Melancholy requiem

Сейчас. 04 ноября, 16:03 пополудни. Убежище «Тауэр», штат Джорджия.

- Доктор Хэвиголд, для меня большая честь встретиться с вами. - Ну что вы, дорогая, не стоит. Это я польщен тем, что вы откликнулись на мое сообщение и проявили интерес к результатам моей работы. Кстати, можно я буду называть вас Кейт? - Конечно. Вы готовы начать? - Да…. Хотя, подождите. Я просто хотел уточнить, пока мы не начали, может быть, вы хотите выпить? Чай? Кофе? Моя помощница все принесет. - Кофе, будьте добры. - Я так и думал, - Абрахам Хэвиголд, широко улыбаясь, смотрел на пустое кресло, стоящее перед ним, во всех красках представляя момент своего триумфа. «Старый, тщеславный болван, о чем ты только думаешь?» - наконец укорил он себя, и улыбка на его лице безвозвратно исчезла; он нахмурил лоб, от чего две продольные морщины над его бровями стали выглядеть более отчетливо: «Сосредоточься! Они придут с минуты на минуту!» Абрахам Хэвиголд был абсолютно один в стерильном, скромно обставленном кабинете. Это был человек внешности весьма заурядной: худой и высокий, темноволосый с проявляющейся сединой в районе висков и затылка; его измученное лицо, выражающее вид глубокой задумчивости, имело нездоровый оттенок, как результат усердной научной работы и мучавшей его бессонницы. Доктор Хэвиголд ждал появления журналистов и был очень встревожен. Коротая время ожидания, Абрахам сидел в своем любимом кресле с откидной спинкой и разрывался между желанием в сотый раз посмотреть на часы и такой же непреодолимой потребностью заглянуть в монитор компьютера, подключенного к камере видеонаблюдения; в нем отображалась небольшая комната, стены, пол и потолок которой были покрыты голубой плиткой; в центре стояла больничная кушетка с неподвижным человеком на ней. Доктор Хэвиголд послал сообщение в редакцию радионовостей еще с вечера вчерашнего дня, но не получил приглашения явиться в студию ни к утреннему, ни к полуденному эфиру. Он хотел отрепетировать речь и ответы на возможные вопросы, опасаясь того, что журналисты придут к нему сами и будут интервьюировать его в прямом эфире вечерних новостей. О том, что его сообщение могут проигнорировать, Абрахам даже не думал. Результат последнего эксперимента, поставленного им, казался ошеломляющим и должен был взбудоражить весь Тауэр, поставив его на уши. По крайней мере, собственное тщеславие твердило ему об этом. - Расскажите о вашем эксперименте. - С удовольствием, Кейт, - отвечая на заданный самим же собой вопрос, доктор Хэвиголд уперся в спинку стула и манерно закинул ногу за ногу, принимая, как ему казалось, непринужденный и важный вид. Он не знал, кого конкретно пришлют из редакции, но ему непременно хотелось, чтобы это была Кейт Кабана – женщина, которую он ни разу не видел, но в голос которой был тайно влюблен; она читала утренние и вечерние новости по понедельникам, пятницам и субботам, а Абрахам делал радио погромче всякий раз, когда слышал ее голос. – Пожалуй, стоит начать с того… Хэвиголд осекся. И действительно, с чего стоит начать? В своей борьбе за правду он намеревался рассказать о многом, но также обойти стороной некоторые события, в которых он и большинство коллег из его научного отдела участвовали по воле правительства. Он вздохнул, поняв, что сделать это будет непросто. Абрахам снял очки, протер толстые стекла тканью медицинского халата, и заглянул в монитор, заметно успокоившись, когда увиденное предстало перед его глазами без каких-либо изменений – подопытный #387, при жизни носивший имя Джозеф Ноттер, неподвижно лежал на кушетке, как и много часов до этого. - Похоже, мне удалось… - неуверенно продолжил он, но спустя несколько секунд внезапная решимость придала Абрахаму сил. – Нет! Совершенно точно! Я нашел способ сделать так, чтобы люди, умирая, не возвращались. Нет, опять не то… - вновь осекся он. В настоящем интервью ему следует быть поскромнее. Излишнюю самоуверенность никто не любит, по крайней мере, до тех пор, пока она не оправдается видимыми результатами. Абрахам добьется заслуженной славы. Обязательно! Но это произойдет не раньше, чем результат его эксперимента будет доказан и подтвердится на научном собрании. – Не думал, что рассказать об этом будет так сложно. В памяти все смешалось. И как же чертовски болит голова! Научный отдел, которым руководил доктор Хэвиголд, давно перестал считаться перспективным. Среди сотрудников лабораторного центра не было безумцев, желающих попасть туда по собственной воле. В распоряжении Абрахама имелось восемь человек: семеро ученых-вирусологов, двое из которых попали под его руководство сразу после прибытия из Вашингтона, и Стелла Вудлихштейн, бывшая студентка, некогда защитившая у него докторскую в области частной микробиологии, когда Хэвиголд еще преподавал в университете Синди-Спрингс. Для группы ученых был создан специальный фонд, символично названный «Надежда», предназначенный для инвесторов, желающих оказать финансовую помощь для более продуктивной работы в проводимых исследованиях. Но за полгода своего существования на счет фонда не поступило ни цента, и надежда, как иронично бы это не звучало, медленно ускользала от Абрахама. В лабораторном центре более ценными сотрудниками считались ученые-фармацевты, вирусологи, занимающиеся разработкой медицинских препаратов, направленных на своевременную диагностику и лечение существующих болезней; они создавали антибиотики и вакцины, стараясь предотвратить возможность эпидемии гриппа, туберкулеза, ветряной оспы, столбняка и дизентерии. В районах, где плотность населения достаточно высока, угрозой для жизни тысячи людей и всего города в целом может стать всего один человек, заболевший даже обычной простудой. Отдел Хэвиголда был создан для решения вопроса о вирусе AD-108-13. Еще два года назад штаб отдела включал в себя более полсотни человек, но спустя пятнадцать месяцев неудачных опытов и безрезультатных исследований люди стали уходить. В лабораторном центре коллеги часто подшучивали над Абрахамом и его людьми, называя их мечтателями. Изначально из Вашингтона пришла информация о том, что эпидемия вируса AD-108-13, истинной чумы двадцать первого века, была результатом атаки биологического оружия со стороны японцев. Конечно же, это было не так, но многие все равно продолжали верить в эту теорию, поскольку не могли ухватиться за другую. Что касается Абрахама, то чем больше он углублялся в этот вопрос, тем чаще приходил к выводу, что вирус слишком безупречен для того, чтобы быть созданным человеком. Вирус был идеален. Большая часть проводимых исследований не смогла показать ничего. Эксперимент H#387, в котором подопытного помещали в вакуумный аппарат на двадцать четыре часа, показал лишь то, что отсутствие кислорода только замедлят процесс жизнедеятельности у зараженных, но не прекращает его. Это ставило ученых в тупик: с одной стороны, подопытные руководствовались теми же органами чувств, что и живые люди; процесс аммонификации в первые месяцы после обращения имел общие черты с такими заболеваниями, как проказа и сифилис – в первую очередь разложению были подвержены мягкие ткани и кожный покров, но при этом не поддавались гниению внутренние органы, глаза и язык; с другой же стороны, их нельзя назвать «живыми», поскольку один только факт послесметрного обращения противоречит всем законам науки. Вследствие чего правительство перекрыло дополнительное финансирование для фонда «Надежда», созданного Хэвиголдом, отдавая предпочтение другим более перспективным отделам по научным исследованиям. Будучи недовольным подобным пренебрежением со стороны Тауэрских властей, Абрахам отправлял по два-три письма в неделю в инвестиционный фонд, надеясь на финансовую поддержку с его стороны. Итогом его упорства стало сообщение от высших инстанций, где ему ясно дали понять, что следующее его обращение к инвесторам будет равносильно принудительному расформированию отдела. Однако, где-то год назад, правительство Тауэра нашло должное применение и для бесперспективного отдела, которым руководил Абрахам. Это произошло в августе прошлого года, когда массовые забастовки рабочих грозили вылиться в настоящий бунт. Люди были недовольны условиями жизни и количеством часов изнуряющей обязательной работы, которой на то время было почти вдвое больше, и если бы не своевременная реакция властей, то неизвестно, какими бы могли быть последствия. Руководствуясь тем, что людям было необходимо на что-то отвлечься, отделу доктора Хэвиголда было поручено проафишировать новость о Бапси Паркинсон – выдуманной истории о девочке, умершей естественной смертью на сорок шестой день после своего обращения. Это была ложь во благо общества, в свое время перевернувшая с ног на голову весь Тауэр. Случай с Бапси Паркинсон оговаривался везде, где только можно, что значительно умалило угрозу надвигавшегося восстания – весть о том, что зараженные вирусом AD-108-13 могут быть живыми после своего обращения, вселила в людей надежду. - Что касается эксперимента, - Хэвиголд закрыл глаза, мысленно возвращая себя к заданному самому же себе вопросу. Несколько минут размышлений помогли ему подобрать нужные слова, и теперь он планировал говорить исключительно по существу, но от волнения мысли его сбивались. Нужно тщательно отрепетировать ответы. Журналисты могут прийти с минуты на минуту. – Мой отдел занимается изучением вируса AD-108-13. В течение двух лет одной из приоритетных задач была разработка вакцины, способной если уж не предотвратить послесмертное обращение испытуемых, то хотя бы научиться это самое обращение контролировать. В мае этого года мы добились первых результатов – нам удалось выявить вакцину, нормирующую время обращения с точности до минуты. Хочу сказать, что мы добились бы этого намного раньше, но, как вам известно, животные не подвергнуты влиянию вируса AD-108-13 и поэтому мы были лишены возможности проведения опытов, пока кто-нибудь из жителей Тауэра не даст свое письменное согласие на участие в эксперименте в качестве подопытного. Поскольку выявление результатов действия вакцины предполагало смерть для участников эксперимента, то вы можете догадаться, что желающих на эту роль у нас не было. Продвижения в области исследований мы получили совсем недавно, - и тут Хэвиголд замолчал, понимая, что желание углубиться в детали вынудит его упомянуть о некоторых подробностях, о которых говорить он не имел права. – Вот черт! Все это намного сложнее, чем я думал. Если он намеренно акцентирует внимание на трудностях в проведении исследований, то как он объяснит журналистам факт того, что опыты над людьми, в последствии, все же производились? Нет, лучше не рисковать и вовсе не говорить об этом. В городе итак шептались о том, что в здании лабораторного центра проводят эксперименты над заключенными. И в своем интервью Абрахам не хотел подтверждать, что эти слухи являются абсолютной правдой. Те, кто попадают в Тауэрскую тюрьму – уже не возвращаются. С тех пор, как правительство дало разрешение на использования заключенных в качестве подопытных, через руки Абрахама прошло пятьдесят четыре человека. Поначалу, убивать людей для него было дико, но он успокаивал себя, думая о том, что делает это ради науки. Жизни этих преступников помогли определить, что вирус можно контролировать – первый опыт, проведенный двадцать первого мая, выявил, что подопытные, которым вкололи экспериментальную вакцину за несколько недель до смерти, обращались в среднем на восемь минут позже, нежели остальные. В течение следующих трех месяцев вакцину пытались усовершенствовать и к семнадцатому сентября результат ее воздействия заметно прогрессировал – временная отметка отсрочки послесметрного обращения достигла двух часов и тринадцати минут. Однако, наиболее значимым был эксперимент, начало которого было поставлено две недели назад. Подопытный #387 - Джозеф Ноттер, попал в тюрьму за то, что избил свою беременную жену; от телесных потрясений у женщины случился выкидыш и она, не сумев преодолеть горечь потери, покончила с собой спустя несколько дней. Абрахаму не было жаль его. Подопытному вкололи вакцину и продержали в изоляторе одиннадцать суток; в четверг в восемь пятнадцать утра он был подвергнут эвтаназии и скончался спустя шесть минут – в восемь двадцать один. До сегодняшнего момента послесметрного обращения до сих пор не последовало. Джозеф Ноттер был мертв восемьдесят часов и двадцать четыре минуты. Подобный результат оказался неожиданным даже для самого Абрахама и посему отчаянно взволновал его. Как и многие люди, посвятившие всю свою жизнь усердной работе, тайно он давно обрек себя на успех и, едва добившись его, испугался того, что заслуженная слава обойдет его стороной. Он позвал журналистов, чтобы объявить о своем открытии всему городу, опасаясь того, что если не сделает этого до того, как об этом станет известно правительству, то может лишиться этого шанса на многие месяцы или даже годы. Но Хэвиголд смертельно хотел признания – прямо здесь и сейчас. Отчего же журналисты так медлят? Почему не идут? На часах было шестнадцать часов и тридцать семь минут пополудни, когда в дверь его кабинета постучали. - Войдите! – крикнул Абрахам. Рывком он поднялся с кресла и в суетливой спешке пригладил руками помятые полы своего халата. – Войдите! Когда дверь наконец-то отворилась, все мечты доктора Хэвиголда испарились безвозвратно. Он понял, что журналисты уже не придут.