могли бы придумать тебе сделку, с которой ты мог бы к ним прийти. Ты мог бы стать двойным агентом, а со временем, глядишь, и штатным. Мы бы перетянули тебя к нам. У НМА есть такая практика, есть своего рода защита свидетелей. Они помогут тебе выбраться из этого дерьма, в котором ты увяз. Я могу поручиться за тебя. Ты отличный кадр, у тебя огромный опыт. Здесь умеют такое ценить. Ганс долго смотрел на Шкипера, почти не мигая. Так долго, что стало видно, как дёргается его веко, за ним затрясся подбородок. А потом Ганс разразился диким хохотом. Сквозь смех слышались обрывки слов «свидетелей», «двойным агентом», «увяз» и что-то ещё. Шкипер был уверен, что безбожно краснеет, совсем как безмозглый прыщавый подросток. Ему ужасно захотелось как можно сильнее двинуть Гансу в челюсть, и, когда это желание стало настолько нестерпимым, что Шкипер уже начал подниматься, чтобы взять замах получше, датчанин вдруг резко замолчал. — Я… Ух-х, — он выдохнул, предплечьем утирая слёзы. — Двойной агент — это не мой уровень, Шкипси. В том «дерьме», в котором я, по твоим словам, «увяз», двойной агент — это даже не что-то серьёзное. Моё «тайное агентство» уже где-то в такой степени, что я даже сказать тебе не могу, чтобы не поставить тебя этим под удар. И шпионю я даже не на твою шарашкину контору и не на США, а на таких людей, что ты даже имён их не знаешь. И за этими людьми я тоже шпионю для других людей. И… Чёрт, это даже мило, что ты всерьёз считал меня жертвой системы, вот правда. — Которой ты, конечно же, не являешься, — с досадой на себя вздохнул Шкипер. — Так кто же ты? Я был с тобой честен, так что найди в себе смелость ответить мне тем же. Кто ты? Ради чего это? Деньги? Сколько тебе будет достаточно за то, что ты делаешь? Ты ведь не сможешь забрать их с собой на тот свет! — Деньги… — Ганс коротко хохотнул, но сдержался. — Деньги — это хорошо, вообще-то, они создают иллюзию безопасности. Но это не про деньги. Никогда особо про них не было. — Так что? Говори! — Власть. Знания, влияние, информация, возможность войти туда, куда не впускают, влиять на то, о чём не говорят. Деньги помогают, да. Но только тому, кто знает, как правильно их использовать. — Ты паразит, — поражённо заключил Шкипер. — Ты растёшь и процветаешь на этом… — Я паразит? — Ганс поджал губы и помолчал, словно пробуя это на вкус. — Наверное. Почему нет? Но что, думаешь, твоё НМА сможет мне это дать? Твоё "негосударственное агенство" — всего лишь ещё одна шарашкина кантора на аутсорсе у ЦРУ. О, они с огромным удовольствием запустят щупальца в меня и сами станут паразитировать на том, что я нажил за эти годы. И оно не сможет, да и не захочет дать мне что-то равноценное взамен. Они схватят меня за яйца и заставят похерить тот тонкий отлаженный механизм, что я выстроил. Нет, они придут и станут лезть в мою паутину грязными руками, беспорядочно дёргать за все нитки, как застрявшая муха. Они похерят всё и выбросят меня в пасти разбуженных хищников, когда поймут, что их новая игрушка сломалась. Ты правда думаешь, что они хоть что-то могут мне предложить? Что?! Не сесть в тюрьму, ходить «на свободе», пока я буду прыгать через обруч по их команде? Ганс резко замолчал, но в воздухе повисло несказанное «как ты». — Ну и где была твоя «власть», твои «связи», когда Блоухол всунул в тебя эту хренотень? — озлобленно спросил Шкипер, и в следующий миг в его глазах мелькнул опасный огонёк, который можно было бы принять за прозрение. — Или всё это было вашим планом с самого начала? Вы с чёртовым психом снова спелись и устроили весь этот спектакль, чтобы получить секретную информацию?! — Уйми свою паранойю, — с несвойственным ему ледяным спокойствием осадил Ганс, — и просто поверь в мою честность, о которой сам просил. И тогда я скажу, что в здравом уме и твёрдой памяти ни за что бы не сунулся в руки твоего карманного гения, тем более не лёг бы к нему под нож, надеясь на его гуманность и участие. Знаешь что, по-моему, ты очень хорошо на него влияешь. Если бы он спутался с тем же доком, из него в два счёта вышел бы второй Менгеле, который мучительно бы убивал близнецов просто по какому-то своему псевдонаучному приколу, — Ганс усмехнулся, наблюдая, как Шкипера крупно передёрнуло. — Нет, всё случившееся было просто удивительным совпадением — и только. А док... Работая с ним, я смог своими глазами взглянуть на тех, за чьими тенями бестолково носится ЦРУ и ему подобные. И даже от Блоухола я ушёл. Сечёшь? — Так вот что это для тебя, — Шкипер растянул губы в горькой кривой улыбке, — просто исключительно удачное совпадение. Мы все. — Ну, птенчик мой, ты не можешь спорить, что обернулось всё и правда исключительно удачно. Учитывая обстоятельства… Но не передёргивай мои слова. Я уже обозначил всё, что касалось моих поступков. Когда бы ты меня ни спросил об этом, выдерни ты меня из засады, из сна или из наркоза — я скажу тебе всё то же, что тогда под «болталкой». Потому что это правда, нравится нам обоим это или нет. Настолько, насколько я вообще смог бы её сформулировать. — Тогда на что ты рассчитывал?! — взорвался Шкипер. — Я протянул тебе руку помощи, и ты оттолкнул её, а себя сейчас закопал в могилу! На какой исход ты вообще надеялся, говоря мне всё это?! — Честно? — Да уж будь так добр, чёрт тебя дери! — Не знаю. Понятия не имею. Просто хотел, чтобы это всё как-то разрешилось. Оно травило меня столько лет… Вообще, я согласен уже на любой исход. — Исход, значит? Хорошо. Тогда ты уходишь, как только появляется возможность ходить, а я тебя не преследую и складываю с себя полномочия по твоей поимке, пусть твоё дело передадут другой опергруппе. Что, как тебе такой исход? — Да неплохо, но хотелось бы, конечно, чего порадужнее, что ли, — Ганс попытался сделать воздушные кавычки, но пальцы плохо слушались и он торопливо скрестил руки на груди. — Например, «порадужнее»? — с вызовом спросил Шкипер, невольно копируя это движение. — Например… — Ганс очень устало вздохнул. — Ну, не хотелось бы терять тебя из виду с концами. Могли бы там, не знаю, в бар, что ли, сходить. — Не испытывай судьбу, датская морда, — Шкипер угрожающе сощурился. — Touché, птичка моя. Знаешь, а я всё равно весело провёл время! Уж точно веселее, чем предполагал. Шкипер повёл плечами, закатил глаза, но промолчал. — Ну не куксись, — датчанин усмехнулся в привычной развязной манере. — Можешь ничего не говорить, но я-то знаю, что ты тоже. Ты любишь такое — когда кровь кипит, когда можно поорать всласть, когда всё на пределе. Всегда любил. — Да как ты смеешь?.. — Что, считать, что знаю тебя достаточно хорошо? Или что, под конец Рико пропал — и всё внезапно стало иначе? Ну давай, скажи это. Глядя мне в глаза. Шкипер поджал губы, шумно выдохнул и снова ничего не ответил. — Какая ты мразь, Ганс, — обессилено потирая глаза, всё-таки сказал он через какое-то время. — Птичка моя, я всегда тебе об этом говорил.

***

Ковальски остановился на повороте к их улице. Он поймал себя на остром нежелании возвращаться обратно на базу. Съехав на обочину, он сложил руки на руле и положил на них голову. Ковальски редко удавалось послушать свою музыку в машине — никто из товарищей не разделял его вкус, поэтому он наслаждался каждым улучённым моментом. Однако в этот раз он ехал в город и из города в полной тишине. Музыка расслабляла и убаюкивала, а сейчас он этого совершенно не хотел. Давящая тишина казалась роднее и ближе любого блюзового мотива. Недавно ему начинало казаться, что работа с психотерапевтом научила его проживать эмоции, но то, что он испытал за последние сутки, было настолько всеобъемлющим и оглушающим… Ковальски не знал, как это описать, с какой стороны подступиться. Последний раз он испытывал такой страх, когда понял, что потерял себя, когда впервые осознал свою болезнь. Ричард, его психиатр-психотерапевт, говорил, что проживать вещи легче со слезами, и ему действительно становилось легче, когда он плакал и кричал на сеансах. И тем не менее сейчас он не мог выдавить из себя не слезинки. Он чувствовал себя глыбой льда в бушующем океане. Всё, на чём он мог сконцентрироваться, это бьющаяся на задворках сознания мысль: «Только бы это не спровоцировало обострение, только бы это не спровоцировало обострение, только бы это не спровоцировало обострение». Ковальски боялся, что лабильный мозг решит спасти его от непрожитого стресса в мягких объятиях психоза. Его тело вздрогнуло, когда передняя дверь машины открылась, но он сам не удивился, когда на его ногу легла плотно упакованная в пластиковый гипс рука. — Как узнал? — только спросил Ковальски. — М’йчок, — ответил Рико. Иногда они останавливались здесь, когда очень хотелось оттянуть момент возвращения на базу, где всё должно вернуться на круги своя. Рико терпеливо ждал — Ковальски обычно первый задавал тон их взаимодействия, но сейчас Ковальски не двигался. Рико легонько толкнул его плечом в плечо, но тот снова никак не отреагировал. — 'йти? — спросил он наконец тихо, но с вызовом. — Нет! — Ковальски отмер; он отнял голову от рук, размял плечи, но на Рико так и не посмотрел. — Или… хм. Рико закатил глаза, подцепил ворот рубашки лейтенанта пальцами и хоть и аккуратно, но довольно резко притянул к себе. Ковальски болезненно зажмурился, но не издал ни звука. — Что?! — с нажимом произнёс Рико уже громче. — Я… Я не… — заблеял Ковальски как-то совсем уж беспомощно, обмякая в руках сержанта. — Я… Это моя вина. Во всём этом — моя вина. Я… Ганс… Чёрт его возьми! Я втянул вас — тебя — в это всё! Рико отпрянул и посмотрел на заикающегося лейтенанта в замешательстве. — П’чму? — Если бы не я, Ганса здесь не было бы. Я помог ему… влиться к нам. Подобраться к Шкиперу… Я даже не думал, что так всё может обернуться! Мне следовало… Но я не стал… Прости меня! Сержант разжал пальцы, и Ковальски едва не упал к нему на колени. Он подставил руки и так и замер в неудобной позе, его потряхивало. — Что нес’шь? — совсем уже растерялся Рико. — Я так злился на Ганса, на Шкипера, но только потому что я не хотел принимать, что я сам положил этому всему начало! — Голос лейтенанта задрожал. — Из-за меня тебя, нас всех могла ждать участь куда хуже смерти! Блоухол придумал бы что-то, я клянусь, если бы он только узнал… Рико озадаченно огляделся, но ничего дельного не обнаружил. Тогда он просто сгрёб Ковальски в охапку, вытягивая его с водительского сидения, и крепко прижал к себе. Тот попытался высвободиться, твердя что-то про свою вину и бесчеловечность, но Рико только притиснул его сильнее к груди, не давая вытащить руки. Ковальски глухо кричал что-то ему в толстовку, дёргаясь и захлёбываясь слезами, а Рико просто покачивался из стороны в сторону, мыча себе под нос одну из песен, которую Ковальски часто включал в машине, когда они были в ней только вдвоём.

***

Датчанин смог встать на следующий день. Ноги его пострадали в значительно меньшей степени, чем руки. Он мог свободно, хоть и медленно передвигаться по базе, ступеньки давались ему тяжелее всего. Чувствительность и подвижность к рукам начали возвращаться на третий день. И всё-таки Ганс упорно держал их в карманах, вытаскивая лишь при крайней на то необходимости, в основном — при Ковальски. Тот осматривал и поручал выполнять небольшие упражнения. На второй же день после операции Ганса оставили в доме одного, а «Пингвины» в полном составе отбыли на дисциплинарное слушание. Вернулись они вечером, усталые, помятые, но, в целом, крайне и крайне довольные. Вопрос об уголовном наказании не стоял, но впереди у отряда были долгие муторные дни разбирательств. — Поздравляю! Вам, как всегда, всё сошло с рук. Ганс коротко похлопал, подходя к Ковальски, который перебирал ворох документов в лаборатории, и протянул ему пачку сигарет. — Вам всегда всё сходит с рук. Мне нравится держаться таких людей — аура у вас хорошая. Ковальски взял сигарету и неспешно прикурил от предложенной зажигалки. Гансу потребовалось несколько попыток, чтобы высечь искру. — Думаю, нам просто сказочно повезло, что Блоухол не знал про нас с Рико. В противном случае о сутках, за которые мы управились, речи бы и не шло. — Почему? — живо поинтересовался Ганс. Ковальски посмотрел на него долго и внимательно. — Да нет особой причины, — наконец ответил он. — Просто он был бы рад поскорее разыграть эту карту. — Недоговариваешь, — сощурился Ганс и выдохнул в сторону Ковальски дым. Тот невозмутимо отвернулся и продолжил курить. — Ты мне не друг, Ганс, чтобы я делился с тобой секретиками. Договариваю я или нет — моё дело. — Ишь, какой ершистый стал. Я просто спросил. Чтобы беседу поддержать, ага. — Беседу, значит, хочешь? Хорошо. Моя очередь. По-хорошему прошу: держись от нас подальше. Возьми отпуск, поезжай в тёплые края, позанимайся с реабилитологом и не появляйся здесь как можно дольше. — Сам решу, что делать, — Ганс хоть и по-прежнему широко улыбался, но в глазах его сверкнула сталь. — А про реабилитолога совет хороший, воспользуюсь. Не дуйся, умник, ты же сам соскучиться успеешь, когда срочно понадобится какая-то редкая полузаконная шляпа. — Как-нибудь переживу, не волнуйся. — Ну, ворчи-ворчи. Понимаю: есть, за что злиться. Но я, вообще-то, пришёл сказать спасибо. Ковальски покосился на него с сомнением. — Не, я серьёзно! Я такое нечасто говорю, но я твой должник. — Я найду, как извлечь из этого пользу. — Язва ты, Ковальски, — одобрительно ухмыльнулся Ганс. — Было с тобой приятно поработать. Ковальски тоже ухмыльнулся ему в ответ.