Письма на телефон

— Чего молчишь? Светло-русые несколько дней немытые волосы вихрями спадали на плечи, карие глаза нервно поблескивали. Я подпер щеку кулаком. Константин закусил губу. — Я у-уже в-все ска-сказал, — заикаясь, произнес Рогачев. — Да, сказал ты немало, — согласился я, — но только правду ли? — Я его не у-убивал, — воскликнул Константин. — Но наркотики-то ты ему продавал? — сощурился я. — Отвечай! Продавал или нет? — Эт-это же не у-убийство? — нервно уточнил кареглазый. — Нет конечно, — пожал я плечами, скромно умалчивая, что статью 228 никто не отменял. — М-меня по-посадят? — заволновался Константин. — Орден дадут, — ухмыльнулся я. — Смотри, Константин, есть два варианта. Первый — ты выкладываешь мне всю правду, второй — садишься за решетку. О том, что решетку подразумевал и первый вариант, я не упомнил. Но Рогачев будто знал об этом, так яростно он замотал головой. — Ничего я не знаю! — решительно выкрикнул Константин. — А раньше вы заикались, — припомнил я. — Больше ни слова не скажу без своего адвоката! — взвизгнул Рогачев. — Позвоните ей немедленно! У вас нет ничего на меня! — Сегодня нет, а завтра два убийства, — философски изрек я, снимая трубку с рычага. — Какой номер у вашего адвоката? Константин слегка успокоился, убрал с лица мешавшие пряди и продиктовал номер. — Слушаю, — проворковала девушка на том конце провода. — Адвокатская контора «Право дело». — Пришлите адвоката для господина Рогачева Константина Альбертовича, — сухо приказал я. — Это из шестидесятого отдела полиции беспокоят. Передайте, что Константин Альбертович очень нервничает, пусть приезжает побыстрее. С громким стуком положив трубку на законное место, я сцепил руки и, прищурившись, взглянул на Рогачева. — Молчите? — уточнил я. — Молчу, — кивнул Константин. Дверь распахнулась через сорок минут с таким стуком, будто ее вышибли ногой. На пороге стояла решительная стройная дама, замотанная в шарф на манер француженок прошлого века. Дама стремительно сняла с носа темные очки. Я недоуменно покосился в окно: беспроглядная серость. — Я адвокат Константина Рогачева, — представилась дама, разматывая шарф. — Александра Ивановна Михайлова. По плечам рассыпались густые огненные волосы. Я мученически простонал. — Добрый день, Александра Ивановна, я лейтенант Зимин, не забыли еще? — попытался я изобразить на лице улыбку. — А, приятель моего сына… — небрежно протянула дама. Я подавился воздухом и захлебнулся эмоциями. — Мы не приятели, — только и сумел возразить я. — Ну, друг, если это так для вас важно, — отмахнулась Александра Ивановна, явно не намериваясь продолжить беседу на эту тему. — Лучше объясните мне, что с моим подзащитным? За что вы задержали Константина? Дверь с грохотом врезалась в стену. Я лениво повернул голову, уже привыкая к тому, что всем доставляет истинное наслаждение вламываться в мой кабинет. На этот раз дверь подверглась атаке коренастого и мускулистого Антона. — Ты один? — галантно осведомился Антон, приземляясь на стул, который я раздобыл в «Икее». — Очевидно, что если со мной в кабинете кто-то и был, то он испугался тебя и выпрыгнул в окно, — мрачно произнес я, понимая, что юмор мой далек от искрометного. — Ты просил покопаться в биографии Михайлова, — напомнил Антон. — Копается, Антош, Алиска в песочнице, а я тебя попросил выяснить детали его прошлого, — с укором поправил я. — Родился Александр в январе одна тысяча девятьсот девяносто пятого года, — принялся излагать Антон. — Отчество получил от матери Александры Ивановны Михайловой, то есть «Александрович» он. Личность отца неизвестна. Зная характер Александры Ивановны, могу с уверенностью сказать, что он точно не «капитан дальнего плаванья» и не «космонавт». У этой женщины с ее фантазией мог быть лишь «дрессировщик слонов из пекинского цирка». Ты спросишь, откуда я знаю ее? Эта весьма экстравагантная дама — адвокат. Пересекались с ней пару раз. Александр ходил в садик, кушал кашку и был примерным сыном. А вот со школой у него не заладилось. Пять лет отучился в лицее, потом перевелся в гимназию, откуда его через три месяца попросили. Остаток шестого класса проучился в школе с углубленным изучением немецкого. В седьмом классе неизвестно как попал в школу с биологическим уклоном. Восьмой и девятый класс посещал школу для детей с ослабленным здоровьем, так как поломал себе где-то позвоночник. Однако такие мелочи не сломили его боевой дух, и в девятый класс он вернулся в ту самую гимназию, из которой его некогда поперли. Правда, попал в параллельный класс, а не в тот, где учился когда-то. — Странно столько раз менять школу, — задумался я. — Это же очень много. Просто сам забирал документы? Безо всякой причины? — Из гимназии его исключили, — напомнил Антон. — А из остальных ушел, вроде как, добровольно. Хотя, на мой взгляд, это полная чушь. Не думаю, что Александра Ивановна позволила бы скакать сыну с места на место просто так. — Ты же выяснил причины? — улыбнулся я, прекрасно зная натуру приятеля. — Обижаешь, — хмыкнул Антон. — Александр — трудный подросток. Из-за его отношений с учителями, ему и приходилось постоянно менять образовательные учреждения. Это наиболее вероятная версия. Весной пытался кончить жизнь самоубийством. Стандартно: наглотался таблеток. Правда, не витаминок каких-нибудь, как девчонки любят, а капитальных таблеточек. Еле откачали дурака. Год назад привлекался за хранение наркотиков, но был спасен Александрой Ивановной. Больше ничего нарыть не удалось. — Спасибо, — коротко поблагодарил я. Я ехал к Михайлову, чтобы расставить все по своим местам. Этот мальчишка с огненными волосами не давал мне покоя. Его зеленые глаза выглядывали из-за всех трех папок с делами, будто дразня меня. Конфликтность, попытка суицида примерно в то время, когда он прекратил отношения с Олегом, хранение наркотиков. Все будто было против него, и все равно мне не казалось, что он убил Олега и Семена. Люцифер разливал чай по чашкам, руки его заметно подрагивали. — Чего ты трясешься? — не выдержал я. — Если вы насчет вчерашнего, то… — начал Александр. — Нет, я не насчет вчерашнего, — заверил я. Михайлов шумно втянул воздух и, оставив чайник, сел напротив меня. — Тогда насчет чего? — внимательно спросил рыжеволосый. — Давай поговорим о твоих школьных годах, — предложил я. — Конечно, тебе еще учиться, но можно уже кое-что понять. Напомни, сколько раз ты менял школу? — Какое это имеет значение? — нахмурился Люцифер. — Да вот, — уклончиво ответил я. — Шесть раз ты менял школу. Не скажешь, почему? — Захотелось, — огрызнулся Александр. — Ладно, — кивнул я. — Ты проходил по делу о хранении наркотиков. Их же нашли у тебя в квартире, так? Как они там оказались? Сами пришли? Или скажешь, что подбросили? — Не скажу, — покачал головой Михайлов. — Один человек попросил подержать у себя пару дней. И кто-то сразу же навел ментов на меня. Но это дело старое. Эти наркотики были у меня в квартире не дольше девяти часов. — Допустим, что ты не врешь, — глядя прямо ему в глаза, произнес я. — Что произошло этой весной? Из-за чего ты наглотался таблеток? Это из-за Русланова? — Каких таблеток? Вы о чем? — закричал Люцифер. — Не ломай комедию, — попросил я. — Я прекрасно осведомлен о том, что ты пытался кончить жизнь самоубийством. Хотя Алине говорил, что это не выход. А еще ты сказал, что расставание с Олегом пережил спокойно. Глотать таблетки — это спокойно? Ты мне врал! Врал! — перешел я на крик. — Я хочу тебе верить, понимаешь? Хочу! Но не могу! Солгавший однажды сделает это и во второй раз! — Чего вы от меня хотите, Игорь Алексеевич? — прошептал Александр. — Просто скажи мне правду наконец! — взорвался я. — В кои-то веке скажи все честно, не умалчивая. Как есть! Да я же знаю, что ты не виноват! А если и виноват, я тебе помогу! Просто расскажи мне все… Пожалуйста… — И как вы мне помочь собираетесь? — горько усмехнулся Михайлов. — Об этом не беспокойся, — сухо прокашлялся я, коря себя за болтливость. — Ну давай, рассказывай. И про школу рассказывай, и про наркотики, и про суицид неудавшийся. — Из первой школы я ушел, потому что понял, что ни разу не математик. А в средней школе уже шел упор на математику, занимались по усиленной программе. И мы с мамой решили, что мне нужно подыскать что-то более огуманитаренное. Из гимназии меня выгнали из-за «поведения, порочащего имя гимназии», — криво ухмыльнулся Александр, облокачиваясь на спинку стула. — Перешел в немецкую школу. Побыл немного фрицем и влюбился в учителя немецкого. Я пошел и признался ему в своих чувствах. Поступил я, конечно, по-идиотски. Немец, правда, оказался еще бόльшим придурком. Он начал постоянно высмеивать меня на уроках, делая мои чувства достоянием общественности. В общем, я перевелся опять. В биологической школе я стал встречаться с парнем, который был старше меня на два года. Ничего такого, просто гуляли, целовались и так далее. Он учился не со мной. Ребята из моей школы как-то узнали о том, что я гей и избили меня после уроков. Мне сломали позвоночник, но я бы не ушел из школы из-за этого. Дело было в том, что эти биологи не практиковали, как они выражаются, домашнее обучение. Я опять сменил школу. Полгода был на домашнем обучении, потом еще полтора был восстановительный период или что-то вроде того. В той школе была красота. Приходишь к третьему уроку, уходишь после пятого. Классы по десять-пятнадцать человек. Но мне нужно было сдавать экзамены, и я вернулся в гимназию. Меня туда с радостью приняли, несмотря на то, что сами выгнали. У них был недобор. Как видите, Игорь Алексеевич, ничего криминального нету. — А парень, из-за которого тебе сломали позвоночник? — напомнил я. — С ним что? Он куда исчез? Люцифер как-то странно посмотрел на меня и тут же отвел взгляд. Я понял, что отвечать на вопросы о нем он не собирается, и пожал плечами. Парень, в сущности, никакого значения не имел. — Про наркотики я уже говорил, — после небольшой паузы вновь заговорил Александр. — Ничего нового вы не услышите. А самоубийство… Мы тогда расстались с Олегом. Мне было тяжело, и я решил, что жить мне больше не стоит. — Глупо, — покачал я головой. — Глупо, — согласился Михайлов. — Но тогда мне почему-то казалось, что это единственное верное решение. Сейчас я понимаю, что это было ошибкой. Олега я не любил. И я уже говорил вам об этом. Я ни Олега, ни Сеню не любил. — А парня, из-за которого тебе сломали позвоночник? — не смог не напомнить я. — Я был в седьмом классе, — улыбнулся Люцифер уголками рта, — мне было четырнадцать лет. Какая любовь в четырнадцать лет, Игорь Алексеевич? — А чего вы с ним… — я запнулся, подыскивая слова, — перестали общаться? — Когда я лежал дома со сломанным позвоночником, он часто приходил навещать меня, — погрузился в воспоминания Александр. — Ложился рядом со мной и молчал. Я был ему благодарен, но потом понял, что его чувства ко мне, если они и были, сменились чувством вины. Чувством, в общем, неплохим, но с отношениями с четырнадцатилетним подростком мало совместимым. Я вам ответил на все вопросы. Я не лгал, и все, что я вам говорил, — правда. Я не причастен к убийству Мити, Сени и Олега. Я ничего не знал о том, что Сеня был наркоманом. И я никому ничего плохого не делал. — Я верю, — кивнул я, поднимаясь со стула. — Закрой за мной дверь. — И… Больше вы ничего обсудить не хотите? — тихо спросил Михайлов. — Нет. Люцифер кивнул и прошел в коридор. Я последовал за ним. В оглушительной тишине, что стояла в коридоре, я обулся, накинул ветровку и взял с вешалки зонт. Дождь на улице лил как из ведра, и хоть я и приехал на машине, но идти от парковки до подъезда и обратно под дождем мне совершенно не улыбалось. Ключ со скрипом повернулся в дверном замке. Затем еще раз. Длинные тонкие пальцы Люцифера с трудом справились с массивной задвижкой. Михайлов толкнул дверь плечом, открывая. — Всего доброго, — попрощался я, выходя за порог. — До свидания, — слабо кивнул Александр. Я нажал на кнопку вызова лифта. Дверь в квартиру рыжего мальчишки закрылась медленно, словно раздумывая, стоит ли ей это делать. Прошла целая минута, прежде чем, передо мной раскрылись двери лифта. Я вошел в кабину и нажал прозрачную кнопку с красовавшейся на ней единицей. На лестнице послышался шум открывающийся двери и шаги. Перед входом в лифт появился Александр. Я с недоумением посмотрел на него и уже собрался выйти из кабины, как он быстро произнес: — В одном я вам все-таки солгал. — Говори, — торопливо попросил я, лихорадочно пытаясь найти кнопку, которая позволила бы мне на какое-то время не дать дверям лифта захлопнуться. — Я знал его, — совсем тихо произнес Михайлов, и я его слова еле услышал. — Кого? — спросил я нетерпеливо. Кнопка, как назло, не обнаруживалась. — Вашего брата, — еще тише сказал Александр. Двери лифта захлопнулись. Кабина с глухим шумом рванула вниз.