Дружеский яд и иммунное сопротивление

Рико смотрел на Ганса и угрожающе хмурился; Ганс смотрел на Рико и вызывающе скалился; Шкипер молча смотрел на этих двоих, а потом с завидным усердием пытался могучим лбом расколоть неподатливую подушку, которую исправно подкладывал ему лейтенант. — Кова-альски, — возопил Шкипер, отнимая лицо от махровой наволочки, — варианты! — Это может быть вам за Монте-Карло, за Манилу, за Эквадор или за того швейцара, которому вы во вторник отказали в чаевых, — с непроницаемым выражением лица отрапортовал Ковальски, приподняв одну страницу в блокноте и мельком на неё глянув, сверяясь. — Отставить жестокие каламбуры! — отрубил командир, и лейтенант честно осадил напрашивающуюся усмешку. — Я абсолютно серьёзно! — Посмотрите на это с другой стороны, Шкипер: приступы Рико — это единственный период времени, когда ваша трипанофобия берёт перерыв. Возможно, мы сможем извлечь из этого вторичную выгоду. — Если вы сейчас же не сожжёте ваш сборник «остроумных» колкостей и не ответите на поставленный вопрос серьёзно, то ближайший месяц свой стэндап вы будете репетировать в помещении общественного женского туалета Центрального парка с щёткой в зубах, — почти просвистел, угрожающе щурясь, командир. — Comprende?* — Так точно, сэр! — Ковальски буквально подскочил над стулом, на лету козыряя. — Итак, я сделаю вид, что я ничего сейчас не слышал и не видел с момента, как поднял голову. Ковальски, варианты! Ситуация, между делом, выходила за рамки незаурядности даже по меркам спецотряда «Пингвины». Шкипер держал пари, и самым примечательным было даже не то, что пари это с Гансом, а то, в чём пари заключалось: Ганс обязался убедить Шкипера в том, что изменился в лучшую сторону и действительно хочет мира. Во всяком случае, когда командующий офицер отряда дал добро, шокированы были все, и Ганс не в последнюю очередь. А к удивлению Ковальски примешивалось сыто клокочующее самодовольство: знания, почерпнутые из почитываемых на досуге учебников психологии, не могли бы найти лучшего применения на практике. «Ему было приятно видеть в Гансе союзника» и «ему приносит удовольствие наблюдать Шкипера деморализованным» — вероятность оказаться ложными у этих тезисов равна. Однако ко всем очевидным заранее проблемам от этого соглашения прибавилась та, которая сейчас стыдила Ковальски своей вопиющей очевидностью, а всего-то неделю назад не приходила и в голову: Рико ревновал, а Ганс, наплевав на всевозможные воззвания логики, его провоцировал. И делал это, надо сказать, виртуозно — не уличишь. А с учётом того, что по договорённости отлучить Ганса от какого-либо способа доказательства нельзя, находился тот на базе почти безвылазно. Неудивительно, что за одну только декаду атмосфера в доме накалилась, и изрядно. Разумеется, о роли саботажника в творящемся театре абсурда Ковальски знал один только Ганс, что было уже довольно резонной для лейтенанта причиной не колыхать излишне загустевающий теперь, как будто бы предгрозовой воздух. Учёный не имел конкретного представления о том, чем зарабатывает на жизнь Ганс. «Наёмник» звучит очень пространно. Однако датчанин обладал незаурядным актёрским талантом, и это сложно было оспорить. Всю степень его мастерства Ковальски стал понимать лишь сейчас, когда увидел, что под личиной весёлого дурачка, с глупыми и нередко пошлыми шутками, есть что-то другое, причём очень расчётливое и несомненно опасное. Также Ковальски сделал себе заметку, что должен быть сейчас очень осторожен, потому что наивная убеждённость в своём владении ситуацией в его ситуации может аукнуться очень болезненно. Этот момент прояснился ещё тогда, когда Ганс в первый раз ступил на базу «Пингвинов» не в качестве движущейся мишени для всех видов вооружения. По своей самонадеянности Ковальски решил что тут, на их территории, у датчанина нет другого выбора, кроме как смиренно играть по задаваемым хозяевами — а в данной игре Ковальски — правилам. В общем, оказалось, что Ганс в организме их команды — своего рода прион. И он очень быстро превращает всё чужое в своё родное, патогенное. Хотя, наверное, Ковальски действительно зарвался, когда попытался невзначай подколоть датчанина на тему его вольного стиля одежды. — О, смыслишь в стиле? — Ганс с видом полного одобрения закивал. — Впрочем, я и так вижу, что ты большой эстет. Такой, что, наверное, когда практикуешься с кожаной флейтой, тоже мизинчик отгибаешь? — Он посмотрел на свои ногти, потом — на Ковальски и манерно сверкнул улыбкой. В ответ повисло недоумённое молчание. Как ни странно, но первой шутка дошла до Рико. Он с чувством хлопнул Ковальски по плечу и совершенно радостно расхохотался. Должно быть, сработал эффект домино, потому что сразу же после этого проникся сутью пошлого подкола и учёный, и его лицо стремительно начало розоветь. — Неправда! — праведно возмутился он, но вышло это не столько невнушительно, сколько попросту жалко и унизительно визгливо. Ещё более сконфуженный от незадавшегося выпада, Ковальски набирал лицом цвет варёного рака с пущей интенсивностью. У Рико же это вызвало новый раскатистый взрыв хохота. Он добрался до Ганса и протянул ему руку для «верхнего пять». Тот своих рук из карманов не вынул, но удостоил подрывника выразительным взглядом, а потом перевёл его на Ковальски, который уже скрипел зубами, проклиная себя за то, что иногда просто не в силах держать рот на замке. — Проблемы с давлением в твоём-то возрасте? — с фальшивым насквозь участием осведомился датчанин и поцокал языком. — Плохо. Это ты тоже от командира утаиваешь? — А я не понял, — растерянно оглядывая присутствующих и волосками на коже ощущая повисшее напряжение, признался Рядовой. Ганс ответил снисходительным смешком, уже без сокрытия демонстрируя своё торжество, и вкрадчиво, даже как будто бы с покровительственным теплом обратился к учёному: — Не надо со мной воевать пытаться — воевалка не выросла. Расслабься, я пришёл с дружескими чувствами, как ты знаешь. Поэтому нам придётся дружить. С тех пор Ковальски остерегался всяких действий, которые шли вразрез с действиями «союзника». — На мой взгляд, наименее масштабный в плане предстоящих разрушений вариант — договориться с Гансом о незначительном пересмотрении условий пари. — Это не по правилам! — хлопнул в негодовании по столешнице ладонями Шкипер. — Подобное перебежничество неприемлемо! Что вы знаете о кодексе чести, Ковальски? Одно я могу сказать точно: пересмотр условий, на которые прежде сам дал согласие, туда не входит! Ещё — нашпиговывать слоновью ногу взрывчаткой, но сейчас не об этом. Ковальски сделал глубокий вдох, потирая переносицу, и начал считать в мыслях до десяти. Как его вообще угораздило оказаться под началом этого упёртого, твердолобого параноика? Его не берут ни пули, ни здравый смысл! Если бы Ковальски давали хоть по десять баксов каждый раз, когда он риторически взывает с этим вопросом ко Вселенной, он бы уже открыл собственную частную лабораторию и свалил бы от этих психов в обитель равноденствия и науки. Приступы Рико, во время которых он, технически говоря, «слетал с катушек», перестали быть чем-то неожиданным уже давно — сезонное обострение наступало осенью и весной примерно в одно и то же время, за ним исправно следовала ремиссия. Общими стараниями команды и самого Рико не в последнюю очередь выходили из расписания они крайне редко, и всё проходило относительно гладко. Но когда всё же случалось, чтобы Рико терял контроль над собой, а команда оказывалась к этому не готова… Ковальски потёр плечо, чувствуя неприятный укол куда-то в сплетение себялюбия и «себязначимости». Несмотря на все его старания, избавиться окончательно от шрама так и не удалось. И Рико пытался загладить вину. Учёного передёрнуло, и он неровно выдохнул: ну, плечевая артерия всё же не сонная… и на том спасибо. — Мы… мы можем провести профилактическую и немного по-занудному назидательную беседу, — возвращаясь от безрадостных размышлений, предложил он. — Профилактическую беседу? С Рико? — с неподражаемой интонацией переспросил Шкипер, выразительно разделяя слова. — Ковальски, позвольте мне не позволить вам затаскивать меня в дебри вашей научной фантастики. — Он показал на этих словах воздушные кавычки. — Учитывая то, что у Рико наблюдаются признаки отрицательной симптоматики рассеянного внимания, мы можем «переключить» его с Ганса на иной раздражитель. — Мне нужны конкретные примеры, Ковальски. — Например, нарядные работы. — Тот пожал плечами. Это был самый очевидный вариант. Настолько очевидный, что он должен быть очевиден даже Шкиперу, однако офицер продолжал строить из себя детёныша пингвина, которому папаша Ковальски обязан вкладывать полупереваренные умозаключения в раскрытый клювик. Нет, наверняка Шкипер видел себе ситуацию как-то иначе, но сегодня с утра учёный застал Рядового за просмотром передачи о животном мире, и теперь в его голове неискоренимо засел образ пухового комочка с миленьким клювиком и зычным командным голосом. Стараясь удержать на лице самое что ни на есть торжественно-серьёзное выражение, но уже чувствуя, как подрагивает нижнее веко, лейтенант продолжил: — Или, помните, мы устраивали День Добрых Дел? — Не напоминайте, — удручённо вздохнул Шкипер, потирая лицо ладонями. — Ну почему же: направить Рико выполнять мирные миссии вроде починки крыши или поливки клумб. — Вы действительно хотите мне сказать, что если мы в очередной разнесём львиную долю района, то в процессе её восстановления Рико и Ганс станут лучшими друзьями и проблема исчерпается? — Не понимаю, почему… — Это временные меры, Ковальски, а нам нужны перманентные! — «Перманентные»? — оживился учёный. — То есть вы полагаете, что Гансу и Рико всё же придётся мирно сосуществовать дольше, чем распространяются временные рамки пари? Шкипер замер, осознавая собственную реплику, и гневно тряхнул головой. — Так, Ковальски, не увиливайте от темы! И вообще, Ганс — всё ещё наш враг. Что я полагаю стопроцентно, так это то, что Рико — наша уверенность в том, что Ганс на базе всегда под присмотром. С какими бы там намерениями он это всё ни затеял, есть вещи, о которых он ни в одном из раскладов не должен узнать. — Резкий взмах руки в завершение рассёк воздух. — Например, о вашей коллекции напёрстков, символизирующих заповедники США? — не выдержал лейтенант (если у Шкипера снова начнётся его приступ паранойи с припевом «враги и предатели повсюду», то всё, абсолютно всё пойдёт прахом!) — Но ведь Ганс!.. — вспыхнул Ковальски, но тут же осёкся. — Что «но ведь Ганс»? — Шкипер мгновенно принял охотничью стойку. Не нужно было обладать незаурядными аналитическими способностями, чтобы понять: если Ганс начнёт тонуть, то топить он станет и сообщников, то бишь Ковальски в данном конкретном случае. Сам датчанин не потеряет ничего нового, а вот действия Ковальски даже самый лояльный судья истолкует как предательство. Штирлиц никогда не был так близок к провалу. — Но ведь Ганс — это не Рико, — бегло подбирая слова, заговорил учёный, — до него вполне можно донести мысль, что ему следует быть более осмотрительным… в достижении… вашего расположения. — Отлично, тогда вы и займётесь этим! — Я?! — Ковальски, которого даже бросило в жар от внеплановой импровизации, едва не выронил блокнот. — Но почему я? Это же ведь ваш заклятый враг, вы же сами это постоянно твердите, что у заклятых врагов дела только личные. Вот вы с ним и договаривайтесь. — Entendido**, — обречённо выдохнул Шкипер, понимая, что на свои же слова у него контраргументов нет.