Дружеский яд и иммунное сопротивление

Кофейня в самом центре неумолчного мегаполиса. Маленькая, но на удивление не забитая битком в полуденный час, когда стайки офисных планктонов покидали многоэтажные рифы из стекла и бетона в поисках заведения с приятно недорогим дорогим бизнес-ланчем. Объяснение этому можно было обнаружить, взглянув на цены в меню. Впрочем, часть столиков всё же была занята несколькими мило курлыкающими между собой дамами при полной боевой раскраске и одиночными мужчинами в дорогих деловых костюмах. Ковальски такие места за точку питания не воспринимал вообще. Более того, он искренне недоумевал, почему нельзя выпить чашку чая дома, а сэкономленные с таких не-походов деньги потратить более рационально — на что-то полезное, практичное, новаторское, вон прямо как те списанные кондиционеры, продающиеся буквально связками и по смешной цене. Эти несведущие, дремучие людишки даже не подозревают, какой в их руках могущественный потенциал!.. Однако в этот раз за стоящий перед ним китайский чай, невообразимо божественный аромат которого можно было бы сравнить только с невообразимо чудовищной ценой, Ковальски не должен был отдать ни цента. И всё-таки народная мудрость о сыре и мышеловке мешала насладиться по праву таким непривычным опытом. Напряжённо-прямо сидящий на краешке плетёного кресла учёный не мог заставить себя даже притронуться к чашке. — Ну же, умница, перестань ты так на меня таращиться, а то я начинаю подумывать, что уже совсем плох памятью и местного Эйнштейна в супер-пупер-секретном отряде зовут Рико. Ковальски нахмурился на вальяжно раскинувшегося в кресле мужчину, прихлёбывающего из чашки латте. Взгляд ярких карих глаз, внимательных и прозорливых, который лейтенант получил в ответ, откровенно над ним смеялся. Знакомая до боли «фишка». Чуть за полдень, разгар ланча, центр города, отвратительно дорогая кафешка и столик в самом дальнем углу — ну разве не лучшее место для… секретной встречи двух непримиримых противников? — С чего... — голос Ковальски смешно дрогнул, но смущение его едва ли могло сравниться с изумлением такой наглости, — с чего вы вообще решили, что я буду помогать вам? — Я тут, как можешь заметить, на приватную встречу с тобой пришёл один. Да и не такой уж я старый, так что опустим эти официальности, не обижай меня. — Собеседник кокетливо поправил на шее пёстрый платок. — Давай на «ты»? Лично — вот так нос к носу — Ковальски ещё не доводилось иметь дело с заклятым врагом Шкипера, и он просто не мог понять, как реагировать на такое поведение: выплеснуть чай в сочащееся патокой лицо и гордо удалиться (как, несомненно, приказал бы поступить Шкипер, раз уж прямо сейчас ничего незаконного Ганс не вытворял) или проявить офицерскую независимость и дипломатическую смекалку, чтобы ненавязчиво выведать грязный план противника. — Давай мыслить логически, Ковальски, в чём ты, как я наслышан, мастак. — Ганс упёрся кончиками пальцев в столешницу и сощурился: — Обратись я с этой, прямо скажем, интимной просьбой к Рядовому, он своей детской непосредственностью и щенячьими глазками, положим, смог бы подготовить Шкипера к нашей встрече должным образом. Но стоит малышу навлечь на себя хоть тень подозрений со стороны проницательного командира и получить этот фирменный взгляд «я вижу тебя насквозь, только попробуй меня в этом разубедить — тут же отправишься стоять на гауптвахте с взведённой „лягушкой“» — и что сделает твой младший подчинённый? — Расскажет всё, — брякнул Ковальски, бессознательно зацепившись за вскользь брошенное «подчинённый», на что получил широкую поощрительную улыбку. — Мне стоит теперь столь же подробно расписывать, почему я не обратился за помощью к вашему сержанту? — Нет, — только вспомнив эту необъяснимую, фанатическую преданность командиру Рико, покачал головой Ковальски. — Но почему вы… ты, — поправился он, рассудив, что для усыпления внимания будет лучше играть по задаваемым правилам, — решил, что я соглашусь? — А почему ты должен мне отказать? — вопросом на вопрос ответил Ганс. — Потому что ты наш враг! — возмутился мозг отряда тому, что его заставляют озвучивать такие смехотворно очевидные вещи. — Во-первых, не ваш, а вашего командира, — датчанин поднял свою ухоженную руку и отогнул указательный палец, — а во-вторых, я как раз последнее и хочу исправить! Я снова хочу стать его... — Он неопределённо пошевелил средним пальцем, подбирая слово. — Другом — почему бы и нет. — Так почему ты не занимаешься этим сам, не впутывая третьи лица? — резонно заметил Ковальски. — Я и займусь этим сам, — с неземным терпением пустился Ганс в повторные объяснения, — просто ты, так сказать, удобришь, взрыхлишь почву, на которой я буду высаживать семена дружбы, любви и мира. С твоим-то тонким складом ума, — из-под полуопущенных век Ганс осмотрел фигуру лейтенанта и остановился на его глазах, поблескивающих настороженностью, — проницательностью и незаурядной склонностью к аналитике… Поверь, Ковальски, я хорошо разбираюсь в людях и сразу замечаю, когда вижу похожих в этом на меня. Ты умеешь наблюдать и делать выводы, что и помогает тебе найти правильный подход к любому — иначе я просто не понимаю, как бы ты оказался так близко к моему сверхподозрительному лучшему врагу. Если не ты, то кто лучше справится с этой ролью? Всё ещё доминирующее над своей второй, слабовольной частью сознание Ковальски, конечно, понимало, что ему бесстыдно льстят. Но как изящно, с какими меткими тезисами и обоснованными аргументами… Голос Ганса, негромкий, хрипловатый, решительно странным для простых звуковых колебаний образом обволакивал, и его обладатель, смотрящий в упор, казался таким убедительным и всё прекрасно понимающим. Это было необыкновенное ощущение, в котором сознательно хотелось пойти на самообман: принять, что всё это — именно в такой степени — правда, всего на одну минуточку поплавать в упоительном признании… а потом, само собой, снова вернуться в трезвый и самокритичный рассудок. — Знаешь, это довольно необычно, что при всём при этом, при таком своём преимуществе, ты всё ещё остаешься верным и надёжным человеком, Ковальски, — продолжал тем временем этим убаюкивающим тревожные сигналы мозга голосом Ганс, наблюдая, как начинают расширяться зрачки у опьянённого учёного. — Я это вижу и понимаю, что иду очертя голову к тебе с таким предложением, но разве в нём есть что-то плохое с точки зрения морали или этики: в желании вернуть когда-то лучшего друга и до сих пор любимого человека? Разве кто-то может углядеть что-то предосудительное в твоём желании помочь этому свершиться? Он беспомощно собрал брови «домиком» и медленно развёл открытыми ладонями в стороны. — Ну… Очевидно, нет, — пробормотал Ковальски, не понимая, что он сам недавно находил в этом предосудительного. — Знаешь, Ковальски, что я думаю? Ты трудишься на своей работе во благо человечества, скрываясь в тени. Завидный альтруизм. Но мне кажется, что такой талант должен быть на виду, нельзя его запирать, хотя это, конечно, твой выбор, я могу его уважать. И всё-таки я убеждён, что человек рациональных прогрессивных взглядов и с деловой хваткой в придачу сочтёт, что труд во имя благого дела должен получить вознаграждение. Я понимаю, что ты сочетаешь в себе одновременно и те, и другие качества… И вряд ли известный профессионал в своём деле, объездивший полсвета, сможет достать для тебя, талантливого учёного, трудящегося под грозной и скупой для своих верных адептов буквой закона, сможет предложить тебе какую-то новейшую, уникальную, нестабильную научную вещичку. На последних словах Ганса глаза Ковальски словно вспыхнули. — Ты пытаешься меня подкупить, — почти прошептал он, но в голосе не было ни ни возмущения, ни изумления — больше это походило на констатацию неумолимого факта. — Ну что ты, — обворожительно улыбнулся датчанин, отпив уже остывший кофе, чтобы смочить горло, — я просто трезво оцениваю свои силы и потому даже не пытаюсь предложить тебе в обмен что-то, что сыграло бы решающую роль в реализации давно и трепетно обдумываемого проекта. — То есть, — медленно и с затаённым детским восторгом заговорил Ковальски, будто бы пробуя по отдельности на вкус каждое слово и обнаруживая доселе невиданные оттенки, — ты не сможешь достать для меня образец одного реактива, подпольно разрабатываемого под носом у купленных представителей властей? — Ни за что! — фальшиво ужаснувшись, всплеснул руками Ганс. — Мёртвое дело. — Так как я не соглашаюсь, ты всё равно не скажешь мне, за сколько времени ты гипотетически не смог бы достать его? — наклоняясь к столу, едва улыбнулся уголком губ учёный. — Мне не удалось бы это сделать, пока ты обрабатываешь Шкипера, — ответил Ганс с самым серьёзным выражением лица и прыгающими на дне глаз чертенятами, протягивая новоиспечённому не-сообщнику руку.